<<
>>

Глава одиннадцатая. Капиталистическая цивилизация


Оставляя позади область чисто экономических рассуждений, мы переходим теперь к
культурному дополнению капиталистиче­ской экономики - к ее социопсихологической
надстройке, если нам угодно будет воспользоваться марксистской терминологией, -
и к тому менталитету, который характерен для капиталистического общества и в
особенности для буржуазного класса.
В самом сжатом виде наиболее существенные
факты можно изложить так.
Пятьдесят тысяч лет тому назад человек относился к опасностям и возможностям,
заключенным в окружающем мире, примерно так, как, по мнению некоторых
специалистов но истории древнего мира, социологов и этнографов, к ним относятся
представители современных первобытных племен [Исследования такого рода имеют
давнюю историю, однако я считаю, что начало нового их этапа следует вести от
работ Люсьена Леви-Брюля. См., в частности, его работы "F'onctions mentales dans
les societes inferieures" (1909) и "Le sumaturel et la nature dans la mentalite
primitive" (1931). Между позициями, которые он занимал в первой и во второй
книге, - дистанция огромного размера, и вехи проделанного пути прослеживаются в
"Mentalite primitive" (1921) и "L'ame primitive" (1927). Для нас авторитет
Леви-Брюля особенно ценен, поскольку он полностью разделяет наш тезис - на самом
деле, его работа им и открывается - о том, что "исполнительные" функции мышления
и менталитет человека определяются, по крайней мере частично, структу­рой того
общества, в рамках которого они развиваются. И совершенно несущественно, что в
случае Леви-Брюля этот принцип берет свое начало не от Маркса, а от Конта.]. Для
нас особенно важ­ны два элемента этой установки: 1) "коллективная" и
"аффективная" природа первобытного мыслительного процесса и 2) роль того, что я,
возможно, не совсем правильно буду называть "магией"; эти два элемента частично
пересекаются между собой. Под первым элементом я понимаю то, что в небольших и
недифференцирован­ных или слабо дифференцированных социальных группах
коллективные идеи овладевают индивидуальным разумом гораздо прочнее, чем это
происходит в больших и сложных группах, и что методы, на основе которых
первобытный человек делает выводы или принимает решения, применительно к нашей
задаче можно охарактеризовать от противного: их отличает несоблюдение того, что
мы называем логикой, и в частности требования непротиворечивости. Под вторым
элементом я понимаю опору на некоторую совокупность верований, которые, впрочем,
не вполне оторваны от жизненного опыта, - ведь никакая магия не переживет
непрерывной цепи неудач, - но включают в цепь наблюдаемых явлений та­кие
сущности или влияния, источником которых опыт не является [Один благожелательный
критик поспорил со мной из-за вышеприведенного пас­сажа, утверждая, что я никак
не мог иметь в виду того, что в нем написано, поскольку в этом случае я должен
был бы и "силу", с которой имеет дело физик, считать магией. Но именно это я и
имею в виду, если только мы не договорились считать, что термин сила" обозначает
просто произведение константы на вторую производную пути по времени.
См.
следующее через одно предложение в тексте.]. На сходство такого рода
мыслительного процесса с мышлением неврастеников указывал Г. Дромар (G. Dromar,
1911; особенно красноречив введенный им термин delire d'interpretation -
"горячка интерпретации") и 3. Фрейд (Totem und Tabu, 1913). Но отсюда вовсе не
следует, что это не свойственно мышлению нормального человека нашего времени.
Наоборот, любая политическая дискуссия наглядно демонстрирует, что немалая, а
судя по результатам - то и большая часть наших собственных мыслительных
процессов именно такой природой и обладает.
Таким образом, рациональное мышление или поведение и ра­ционалистическая
цивилизация вовсе не означают, что упомянутые критерии перестают действовать, а
означает лишь медленное, хотя и непрестанное, расширение того сектора
общественной жизни, в рамках которого отдельные люди или группы людей реагируют
на сложившиеся обстоятельства: во-первых, пытаясь в меру собственного разумения
по возможности обернуть эти обстоятельства себе на пользу; во-вторых, опираясь
при этом на те пра­вила непротиворечивости, которые мы именуем логикой; и
в-третьих, делая это исходя из постулатов, удовлетворяющих двум условиям: число
таких правил должно быть минимальным, и каж­дое из них должно в принципе
выражаться в терминах потенциального опыта [Эта кантианская формулировка выбрана
специально, чтобы заранее предупредить напрашивающиеся возражения.].
Все это, конечно, весьма абстрактно, но с точки зрения нашей задачи этого
достаточно. Впрочем, есть еще один момент, касающийся понятия рационалистических
цивилизаций, на котором я хотел бы здесь остановиться, поскольку в дальнейшем
мне придется на него ссылаться. Если привычка рационального анализа повседневных
ситуаций и привычка рационального поведения в этих ситуациях утвердилась
достаточно прочно, она оборачивается против коллективных идей, подвергает их
критике и в определенной мере "рационализирует" их, ставя такие вопросы: зачем
нужны короли и попы, десятина и собственность? Кстати, важно заметить, что, хотя
большинство из нас склонно считать, что подобная уста­новка есть признак более
"высокой ступени" умственного развития, подобное оценочное суждение не
обязательно и не во всех отношениях подтверждается практикой. Рационалистическая
установка может быть претворена в жизнь путем использования настолько
неадекватных методов и информации, что вызванные ею действия - и особенно
связанная с нею склонность к поиску радикальных решений - позднейшему
наблюдателю покажутся даже с чис­то интеллектуальной точки зрения низшими по
сравнению со склонностью избегать радикального вмешательства, связанной с
установкой, которая когда-то ассоциировалась с низким коэффици­ентом умственного
развития. Общественно-политическая мысль XVII и XVIII вв. во многом служит
наглядным подтверждением этой забытой истины. Не только по глубине социального
видения, но также и с точки зрения логического анализа позднейший
"кон­сервативный" контркритицизм, несомненно, представлял собой значительный шаг
вперед, хотя для авторов эпохи Просвещения его положения могли бы послужить лишь
поводом для насмешек.
Рациональная установка утвердилась, по-видимому, в первую очередь в силу
экономической необходимости; именно каждодневному решению экономических задач
обязано человечество как вид своей начальной подготовке в области рационального
мышления и поведения - не побоюсь сказать, что вся логика строится но образцу
экономических решений или, если воспользоваться моей любимой формулировкой, что
экономические образцы образуют' матрицу логики. Это представляется мне
правдоподобным по сле­дующей причине. Предположим, что некий "первобытный"
человек использует простейшую из всех машин, которую по достоинст­ву оценила
даже наша кузина - горилла, а именно - палку, и что эта палка у него в руках
сломалась. Если он будет пытаться попра­вить дело с помощью магического
заклинания, - например, бормотать: "Спрос и Предложение!" или "Планирование и
Контроль!", думая, что если повторить это заклинание ровно девять раз, то
обломки вновь срастутся, - значит, он находится во власти дорационального
мышления. Если он постарается найти наилучший способ соединить обломки или
просто возьмет новую палку, его поведение будет рациональным в нашем понимании.
Конечно, обе ус­тановки возможны. Но само собой разумеется, что в этом, как и в
любых других экономических действиях, бесполезность магических заклинаний будет
гораздо более очевидной, чем если бы эти заклинания имели целью добыть победу в
бою, принести счастье в любви или спять грех с души. Объясняется это неумолимой
опре­деленностью и тем преимущественно количественным характером, который
отличает экономическую область от всех других областей человеческой
деятельности, а возможно - и бесстрастным однообразием нескончаемого ритма
экономических потребностей и их удовлетворения. Как только рациональность входит
в привычку, она начинает распространяться под педагогическим влиянием
положительного опыта и на другие области, и там она также заставляет человека
открыть глаза на эту удивительную вещь - факт.
Этот процесс независим от каких бы то ни было конкретных форм, в том числе -
капиталистических, которые может при этом принимать экономическая деятельность.
То же можно сказать и о стремлении к наживе, и о преследовании собственных
интересов. Докапиталистический человек па самом деле был не меньший "хват", чем
человек капиталистический. Крепостные, например, или феодалы-военачальники тоже
утверждали свои интересы гру­бой силой, хотя о капитализме в те времена еще не
слыхали. Одна­ко капитализм развивает рациональность и добавляет к ней новую
грань, причем делает это двумя взаимосвязанными путями.
Во-первых, он возвышает денежную единицу, которая сама по себе изобретением
капитализма не является, до единицы учета. Иными словами, капиталистическая
практика превращает деньги в инструмент рациональной калькуляции прибыли и
издержек, над которой монументом высится бухгалтерский учет по методу двойной
записи [Этот момент подчеркивался, пожалуй, даже с излишним нажимом Зобастом
(Sombart). Двойная (итальянская) бухгалтерия - это последний шаг на долгом и
изну­рительном пути. Своим происхождением она обязана практике периодически
проводить инвентаризацию с подсчетом прибылей и убытков; см. Sapori A.
Bibliotеca Storica Toscana, VII, 1932. Трактат Луки Пачиоли о бухгалтерии (Luca
Pacioli, 1494) был важ­ной для своего времени вехой на этом пути. Для истории и
социологии государства весьма важным моментом является то, что рациональная
бухгалтерия проникла в практику управления государственным бюджетом только в
XVII в., но и это проникновение было весьма несовершенным и происходило в
примитивной форме "меркантилистской" бухгалтерии.]. Не углубляясь в этот вопрос,
заметим, что, изначально представляя собой продукт эволюции экономической
рациональности, расчет прибылей и издержек в свою очередь оказы­вает обратное
воздействие на эту рациональность; постепенно совершенствуясь и беря на
вооружение количественные категории, он мощно продвигает вперед логику
предпринимательства. И когда эта логика, метод или установка достигает
определенного уровня развития, или квалифицированности, применительно к
экономи­ческой области, она начинает распространяться дальше, подчиняя себе,
т.е. рационализируя, орудия труда человека и его представления, приемы
врачевания, картину мироздания, взгляды на жизнь - рационализируя все, включая
его идеалы красоты, спра­ведливости и духовные запросы.
В этой связи большое значение имеет тот факт, что современная
математически-экспериментальная наука развивалась в XV, XVI и XVII вв. не только
параллельно тому социальному процессу, который обычно именуется "становлением
капитализма", но также и за пределами твердыни схоластических учений, идя
наперекор их надменной враждебности. В XV в. математика занималась в ос­новном
вопросами коммерческой арифметики и архитектурными расчетами. У истоков
современной физики стояли утилитарные механические устройства, изобретенные
людьми ремесленного склада. Грубый индивидуализм Галилея был индивидуализмом
поднимающегося класса капиталистов. Профессия врача начала выделяться из ремесла
повитух и цирюльников. Художник, который одновременно выступал и как инженер, и
как предприниматель, - человеческий тип, вошедший в историю благодаря таким
личностям, как Да Винчи, Альберти, Челлини; даже Дюрер находил время
разрабатывать планы фортификационных сооруже­ний - лучше всего иллюстрирует мою
мысль. Подвергая все это анафеме, схоластические профессора из итальянских
университе­тов обнаруживали куда больший здравый смысл, чем принято счи­тать.
Дело было не в отдельных неортодоксальных утверждениях. Можно не сомневаться,
что всякий порядочный схоластик без особого труда смог бы так подчистить свои
трактаты, чтобы они полностью укладывались в систему Коперника. Но эти
профессора безошибочно уловили дух, питавший подобные свершения, - то был дух
рационального индивидуализма, дух, порождаемый становлением капитализма.
Во-вторых, становление капитализма сформировало не только особый склад ума,
характерный для современной науки, который предполагает постановку определенных
вопросов и использование определенных подходов к поиску ответов на эти вопросы,
оно создало также новых людей и новые средства. Разрушая феодальный уклад и
нарушая интеллектуальный покой феодального поместья и деревни (хотя, конечно,
для споров и распрей даже в монастырях поводов всегда хватало), и главное -
создавая социальное пространство для нового класса, который опирался на
индивидуальные достижения в экономической области, оно в свою очередь
при­влекало к этой области людей сильной воли и мощного интеллекта.
Докапиталистический уклад не оставлял простора для достиже­ний, которые
позволяли бы преодолевать классовые барьеры, т.е. давали бы возможность занять
социальное положение, сравнимое с тем, которое занимали представители правящих
классов. Это не означает, что возможность пробитая наверх вообще исключалась [Мы
склонны считать социальную структуру средневековья слишком статичной или
жесткой. На самом же деле в ней имела место непрерывная, выражаясь словами
Парето, circulation dеs aristocracies (ротация аристократии). Например, кланы,
составлявшие социальную верхушку в Х веке, к началу XVI века практически сошли
со сцены.]. Однако деятельность па поприще бизнеса, вообще говоря, счита­лась
занятием низших классов, - даже если речь шла о тех, кому удавалось пробиться к
вершине успеха в рамках ремесленных гильдий, - и не давала возможности вырваться
из своего сословия. Главные пути, обещавшие продвижение по социальной лестнице и
приличный достаток, пролегали через церковь - причем в средние века этот путь
был почти так же доступен, как и сейчас, - да, пожалуй, еще через канцелярии
крупных землевладельцев и воен­ную службу. Эти возможности были вполне доступны
всякому физически и психически здоровому человеку примерно до середины XII в.,
да и позже не были полностью перекрыты. Но лишь тогда, когда капиталистическое
предпринимательство - сперва в области торговли и финансов, затем в области
горнодобычи и, наконец, в промышленности - показало, какие оно сулит
перспективы, особо одаренные и дерзновенные личности стали наконец обращаться к
бизнесу, увидев в нем третий путь. Успех был скорым и впечатля­ющим, но то
общественное положение, которое он приносил, на первых порах вовсе не было столь
значительным, как принято считать. Если внимательно присмотреться к карьере
Якоба Фуггера, например, или Агостино Чиджи, нам не составит труда убедиться,
что они не оказывали никакого влияния на ту политику, которую проводил Карл V
или Лев X, и что те привилегии, которы­ми они пользовались, обошлись им недешево
[Семейство Медичи не является на самом деле исключением. Ведь хотя их богатство
помогло им приобрести контроль над Флорентийской республикой, именно этот
контроль, а не само по себе богатство объясняет ту роль, которую играла эта
семья. Во всяком случае, это единственная купеческая семья, которой удалось
встать вровень с верхушкой феодальной знати. Настоящие исключения мы находим
лишь там, где капиталистическая эволюция создала соответствующую среду или
полностью разрушила феодальный уклад - например, в Венеции и Нидерландах.]. Тем
не менее, предпринимательский успех оказался достаточно заманчивым, чтобы
привлечь в сферу бизнеса талантливейших людей из всех слоев общества, за
исключением разве что феодальной верхушки, а это породило дальнейший успех,
который добавил пару рационалистическому двигателю. Так что в этом смысле именно
капитализм - а не просто экономическая деятельность вообще - был в конечном
итоге движущей силой рационализации человеческого поведения.
И здесь мы наконец-то подходим к нашей непосредственной цели [Я называю эту цель
непосредственной, поскольку анализ, содержащийся на последних страницах,
пригодится нам также и для других нужд. На самом деле он имеет фундаментальное
значение для любого серьезного обсуждения этой великой темы - вопроса о
Капитализме и Социализме.], ради которой и велись все эти сложные, хотя и
недостаточно адекватные сложности вопроса рассуждения. Не только современ­ные
механизированные заводы и вся продукция, которую они вы­дают, не только
современная технология и экономическая органи­зация, но все характерные черты и
достижения современной циви­лизации являются прямо или косвенно продуктами
капиталисти­ческого процесса, и потому должны приниматься во внимание при
подведении баланса заслуг и пороков капитализма и вынесении приговора этому
строю.
В ряду этих достижений стоят и успехи рациональной науки, и длинный список ее
прикладных результатов. Самолеты, холодильники, телевидение и тому подобное
являются общепризнанными плодами экономики, ориентированной на извлечение
прибыли. Но и современная больница, хотя она, как правило, работает не ра­ди
прибыли, является, тем не менее, продуктом капитализма, и не только, повторяю,
потому, что капиталистический процесс создает для нее средства и стимулы, но
главным образом потому, что именно капиталистическая рациональность породила тот
склад ума, благодаря которому были созданы методы лечения, используемые в
современных больницах. И победы над раком, сифилисом и туберкулезом - пусть даже
не окончательные, пусть только маячащие на горизонте - должны но праву считаться
достижениями капитализма наравне с автомобилями, трубопроводами и бессемеровской
сталью. Если говорить о медицине, то за используемыми ею методами стоит
капиталистическая профессия, капиталистиче­ская как потому, что в значительной
мере медицина работает в ду­хе бизнеса, так и потому, что ее представители
являют собой сплав промышленной и коммерческой буржуазии. Но даже если бы это
было не так, современная медицина и гигиена все равно были бы побочными
продуктами капиталистического процесса, такими же, как и современная система
образования.
В том же ряду стоят и капиталистическое искусство, и капита­листический стиль
жизни. Рассмотрим только один пример - живопись; так будет короче, и к тому же в
этой области невежество мое все же не такое полное, как в других областях. Если
за начало отсчета новой эпохи взять фрески Капеллы дель Арена Джотто (хотя мне
кажется, что это не совсем верно) и затем провести линию (хотя подобная
"линейная" аргументация заслуживает всяческого осуждения) Джотто - Мазаччо - Да
Винчи - Микеланджело - Эль Греко, никакие ссылки на мистический пыл Эль Греко не
смогут опровергнуть мою мысль в глазах того, кто умеет видеть. А сомневающимся,
которым хотелось бы, так сказать, пощупать капи­талистическую рациональность
своими руками, предлагаем вспомнить об экспериментах Да Винчи. Если продолжить
эту ли­нию дальше (да, да, я все понимаю), мы завершили бы свой путь (возможно,
на последнем издыхании) где-то на противопоставле­нии Делакруа и Энгра. А дальше
все просто - Сезанн, Ван Гог, Пи­кассо или Матисс доведут дело до конца.
Экспрессионистское устранение объекта образует красивое логическое завершение.
История капиталистического романа (кульминацией которого является роман Гонкуров
- "запись документов") проиллюстрировала бы нашу мысль еще лучше. Впрочем, это и
так очевидно. Эволюцию капиталистического стиля жизни можно было бы с легкостью
- а возможно, и наиболее наглядно - проследить на примере эволюции современного
пиджачного костюма.
И наконец, существует еще все то, что можно объединить вок­руг гладстоновского
либерализма, поместив его в центр символи­ческой композиции. Термин
"индивидуалистическая демократия" подошел бы не хуже, а, возможно, и лучше,
поскольку мы хотели бы охватить им некоторые вещи, которые Гладстон не одобрил
бы, а также моральную и духовную установку, которую он сам, обитая в цитадели
веры, на самом деле ненавидел. На этом можно было бы поставить точку, если бы
литургия радикалов не состояла бы главным образом из цветистых отречений от
того, что я хотел бы ска­зать. Радикалы могут сколько угодно твердить, что
народные мас­сы вопиют о спасении от невыносимых мук и потрясают своими цепями в
темноте и отчаянии, но, конечно, никогда не было так много личной свободы духа и
тела для всех, никогда еще господст­вующий класс не проявлял такой готовности не
только мириться со своими смертельными врагами, но даже и финансировать их,
никогда не было столько живого сочувствия к подлинным и наду­манным страданиям,
столько готовности взять на себя тяжелую ношу, сколько в современном
капиталистическом обществе, и вся Демократия, какую только знало человечество,
если не считать демократии крестьянских общин, исторически возникла на заре как
современного, так и античного капитализма. Конечно, и здесь мож­но было бы при
желании привести множество исторических фактов, свидетельствующих об обратном, и
все подобные контраргументы были бы совершенно справедливы, но несущественны при
обсуждении современных условий и будущих альтернатив [Даже Маркс, во времена
которого подобные обвинения не казались столь абсурдными, как в наши дни, все же
считал, как видно, необходимым подкреплять свою позицию ссылками на условия,
которые уже тогда либо отошли, либо, несомненно, отходили в прошлое.]. Если мы
все же решимся пуститься в исторический экскурс, то многие из тех фактов,
которые радикальным критикам показались бы са­мыми подходящими для их цели,
часто будут выглядеть совсем иначе, если сравнивать их с соответствующими
фактами докапиталистической эпохи. И нельзя возразить, что "времена, мол, тогда
были другими", поскольку именно капиталистический процесс за­ставил их
измениться.
Здесь особо следует упомянуть два момента. Во-первых, как я уже говорил,
социальное законодательство или, в более общем смысле, институциональные
изменения на благо народных масс - это не просто нечто такое, что было навязано
капиталистическому обществу неизбежной необходимостью облегчить все более
углубляющиеся страдания бедняков; на самом деле, помимо повышения уровня жизни
масс благодаря своим побочным эффектам, ка­питалистический процесс обеспечил и
средства, и "волю" к достижению этих перемен. Слово, взятою в кавычки, требует
дальнейше­го объяснения, и объяснение это заключается в принципе распространения
рациональности. Капиталистический процесс рационализирует поведение и идеи и
благодаря этому изгоняет из наших голов как метафизические верования, так и
всякого рода мистические и романтические идеи. Это преобразует не только методы
достижения целей, но и сами эти конечные цели. "Свободомыслие", понимаемое как
материалистический монизм, атеизм и прагматическое восприятие земного мира
вытекают из этой рационалисти­ческой установки пусть не в силу логической
необходимости, но тем не менее совершенно естественным образом. С одной стороны,
наше врожденное чувство долга, лишенное своей традиционной основы,
сосредоточивается на утилитарных идеях о совершенствовании человечества,
которым, как ни странно, удастся противостоять натиску рационалистической
критики куда лучше, чем, ска­жем, идее богобоязненности. С другой стороны, та же
рационализaция душ срывает всю мишуру богоданности с сословных делений, а уж это
вкупе с типично капиталистическим преклонением перед Самосовершенствованием и
Служением - понимаемыми совершенно в ином смысле, чем тот, который обычно
вкладывали в эти слова средневековые рыцари, - формирует эту "волю" внутри
са­мой буржуазии. Феминизм, явление преимущественно капиталистическое,
иллюстрирует эту мысль еще более наглядно. Читатель, конечно, понимает, что все
эти тенденции следует понимать "объективно", и что поэтому никакие
антифеминистские или антиреформистские разговоры или даже временная оппозиция по
отношению к той или иной конкретной мере ничего не доказывают. Все эти вещи суть
симптомы тех самых тенденций, с которыми они якобы борются. Подробнее об этом мы
поговорим в следующих главах.
Во-вторых, капиталистическая цивилизация является рациона­листической и
"антигероической". Эти свойства, конечно, являются взаимосвязанными. Успех в
промышленности и торговле требует большой выносливости, и все же занятия
промышленной или торговой деятельностью по существу лишены рыцарской героики, -
здесь не скрещиваются мечи, негде проявить физическую удаль, нет возможности
врезаться на боевом коне в ряды врагов - пред­почтительно еретиков или
язычников, - и идеология, которая прославляет идею борьбы ради борьбы и победы
ради победы, по понятным причинам увядает в кабинетной тиши среди бесчисленных
столбцов цифр. Таким образом, промышленная и торговая буржуазия, владеющая
собственностью, на которую может поку­ситься разве только вор или сборщик
налогов, и не только не разде­ляющая, но прямо отвергающая воинственную
идеологию, которая идет вразрез с ее "рациональной" утилитарностью, в основе
своей миролюбива и склонна настаивать на применении этических принципов частной
жизни к международным отношениям. Правда, подобно некоторым другим принципам
капиталистической ци­вилизации, по в отличие от их большинства, пацифизм и
между­народная этика поддерживались также и в некапиталистических условиях, и
докапиталистическими институтами, например Рим­ской церковью в средние века. Тем
не менее, современный паци­физм и современная международная этика являются
продуктами капитализма.
Поскольку марксистская доктрина - в особенности неомарксистская доктрина, и даже
значительная часть несоциалистических учений - относится, как мы убедились в
первой части настоящей книги, к этому утверждению резко отрицательно[См.
обсуждение марксистской теории капитализма в гл. IV.], необходимо подчеркнуть,
что сказанное вовсе не отрицает того, что многие буржуа отчаянно боролись,
защищая свой дом и очаг, и что почти чисто буржуазные города-республики часто
становились агрессивными, когда это сулило выгоду, - вспомним, например, Афины
или Венецию, - а также того, что никакая буржуазия ни­когда не брезговала
военной добычей или расширением возможностей для торговли путем завоеваний и
никогда не противилась идеям воинствующего национализма, насаждаемым се
феодальными господами или вождями или пропагандируемым некими особо
заинтересованными группами. Все, что я хочу сказать, сводится к тому, что,
во-первых, подобные случаи капиталистической воинственности не объясняются, в
отличие от того, что утверждает но этому поводу марксизм, исключительно или
главным образом классовыми интересами или классовой расстановкой сил, которая
якобы систематически порождает капиталистические завоевательные войны;
во-вторых, имеется различие между тем, когда человек делает то, что он считает
основным делом своей жизни, к которому он готовит себя постоянно, которою
является для него мерилом личного успеха или неудачи, и тем, когда человек
занимается несвойственным ему делом, к которому не располагает ни его обычная
работа, ни его менталитет и успех в котором увеличивает престижность самой
небуржуазной из всех профессий; в-третьих, что это различие однозначно
свидетельствует, как в международных, так и во внутренних делах, против
использования военной си­лы и в пользу мирного урегулирования даже в тех
случаях, когда материальные выгоды склоняют чащу весов в пользу войны, что в
современных условиях, вообще говоря, не слишком вероятно. На самом деле, чем
более полно выражен капиталистический характер в структуре и менталитете нации,
тем более эта нация ми­ролюбива и тем более склонна задумываться о потерях,
которые несет с собой война. Продемонстрировать это на конкретных примерах вряд
ли возможно - слишком сложна природа сил, действующих в каждом отдельном случае,
и чтобы доказать это утверждение, нам потребовалось бы провести подробный
исторический ана­лиз. Но буржуазное отношение к военным (регулярным вооруженным
силам), характер буржуазных войн и методы их ведения, а также та готовность, с
которой в любом серьезном случае затяж­ных военных действий буржуазия
подчиняется небуржуазной власти, сами по себе являются убедительным
доказательством. Марксистская идея о том, что империализм является последней
ста­дией капиталистической эволюции, тем самым оказывается несостоятельной
совершенно независимо от чисто экономических возражений.
Но я не собираюсь делать тот вывод, который, но всей вероятности, ждет от меня
читатель. Иначе говоря, я не собираюсь просить его не увлекаться непроверенными
теориями, выдвигаемыми не­проверенными людьми, а лучше еще раз взглянуть на
внушительные экономические и еще более внушительные культурные дости­жения
капиталистического строя и на те необъятные перспективы, которые они сулят. Я не
собираюсь утверждать, что эти достиже­ния и эти перспективы уже сами по себе
есть достаточный аргу­мент в пользу того, чтобы дать капиталистическому процессу
возможность развиваться дальше и снять, так сказать, бремя нищеты с плеч
человечества.
В подобных призывах не было бы никакого смысла, даже если бы человечество
обладало такой же свободой выбора, какой обла­дает бизнесмен, решающий, какой
станок и у какого поставщика ему купить. Из тех фактов и отношений между
фактами, которые я пытался изложить, не вытекает никакого определенного
оценочного суждения. Что касается экономических достижений, то их нали­чие в
современном индустриальном обществе еще не означает, что люди стали "счастливее"
или "богаче", чем в условиях средневекового поместья или деревни. Что касается
культурных достижений, то можно соглашаться с каждым сказанным мною словом, но
все же всей душой ненавидеть эти достижения - за их утилитарность и массовое
разрушение заложенного в культуре смысла. Кроме того, как мне придется вновь
повторить, когда мы перейдем к обсуждению социалистической альтернативы, важно
учитывать не только эффективность капиталистического процесса с точки зрения
создания экономических и культурных ценностей, но и участь тех людей, которых
капитализм формирует, а затем броса­ет на произвол судьбы, предоставляя им
полную свободу бездарно проматывать свою жизнь. Есть радикалы, чьи обвинения в
адрес капиталистической цивилизации не имеют под собой никакой Другой опоры,
кроме глупости, невежества и безответственности их авторов, не способных или не
желающих понять самые очевидные вещи, не говоря уже о том, что за ними стоит.
Однако обвини­тельный вердикт капитализму может быть вынесен и на более вы­соком
уровне.
Впрочем, какими бы ни были ценностные суждения об эффективности капитализма -
положительными или отрицательными, - особого интереса они не представляют. Дело
в том, что человечество не свободно выбирать. И дело не только в том, что массы
не способны рационально сравнивать альтернативы и всегда при­нимают на веру то,
что им говорят. Тому существуют и гораздо более глубокие причины. Экономические
и социальные процессы развиваются по собственной инерции, и возникающие в
результате ситуации вынуждают отдельных людей и социальные группы вести себя
определенным образом, хотят они того или не хотят, - вы­нуждают, разумеется, не
путем лишения их свободы выбора, но пу­тем формирования менталитета,
ответственного за этот выбор, и путем сужения перечня возможностей, из которых
этот выбор осу­ществляется. Если квинтэссенция марксизма заключается именно в
этом, тогда нам всем придется признать себя марксистами. А раз так, то
эффективность капитализма вообще не играет роли, если речь идет о протезировании
будущего капиталистической циви­лизации. Ведь большинство цивилизаций исчезли,
так и не успев полностью реализовать свой потенциал. И я не собираюсь, ссыла­ясь
на эту эффективность, утверждать, что капиталистическое ин­термеццо скорее всего
будет иметь продолжение. На самом деле, я собираюсь сделать прямо
противоположный вывод.
<< | >>
Источник: Йозеф Шумпетер.. Капитализм, Социализм и Демократия: Пер. с англ. /Предисл. и общ. ред. В.С. Автономова. — М.: Экономика,1995. - 540 с.. 1995

Еще по теме Глава одиннадцатая. Капиталистическая цивилизация:

  1. Глава одиннадцатая. Капиталистическая цивилизация
  2. ДЕЛО «БЕЛЫХ РАБЫНЬ»
  3. Глава 1. Судьба Н. Я. Данилевского (школа жизни, наук и общений)
  4. Глава одиннадцатая РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК В XIX—XX Вв.
  5. Глава VI Взаимная помощь в средневековом городе (Продолжение)
  6. ДЕЛО «БЕЛЫХ РАБЫНЬ»