<<
>>

Диалог с предшественниками и современниками

Естественно, возникает вопрос, каковы источники эстетической философии Бахтина? Каковы его отношения с философской традицией и современной ему философской мыслью?

Диалог с кантианством.

В период формирования своих философских воззрений Бахтин находился под сильным влиянием Канта и неокантианства. Он Канта читал уже в юности, притом на языке оригинала. В Петербургском университете он слушал лекции кантианца А. И. Введенского и читал его труды, которые очень ценил.

Во время пребывания в Невеле и Витебске проводником некантианского воздействия на него был его друг М. И. Каган, который, как выше уже отмечалось, прошел неокантианскую школу в самом прямом смысле слова, будучи прямым учеником Г. Когена, Э. Касси- рера и П. Наторпа. Бахтин был участником «Кантовского семинара» и читал курс введения в философию, обращая главное внимание на неокантианство[455]. Вместе с тем в бахтинских рукописях первой половины 20-х гг. обнаруживается как влияние неокантианства, так и полемика с некоторыми его представителями, в частности с Риккертом. В то же время в этих трудах стиль изложения несет следы воздействия феноменологического направления, основанного Гуссерлем. Не вызывает сомнения, что сама ценностная проблематика заняла в твор- честве Бахтина столь значительное место благодаря его ориентации на неокантианство и феноменологию, хотя его собственная концепция ценности носит вполне оригинальный характер.

Отношение Бахтина к неокантианству и феноменологии можно определить важнейшим понятием его философии - диалог. И в разработке самого понятия «диалог» Бахтин вступал в диалогическое отношение со своими предшественниками. Это понятие возникло еще в античности и означало «разговор двух» (по-гречески dialogos - разговор, беседа). Бахтин знал и ценил капитальный труд о диалоге немецкого филолога Рудольфа Гирцеля. Знаком он был и со знаменитым произведением Мартина Бубера «Я и Ты» (1923) (в 1930 г.

было опубликовано его произведение «Диалог») и трудами других зарубежных исследователей проблемы диалога. Но Бахтин, учившийся в Петербургском университете, не мог не знать одной из важнейших проблем, вставшей перед русскими кантианцами - А. И. Введенским и И. И. Лапшиным, - как возможно постижение «чужого Я» (И. И. Лапшин в 1910 г. выпустил книгу «Проблема «чужого Я» в новейшей философии», а в 1914 г. публикует обширную статью «О перевоплощаемости в художественном творчестве», переизданную в 1922 г., в которой проблема «чужого Я» ставится на материале художественного творчества). В рукописи «Автор и герой в эстетической деятельности» Бахтин вспоминает вопрос, поставленный Н. О. Лосским, которого он знал по Петербургскому университету: «Возможно ли непосредственное переживание чужой душевной жизни» (ЭСТ, 56)[456]. Бахтин не повторяет какую-либо концепцию бытия и диалога в зарубежной и русской философии, но вступает с ними в диалогическое отношение, создавая свою философию универсального диалога.

Диалог с диалектикой. Находится Бахтин в диалогическом отношении и с таким важным течением мировой философской мысли, как диалектика. Известно, что слова «диалог» и «диалектика» родственны. «Диалектика» происходит от греческого слова dialegomai - веду беседу, рассуждаю - и первоначально означало искусство вести беседу, т. е. диалог. По мнению Бахтина, «диалектика родилась из диалога, чтобы снова вернуться к диалогу на высшем уровне (диалогу личностей)». С его точки зрения, «диалектика - абстрактный продукт диалога» (ЭСТ, 364, 318). В его записях начала 70-х гг. можно прочесть: «Диалог и диалектика. В диалоге снимаются голоса (раздел голосов), снимаются интонации (эмоционально-личностные), из живых слов и реплик вылущиваются абстрактные понятия и суждения, все втискивается в одно абстрактное сознание - и так получается диалектика» (ЭСТ, 352).

Поэтому Бахтин считал, что диалектика, в отличие от диалога, монологична. По его определению, «монолог как речь, никому не адресованная и не предполагающая ответа».

Правда, «возможны разные степени монологичности» (ЭСТ, 296). Но все же различие монолога от диалога для Бахтина принципиально: «Диалог обнимает lt;?gt; высказывания по крайней мере двух субъектов, но связанных между собой диалогическими отношениями, знающих друг о друге, отвечающих друг другу, и эта связь (отношение друг к другу) отражается в каждой реплике диалога, определяет реплику» (т. 5, с. 209-210). В то время как «монологизм в пределе отрицает наличие вне себя другого равноправного и ответно-равноправного сознания, другого равноправного «я» («ты»). При монологическом подходе (в предельном или чистом виде) «другой» всецело остается только объектом сознания, а не другим сознанием. От него не ждут такого ответа, который мог бы все изменить в мире моего сознания. Монолог завершен и глух к чужому ответу, не ждет его и не признает за ним решающей силы. Монолог обходится без другого и потому в какой-то мере овеществляет всю действительность. Монолог претендует быть последним словом. Он закрывает изображенный мир и изображенных людей» (т. 5, с. 350-351).

Монологизм - это, по Бахтину, «первородный грех» диалектики, и он его обнаруживает в учении крупнейшего диалектика Нового времени - у Гегеля. В книге о Достоевском Бахтин противопоставляет его диалогический полифонизм гегелевской диалектике: «...Ни в одном из романов Достоевского нет диалектического становления единого духа...» (ППД, 35). «Монологическая диалектика Гегеля», по убеждению Бахтина, превращает «диалог в один сплошной текст», стирает «говорящих субъектов» (ЭСТ, 364). По воспоминанию его собеседника, Бахтин говорил в 1971 г.: «Диалектика гегелевского типа- ведь это обман. Тезис не знает, что его снимает антитезис, а дурак- синтез не знает, что в нем снято»[457].

Следует сказать, что при всей четкости отношения Бахтина к диалектике, главным образом в ее гегелевском варианте, эта проблема им обстоятельно не исследована. Диалектика в античном смысле действительно ведет свое происхождение от диалога потому, что сам диалог носит диалектический характер.

Центральное понятие диалектики - это противоречие. Диалог и представляет собой комплекс различных противоречий между субъектами. Диалектика почерпнула саму идею противоречия из диалога и вынесла ее за пределы взаимоотношения двух субъектов в развитие объективного мира, как бы его ни понимать. Поэтому объективная диалектика отнюдь не «монологична». Если угодно, она всецело «диалогична», потому что со' Бочаров С. Г. Об одном разговоре и вокруг него // Новое литературное обозрение. 1993. № 2. С. 88.

ткана из противоречий. Монологичным может быть то или иное изложение диалектики. Монологичным может быть изложение любой философии, в том числе и философии диалога.

Возможно, что вульгарное толкование диалектики было одним из оснований отрицательного отношения к ней Бахтина. Но русская мысль дает многие примеры положительного отношения к диалектике в ее исторически разнообразных проявлениях'. По нашему мнению, диалогическая философия Бахтина, вне зависимости от его собственной трактовки диалектики, насыщена подлинной диалектикой. В высшей степени диалектическим является само его рассуждение о том, что «диалектика родилась из диалога, чтобы снова вернуться к диалогу на высшем уровне (диалогу личностей)» (ЭСТ, 364). Разве это не превосходный образец диалектического мышления, фиксирующего переход «тезиса» в «антитезис», а затем - в «синтез» в порядке «отрицания отрицания»! Бахтин в своей философии диалога действительно показал, как диалектика снова вернулась «к диалогу на высшем уровне», не только не перестав быть диалектикой, но став диалектикой высшего уровня в диалогическом общении личностей.

Диалог с марксизмом. Немалый интерес представляет отношение Бахтина к марксизму. В рукописях первой половины 20-х гг. нет никаких следов влияния марксизма на Бахтина, хотя он и упоминает «исторический материализм» (ФП, 96).

Во второй половине 20-х гг. ситуация несколько изменилась. Одна за другой появляются книги, в качестве авторов которых указаны друзья-единомышленники Бахтина: «Фрейдизм.

Критический очерк»
  1. и «Марксизм и философия языка» (1929) Валентина Николаевича Волошинова (1895-1936), а также «Формальный метод в литературоведении. Критическое введение в социологическую поэтику»
  2. Павла Николаевича Медведева (1891-1937).

В бахтинологии не прекращаются споры о том, кто является действительным автором этих книг. Одни полагают, что они написаны самим Бахтиным, а указанные на титульных листах авторы - это только его «маски». Другие же считают, что Бахтин принимал лишь участие в работе над этими книгами и их авторов нельзя представлять в качестве марионеток. Нам представляется более убедительной вторая точка зрения, которой соответствуют и слова самого Бахтина в его письме от 10 января 1961 г.: «Книги «Формальный метод» и «Марксизм и философия языка» мне очень хорошо известны. В. Н. Воло- шинов и П. Н. Медведев - мои покойные друзья; в период создания этих книг мы работали в самом тесном творческом контакте. Более того, в основу этих книг и моей работы о Достоевском положена общая концепция языка и речевого произведения... Должен заметить, что наличие общей концепции и контакта в работе не снижает самостоятельности и оригинальности каждой из этих книг»1.

Интересующая нас в этой связи проблема состоит в том, что отмеченные книги носят марксистский характер, что соответствует марксистской убежденности В. Н. Волошинова и П. Н. Медведева. Притом это марксизм не чисто словесный и «маскировочный», что можно было бы объяснить условиями издания этих книг в конце 20-х гг. Так, в книге о фрейдизме подвергаются аргументированной критике попытки некоторых марксистов соединить марксизм и психоанализ - «плоть от плоти, кровь от крови разлагающейся буржуазной идеологии» и содержится претензия на правильность «данной нами марксистской оценки этого учения»[458]. О марксистской направленности другой книги В. Н. Волошинова «Марксизм и философия языка» само за себя говорит ее наименование. Критика формализма в книге «Формальный метод в литературоведении.

Критическое введение в социологическую поэтику» также дается с позиций марксистского литературоведения, притом порицаются «некоторые марксисты» за компромисс, выражающийся в полупризнании формализма2.

Правда, в книге самого Бахтина «Проблемы творчества Достоевского» марксистская позиция не прокламируется, хотя в первом ее издании было заявлено «убеждение, что всякое литературное произведение внутренне, имманентно социологично. В нем скрещиваются живые социальные силы, каждый элемент его формы пронизан живыми социальными оценками»[459]. В протоколе же его первого допроса в ОГПУ в декабре 1928 г. в графе «Политические убеждения» было записано: «марксист-революционист, лоялен к советской власти. Религиозен»[460]. Нельзя, на наш взгляд, предположить, что Бахтин назвал себя «марксистом», стремясь показать свою мировоззренческую лояльность. В таком случае он бы не демонстрировал свою религиозность. Трудно сказать, что имелось в виду под словами «мар- ксист-революционист». Но, вероятно, он хотел подчеркнуть свое отличие от расхожего марксизма, в том числе и официального марксизма (в 20-е гг. в литературоведении и искусствознании господствовала упрощенно-примитивная версия марксизма в виде вульгарной со- циологии и не все взгляды «присяжных» марксистов ему представлялись правильными даже с действительно марксистской точки зрения в его понимании).

Вместе с тем, по свидетельству С. Г. Бочарова, в июне 1961 г. Бахтин говорил, что он «не марксист». А на вопрос, заданный в 1974 г.: «Может быть, вы увлекались какое-то время марксизмом?» - ответ последовал категорический: «Нет, никогда. Интересовался, как и многим другим - фрейдизмом, даже спиритизмом. Но марксистом никогда не был ни в какой мере»[461]. Этому заявлению не противоречит, разумеется, обращение к работам создателей марксизма в диссертации о Рабле, ряде докладов и т. д. (см. т. 5, с. 560, 565, 575).

Как же совместить авторское участие Бахтина в марксистских книгах о Фрейде, о философии языка, о формальном методе в литературоведении с его же прямым отмежевыванием от марксизма? Существует такая версия ответа на этот вопрос: Бахтин-де в этих книгах, карнавально играя, перевоплотился в марксиста, не будучи им ни в коей мере. Нам представляется, что более убедительным, чем эта маскарадная концепция, является предположение о том, что Бахтин здесь, как и в других своих трудах, вступил в диалог с марксизмом.

Для него марксизм, по его же словам, был «хорошим врагом», который лучше «плохого соратника»[462]. Не будучи марксистом, Бахтин отличал вульгаризаторов-марксистов от аутентичного марксизма, который представляет собой великое достижение человеческой мысли. В бахтинских рукописях и заметках для себя содержатся нечастые, но вполне уважительные ссылки на Маркса по проблемам языка и античного искусства, на его «Экономическо-философские рукописи 1844 года» (см., например, ЭСТ, 306, 316; см. т. 5, с. 304, 338, 345). В «Немецкой идеологии» Маркса и Энгельса Бахтин даже обнаружил «диалогическую формулу» (т. 5, с. 213). Как для марксизма, так и для Бахтина существенное значение имел принцип историзма («историческое время») и невульгарный социологизм. Но для Бахтина был неприемлем «монологизм» марксизма.

Диалог с формальной школой. «Хорошим врагом» была для Бахтина и формальная школа, что прямо отмечается в конце книги «Формальный метод в литературоведении». В полемике с формальной школой формировалась сама эстетика Бахтина. В противоположность формалистам, противопоставлявшим искусство жизни, уже в первой опубликованной статье Бахтина «Искусство и ответственность» (1919) провозглашается взаимоответственность жизни и искусства (ЭСТ, 3-4). Неприемлемо было для Бахтина отвержение сторонниками ОПОЯЗа какого бы то ни было философского миропонимания и философской эстетики. В посмертно опубликованных трудах «Автор и герой в эстетической деятельности» (середина 20-х гг.), «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве» (1924) Бахтин критикует теорию искусства формальной школы, которую он называет «материальной эстетикой», прежде всего за игнорирование ценностной природы художественного творчества и специфики эстетического мироотношения. Поэтому, по его мнению, «материальная эстетика не способна обосновать художественной формы»[463]. У сторонников «русского формального метода» «композиционные и жанровые формы стремятся поглотить весь эстетический объект» (ЛКС, 40). Бахтин решительно возражает против утверждения формалистов, по которому само содержание является «моментом формы». Он исходит, по сути дела, из диалектического положения о том, что несуразно «оставлять термин «форма» при совершенном отрицании содержания, ибо форма есть понятие коррелятивное содержанию, которое именно не есть форма» (ЛКС, 53).

«Материальная эстетика» «никогда не имеет дела с эстетическим объектом». Она «не способна объяснить эстетическое видение вне искусства: эстетическое созерцание природы, эстетические моменты в мифе, мировоззрении...» (ЛКС, 37, 41). А без этого нельзя постигнуть и художественное творчество, поскольку «действительно, жизнь находится не только вне искусства, но и в нем, внутри его, во всей полноте своей ценностной весомости: социальной, политической, познавательной и иной» (ЛКС, 48).

В книге П. Н. Медведева «Формальный метод в литературоведении», участие Бахтина в написании которой несомненно, дальше развиваются и обосновываются основные принципы критики формальной школы, выдвинутые в его рукописях первой половины 20-х гг. Вместе с тем в «Заключении» книги отмечалось: «Формализм в общем сыграл плодотворную роль. Он сумел поставить на очередь существеннейшие проблемы литературной науки и поставить настолько остро, что теперь обойти и игнорировать их уже нельзя. Пусть он их не разрешил. Но самые ошибки, смелость и последовательность этих ошибок тем более сосредотачивают внимание на поставленных проблемах». И далее: «Мы полагаем, что и марксистская наука должна быть благодарной формалистам, благодарной за то, что их теория может стать объектом серьезной критики, в процессе которой могут уясниться и должны окрепнуть основы марксистского литературоведения. Всякая молодая наука - а марксистское литературоведение очень молодо - гораздо выше должна ценить хорошего врага, нежели плохого соратника»[464].

В книге же П. Н. Медведева «Формализм и формалисты» (1934), написанной без участия Бахтина, критика формализма и формалистов осуществлялась не только в грубой форме, но и с отбрасыванием всех их действительных достижений. Вот слова из «Общих выводов» этой книги: «Если история формализма закончилась, если формализм разложился и выродился, то далеко не окончились попытки гальванизировать его труп. Трупный же яд, как известно, особенно ядовит».

В конце своей жизни Бахтин дает оценку формализма, близкую той, которая содержится в книге «Формальный метод в литературоведении»: «Мое отношение к формализму: разное понимание специ- фикаторства; игнорирование содержания приводит к «материальной эстетике» (критика ее в статье 1924 г.); не «делание», а творчество (из материала получается только «изделие»); непонимание историчности и смены (механистическое восприятие смены). Положительное значение формализма (новые проблемы и новые стороны искусства); новое всегда на ранних, наиболее творческих этапах своего развития принимает односторонние и крайние формы» (ЭСТ, 372).

Аналогично отношение Бахтина к структурализму. Он «против замыкания в текст». По его суждению, в структурализме осуществляется «последовательная формализация и деперсонализация: все отношения носят логический (в широком смысле слова) характер». Но в то же время он констатирует «высокие оценки структурализма». «Я же во всем слышу голоса и диалогические отношения между ними. Принцип дополнительности я также воспринимаю диалогически», - формулирует он свою собственную позицию (ЭСТ, 372). Диалогическая позиция Бахтина позволила в дальнейшем прийти к определенному синтезу между его эстетической философией и тем, что он назвал «структурализмом», - исследованиями так называемой «Тар- туско-Московской школы в литературоведении»[465].

Полифонический плюрализм

Нельзя забывать, что критический диалог Бахтина с формальной школой и другими направлениями в эстетике и литературоведении не был самоцельным. В процессе его у него вырабатывалась собственная эстетическая теория, в основе которой было ценностное понимание эстетического отношения человека к миру и ценностная природа самого искусства. Обстоятельства сложились парадоксальным образом так, что возрождение теории ценности, в том числе и в эстетике, осуществилось в середине 50-х гг. без Бахтина, теоретико-ценностные воззрения которого стали известны лишь в конце 70 - начале 80-х гг. Бахтин, таким образом, предвосхитил то развитие эстетики и филосо- фии, которое у нас свершилось спустя три десятка лет, после его раздумий и исканий. Но изучение бахтинских трудов, как оказалось, имеет не только исторический интерес. Оно составляет важную часть современного развития эстетической и - шире - философской мысли.

Философия Бахтина, которая возникла и развивалась в диалоге со многими течениями как зарубежной, так и русской философской мысли и которую нельзя свести ни к одному из них, представляет собой, по нашему мнению, определенный вид системного плюрализма. В основе же этой системности лежит идея диалогических отношений.

Идея диалогических отношений в современном мире имеет важнейшее значение как в философско-теоретическом плане, так и в социально-практическом. Изучая творчество Достоевского, Бахтин пришел к идее социальной и художественной полифонии. Этот термин взят им из мира музыки, где полифония (по-гречески - многоголосие) означает многоголосую музыку, в которой самостоятельное мелодическое развитие каждого голоса и равноправие всех голосов образует их целостное гармоническое взаимодействие. Полифонии противостоит какофония (на греческом языке - разноголосица, нескладица). Притом Бахтин подчеркивает, что «сама эпоха сделала возможным полифонический роман Достоевского», что «многоплан- ность и противоречивость Достоевский находил и умел воспринять не в духе, а в объективном социальном мире» (ППД, 27). По Бахтину, «мир Достоевского глубоко плюралистичен», но в то же время он в определенном отношении подобен образу церкви «в духе мировоззрения самого Достоевского», где осуществляется «общение несли- янных душ, где сойдутся и грешники, и праведники», хотя «и образ церкви остается только образом, ничего не объясняющим в самой структуре романа» (ППД, 26).

Можно соглашаться или не соглашаться с Бахтиным, действительно ли полифонизм присущ творчеству великого русского романиста[466]. Но сама идея полифонии имеет, по Бахтину, более широкий смысл. Полифония в искусстве представляет собой не только бахтинскии художественный идеал, но также идеал социальный. Это модель тех отношений, которые реализуются в действительности при определенных условиях.

Полифония - это то, что образует единство диалогических отношений как в самой жизни, так и в сфере различных видов сознания в качестве полифонического мышления, в том числе и в художественном творчестве. В полифонии, по Бахтину, «Я» и «Другой» не растворяются в «Мы», а равнозначно выявляются и объединяются в «большом диалоге». Диалог - это особый вид человеческих взаимоотношений, включающий как противоречие, так и определенную меру

единства, согласия, без которого невозможно диалогическое взаимодействие: «Нельзя, с другой стороны, понимать диалогические отношения упрощенно и односторонне, сводя их к противоречию, борьбе, спору, несогласию. Согласие - одна из важнейших форм диалогических отношений». Притом «согласие очень богато разновидностями и оттенками». Диалогическое отношение согласия - «это определенное диалогическое событие во взаимоотношениях двоих, а не эхо» (ЭСТ, 304).

В нашу переломную эпоху - эпоху потрясений и кризисов, величайших научных и технических достижений человеческого духа, сопряженных подчас с моральной деградацией, противостояний людей и государств - идея «большого диалога» обретает жизненно необходимое значение. Этим, думается, обусловлена актуальность философии Бахтина и диалог с этой философией.

 

<< | >>
Источник: Столович Л. Н.. История русской философии. Очерки. - М.: Республика,2005. -495 с.. 2005

Еще по теме Диалог с предшественниками и современниками:

  1.   Свод философии Эпикура
  2. «ИСТИННАЯ СИСТЕМА» ДЕШАНА 
  3. ИЗ ИСТОРИИ ЕВРОПЕЙСКОЙ РИТОРИКИ СО ВРЕМЕН ЕЕ ЗАРОЖДЕНИЯ. ФИЛОСОФСКАЯ И СЕМАНТИЧЕСКАЯ ЦЕННОСТЬ ОПЫТА РИТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ 
  4.   ТВОРЧЕСКИЙ ПУТЬ ЛОРЕНЦО БАЛЛЫ И ЕГО ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ
  5.   КНИГА ПЕРВАЯ
  6.   НИКОЛАЙ ИЗ КУЗЫ  
  7. Диалог с предшественниками и современниками
  8. ОТ ПЕРЕВОДЧИКА
  9. КРАТИЛ
  10. Вместо введения «Невы державное теченье...»
  11.   Схождение как обретение диалога.  
  12. ЦИЦЕРОН КАК ФИЛОСОФ
  13. Характер языков. Поэзия и проза
  14. ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ И ЗАДАЧИ ИЗУЧЕНИЯ ЯЗЫКА РУССКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  15. 2.4. Интерпретируемость как базовая категория учебно-педагогического дискурса
  16. Красовский В. Е Роман «Преступление и наказание»