<<
>>

1. События в Англии и дух фабианства

В этих двух датах есть некий символический смысл. Год 1875-й стал свидетелем

рождения первой чисто социалистической партии, которая оказалась достаточно

влиятельной, чтобы стать признанным политическим фактором.

Это знаменательное

событие произошло в результате слияния двух немецких партий - группы Лассаля и

группы, основанной в 1869 г. Бебелем и Либкнехтом - и создания на их основе

Социал-демократической партии, которая хотя в то время и делала существенные

уступки лассальянству (Готская программа) [Главной идеей Лассаля была

организация рабочих в производительные ассоциации, поддерживаемые государством,

которые, по его мысли, должны были бы конкурировать и в конечном итоге

ликвидировать частную промышленность. Это настолько сильно отдаст утопизмом, что

отвращение Маркса нетрудно понять.], со временем приняла марксизм (Эрфуртская

программа 1891 г.) и медленно, но верно пробивала себе дорогу к тому завидному

положению, которое ей удалось занять к 1914 г. [В тот год она получила 110 из

397 мест в рейхстаге, причем благодаря неспособности буржуазных группировок

организовать массовые и однородные по своему составу партии, влияние социалистов

было даже большим, чем можно было бы заключить судя по этим цифрам.], когда в ее

судьбе, как и в судьбе всех социалистических партий, наступил критический

перелом. Прежде, чем мы попробуем объяснить, благодаря какому чуду марксистская

партия, которой даже не пришлось ради этого поступаться своими принципами, чуть

было не получила парламентское большинство, мы обратимся к опыту других стран, и

прежде всего к английскому социализму той эпохи, который при поверхностном

взгляде составляет резкий и поучительный контраст немецкому социализму.

Взглянув же чуть глубже, мы, разумеется, обнаружим весьма похожие социальные

процессы и как их следствие - весьма похожие рабочие движения.

Различия между

английскими и германскими социалистами в том, что касается общего тона,

идеологии и тактики, легко объяснимы. После того, как в 1834 г. Оуэновский

Великий национальный объединенный профсоюз [Owenite Grand National Consolidated

Trade Union] раскололся и чартизм пошел на убыль, лейбористское движение в

Англии более уже не вызывало открытой враждебности. Некоторые из его

экономических целей были поддержаны либералами, другие - консерваторами

[Особенно поражает возникновение пролейбористских установок в консервативном

лагере. С одной стороны, в качестве примера можно сослаться на группу,

возглавляемую лордом Эшли (Ashlcy), и на группу Молодая Англия" (тори-демократы

под предводительством Дизраэли).]. Законодательные акты, регламентирующие

деятельность профсоюзов (1871, 1875 и 1876 гг.), например, были приняты без

каких-либо проволочек, которые могли бы спровоцировать рабочий класс на борьбу.

Более того, битва за право представительства рабочего класса в парламенте велась

несоциалистическими группировками, а роль рабочих в ней сводилась лишь к

одобрительным и осуждающим выкрикам. Все это убедительно свидетельствует о

превосходных качествах английских рабочих. Впрочем, то же самое можно сказать и

о превосходных качествах английского политического общества. Доказав, что оно

способно избежать повторения Французской революции и устранить угрозу,

проистекающую от дороговизны хлеба, оно затем долго демонстрировало свою

способность держать под контролем социальные ситуации возрастающей сложности и

идти на уступки, не теряя лица, - сошлемся хотя бы на Закон о трудовых

конфликтах 1906 г. [Сегодня нам не так-то просто представить, какое ошеломляющее

впечатление произвела эта мера на людей, которые все еще верили в государство и

в правовую систему, построенную вокруг института частной собственности. Ведь

такие меры, как ослабление ответственности за сговор применительно к мирному

пикетированию, - что практически означало легализацию действий профсоюзов,

несущих в себе угрозу применения силы, - и освобождение профсоюзной кассы от

ответственности за приносимый ущерб,- что практически означало законодательно

признание того факта, что профсоюзы всегда правы, - фактически передавали

профсоюзам часть полномочий государства и ставили их в привилегированное

положение, чему не могло помешать формальное распространение освобождения от

ответственности за ущерб также и на работодателей.

Однако этот законодательный

акт был принят по результатам отчета, представленного Королевской комиссией 1903

г., когда у власти находилась консервативная партия, а консервативный лидер

(Бальфур) в своей речи при третьем чтении этого закона одобрил его, не выказывая

ни малейшего неудовольствия. Несомненно, такое отношение во многом объясняется

политической ситуацией, сложившейся в 1905 г., однако мое утверждение все равно

остается в силе.] Вследствие этого английскому пролетариату потребовалось больше

времени, чтобы выработать в себе "классовое сознание" и повторить путь, который

пришлось пройти Кейру Харди (Hardy), прежде чем он пришел к идее создания

Независимой рабочей партии Великобритании (1893). Однако подъем нового юнионизма

[Новый юнионизм означал распространение в середине 90-х годов XIX в. устойчивых

организаций, объединявших в своих рядах в основном лишь представителей

высококвалифицированных профессий и потому отличавшихся некоей клановой

гордостью и буржуазной респектабельностью (некоторые из лидеров 80-х годов, в

частности Кроуфорд (Crawiord), всячески подчеркивали ту пропасть, которая

отделяет уважаемых людей в тред-юнионах от пролетарских масс) и

противопоставлявших себя менее квалифицированным слоям, занимавшим более низкое

положение. Эти последние были куда менее уверены в своих способностях чего-то

для себя добиться и, следовательно, более восприимчивы к социалистической

пропаганде и тому ее тезису, что сами но себе забастовки - оружие ненадежное и

они должны сопровождаться политическими требованиями. Есть, таким образом,

прямая связь между сплочением более низких слоев трудящихся и переменой

отношения профсоюзов к политическим требованиям, с одной стороны, и к

социализму, с другой. Именно тогда - всего несколько лет спустя после всеобщей

забастовки докеров в 1889 г. - профсоюзные съезды начали принимать

социалистические резолюции] фактически ознаменовал собой наступление такого

положения вещей, которое мало чем отличалось от немецкого - разве что на словах.

Природа и степень подобных различий может быть продемонстрирована особенно

отчетливо на примере Фабианского общества, чьи идеи и методы в этом смысле

чрезвычайно характерны. Марксисты наверняка презрительно усмехнутся, поскольку

им это покажется чрезмерным преувеличением роли небольшой горстки интеллигентов,

которые просто не пожелали стать чем-то большим. На самом деле фабианство в

Англии или по крайней мере взгляды, которые оно выражало, играло не меньшую

роль, чем марксизм в Германии.

Фабианское общество возникло в 1883 г. и на протяжении всего рассматриваемого

здесь периода оставалось группировкой буржуазной интеллигенции [Эта группа,

численность которой никогда не превосходила 3-4 тыс. членов, на самом деле была

еще малочисленной, поскольку се активное ядро составляло не более 10-20

процентов. Ядро это было буржуазным как по происхождению, так и по установкам, а

также по тому, что большинство его членов были экономически независимы, по

крайней мере в том смысле, что все они имели хотя бы скромный, но постоянный

доход.]. Фабианство было вскормлено на идеях Бентама и Джеймса Милля и

продолжало их традицию. Его представители сулили человечеству точно такое же

радужное будущее, как и их предшественники - философские радикалы, и принялись

за дело рациональной реконструкции и усовершенствования общества в том же духе

практического прогрессизма.

Надо сказать, что фабианцы с величайшим уважением относились к фактам, не

останавливаясь даже перед проведением обширных исследований, чтобы эти факты

добыть, и если кого-то критиковали или предлагали какие-то меры, то позиция их

всегда была надежно аргументирована. Однако они совершенно некритично относились

к тем основам - культурным и экономическим, - на которых строились их

собственные цели. Цели свои они воспринимали как должное, что на самом деле

является лишь иным проявлением того, что, будучи добрыми англичанами, они и

самих себя воспринимали как должное.

Они не в состоянии были понять разницу

между трущобой и палатой лордов. Почему и то, и другое - "зло", ясно ведь

каждому, разве не так? А большее экономическое равенство, самоуправление в

Индии, профсоюзы и свободная торговля - это не менее неоспоримое "добро", и

никаких сомнений. Единственной их заботой было устранение зла и сохранение

добра, остальное представлялось им пустой тратой сил. Во всем этом сквозило

преданное служение государству и нетерпимость к иным взглядам на индивидуальные

или национальные ценности - здесь фабианцы, пожалуй, не уступали марксистам, - а

также мелкобуржуазное отвращение ко всему аристократическому, включая красоту.

Вначале за фабианцами не стояла никакая социальная сила. Они готовы были

убеждать всех, кто согласен был их слушать. Они выступали со своими речами и

перед рабочей, и перед буржуазной аудиторией. Полемизировали они весьма

талантливо и много. Они отстаивали или осуждали конкретные правительственные

меры, планы, законы. Однако главным средством завоевания авторитета были для них

связи с отдельными ключевыми фигурами, вернее - с людьми из окружения

политических, промышленных и рабочих лидеров. Их страна и их собственное

социальное и политическое положение в этой стране давали уникальную возможность

для установления и использования подобных контактов.

Английское политическое общество не торопилось выполнять советы посторонних,

однако в значительно большей степени, чем любое другое общество, оно готово было

эти советы выслушивать. А среди фабианцев были не только посторонние. Некоторым

из них удалось заручиться связями, сформированными еще в студенческих союзах и

общежитиях Оксфорда и Кембриджа. По своему моральному складу они не были

пришельцами с другой планеты. Большинство из них не были заклятыми врагами

существующего государственного порядка. Все они гораздо чаще подчеркивали свое

желание сотрудничать, чем враждебность.

Они вовсе не ставили своей задачей

создание партии и очень не любили фразеологию классовой борьбы и революции. Они

всегда предпочитали в чем-то помочь, а не быть помехой. И у них было что сказать

парламентариям и официальным лицам, которые часто были не прочь получить дельный

совет о том, что и как нужно делать. Сегодня каждый министр может получить любую

нужную ему информацию и советы любых специалистов непосредственно в стенах

своего министерства. В частности, ни один современный министр не испытывает

недостатка в статистических данных. Однако в 80-е и 90-е годы XIX в. все было

иначе. За редким исключением должностные лица любого ранга знали лишь то, что

соответствовало установившейся практике. Вне рамок сложившегося порядка

парламентарии, даже входящие в правящий кабинет, а уже тем более парламентарии,

в него не входящие, нередко испытывали большую нужду в информации и новых идеях,

особенно по вопросам "новых" социальных проблем. Группа, у которой в запасе

всегда имелись свежие факты и идеи и которая была рада подать их аккуратно

выложенными на блюдо и готовыми к употреблению министром финансов или другими

депутатами английского парламента, могла заведомо рассчитывать на благосклонный

прием (особенно через заднюю дверь). Государственные мужи не видели в этом

ничего зазорного. Более того, питая симпатию если не ко всем, то хотя бы к

ближайшим целям фабианцев, они позволяли им себя поучать. Фабианцев в свою

очередь также устраивала их роль неофициальных слуг народа. На самом деле она

устраивала их как нельзя лучше. Они не искали себе личной славы. Им нравилось

действовать за сценой. Работа через бюрократию, рост численности и могущества

которой они предвидели и одобряли, очень хорошо вписывалась в общую схему их

демократического государственного социализма.

Но, как спросил бы Маркс и как действительно спросила небольшая группа

английских марксистов (Демократическая федерация Гайндмана, основанная в 1881

г.), чем конкретно может похвастаться партия, имеющая подобные достижения, -

разве только тем, что она вступила в сговор с представителями буржуазных

интересов в политике? Как может такая партия называться социалистической, а если

допустить, что это все же так, то не был ли их социализм очередным вариантом

утопического социализма ( в вышеопределенном марксистском понимании)? Легко

представить себе, с каким отвращением относились друг к другу фабианцы и

марксисты и как гневно они осуждали иллюзии друг друга, хотя фабианцы обычно

старались избегать прямых дискуссий по основополагающим и тактическим вопросам

(а марксисты их, наоборот, просто обожали) и относились к этим марксистам с чуть

высокомерной симпатией. Тем не менее для непредвзятого наблюдателя не составит

труда ответить на эти вопросы.

В любое другое время социалистическое движение фабианского толка не смогло бы

ничего достичь, однако за три десятилетия, предшествовавшие 1914 г., оно

достигло очень многого, поскольку и обстановка, и настроения - все было готово

именно к подобной миссии, никак не менее и не более радикальной. Все, что

требовалось, чтобы превратить возможности в четкую политику, - это

сформулировать и организовать уже существующее общественное мнение, и эту миссию

фабианцы взяли на себя. Они были реформаторами. Дух эпохи сделал их

социалистами. Они были подлинными социалистами, поскольку они стремились

приблизить фундаментальную перестройку общества, которая в конечном итоге должна

была возложить заботу об экономике на государство. Они были

социалистами-волюнтаристами, и потому, появись они чуть раньше, они попали бы

под Марксово определение утопистов, но они твердо знали, чего хотели, и потому

никакие выводы из этого определения к их случаю не подходили. С их точки зрения,

было бы чистым безумием заранее тревожить буржуазию разговорами о революциях и

классовой борьбе. Всеми силами они хотели не допустить пробуждения классового

сознания, по крайней мере на первых порах, поскольку это сделало бы невозможным

мирное, но эффективное распространение их принципов по всем политическим и

административным органам буржуазного общества. Когда сложились подходящие

условия, они не колеблясь помогли появиться на свет Независимой лейбористской

партии, пошли на сотрудничество с Комитетом рабочих представителей (1900 г.),

помогли профсоюзам сделать первые шаги в политике, сформировали курс

Прогрессивной партии в Совете Лондонского округа, стали проповедовать сперва

муниципальный, затем общественный социализм, а вместе с ним и достоинства

советской системы.

Во всем этом, безусловно, прослеживается черта, которую легко подвергнуть

критике. Действительно, они не объявляли открытой войны в марксистском духе, не

кричали на всех углах о том, что они хотели бы сделать со своими противниками,

но они и ничего не предпринимали для их защиты. Другое критическое замечание,

которое могло бы быть выдвинуто против фабианцев их политическими противниками,

а именно, что благодаря своему образу действий они могут увязнуть еще на далеких

подступах к линии обороны капиталистической системы и никогда не довести дело до

великой схватки, не учитывает особенностей их установки. Они могли бы со своей

стороны возразить, что даже если на минуту допустить, что их наступление на

капиталистическую систему привело бы к достаточно глубоким преобразованиям в

рамках этого строя, но не разрушило сам строй, то и этим можно было бы

гордиться. А что касается схватки, то они заранее ответили своим революционно

настроенным критикам, исключительно удачно выбрав себе имя - они назывались в

честь римского полководца Фабия [Квинт Фабий Максим по прозвищу Кунктатор

(медлительный) (275-203 гг. до н.э.).], который хоть и действовал исключительно

осторожно, но сделал больше, чем любой из его пылких предшественников, чтобы

выгнать Ганнибала из Италии.

Таким образом, хотя можно с полным основанием утверждать, что как по вопросу о

классовой борьбе, так и по другим вопросам фабианство было прямой

противоположностью марксизму, с не меньшим основанием можно также утверждать,

что в некотором смысле фабианцы были более последовательными марксистами, чем

сам Маркс. Сосредоточение внимания на проблемах, лежащих в сфере практической

политики, движение вперед вместе с развитием общества и предоставление конечной

цели свободы осуществиться самой по себе - на самом деле такая установка лучше

согласуется с основами учения Маркса, чем та революционная идеология, которую он

на нее навесил. Твердая вера в неминуемую гибель капитализма, понимание того,

что уничтожение частной собственности - это медленный процесс, который имеет

тенденцию изменять позиции всех классов в обществе - в этих фундаментальных

вопросах Марксовой доктрины фабианцы заслуживают более высокой оценки, чем сам

Маркс.

<< | >>
Источник: Йозеф Шумпетер.. Капитализм, Социализм и Демократия: Пер. с англ. /Предисл. и общ. ред. В.С. Автономова. — М.: Экономика,1995. - 540 с.. 1995

Еще по теме 1. События в Англии и дух фабианства: