III

Строго говоря, Демон — даже не падший ангел; причина его падения осталась в тумане; это скорее — ангел, упавший с неба на землю, которому досталась жалкая участь

Ничтожной властвовать землей.

Короче, это — сам поэт. Интродукция в поэму воспевает Лучших дней воспоминанья

Тех дней, когда в жилище света Блистал он, чистый херувим, —

точно поэт говорит о себе до рождения. Чудная строфа об этих воспоминаниях обрывается восклицанием

И много, много ... и всего Припомнить не имел он силы, —

как будто сам поэт потерял эту нить воспоминаний и не может сам себе дать отчета, как он очутился здесь.

Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет, —

как определяет его сам Лермонтов,

То не был ада дух ужасный, — О нет! —

спешит добавить автор и ищет у него сочувствия. Демон, ни в чем определенном не провинившийся, имеет однако, некоторую строптивость против неба; он иронизирует над другими ангелами, давая им эпитеты «бесстрастных»; он еще на небе невыгодно выделился между другими тем, что был «познанья жадным»; он и в раю испытывает, что ему чего-то недостает (впоследствии он говорит Тамаре:

Во дни блаженства мне в раю Одной тебя недоставало);

наконец, он преисполнен громадной энергией, глубоким знанием человеческих слабостей, от него пышет самыми огненными чувствами и все это приближает его к нам.

Пролетая над Кавказом, над этой естественной ступенью для нисхождения с неба на землю, Демон пленяется Тамарой. Он сразу очаровался. Он

... позавидовал невольно Неполной радости земной

(какой эпитет!)

В нем чувство вдруг заговорило Родным когда-то языком —

потому что на земле одна только любовь напоминает блаженство рая. Он не может быть злым, не может найти в уме коварных слов. Что делать?

Забыть! Забвенья не дал Бог; Да он и не взял бы забвенья

для этой минуты высшего счастья. Можно ли сильнее, глубже сказать о прелести первых впечатлений любви?

В любви Демона к Тамаре звучат все любимые темы вдохновений самого Лермонтова. Демон старается поднять думы Тамары от земли — он убеждает ее в ничтожестве земных печалей. Когда она плачет над трупом жениха, Демон напевает ей пленительные строфы о тех чистых и беспечных облаках и звездах, к которым так часто любил сам Лермонтов обращать свои песни.

Иль ты не знаешь, что такое Людей минутная любовь? — Волненье крови молодое! Но дни бегут и стынет кровь. Кто устоит против разлуки, Соблазна новой красоты, Против усталости и скуки Иль своенравия мечты?

Все это лишь развитие того же мотива любви и страсти, который уже вылился от лица самого поэта в стихотворении: «И скучно, и грустно». В другом месте Демон восклицает:

Что люди? Что их жизнь и труд? Они прошли, они пройдут.

Едва ли не с этой же космической точки зрения, т.е. с высоты вечности, Лермонтов обратил к своим современникам свою знаменитую «Думу»:

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его поколение было лучшим, какое мы запомним, — поколение сороковых годов — и он, однако, пророчил ему, что оно пройдет «без шума и следа»; он укорял его в том, что у него нет «надежд», что его страсти осмеяны «неверием», что оно иссушило ум «наукою бесплодной» и что его не шевелят «мечты поэзии», — словом, он бросил укор, который можно впредь до скончания мира повторять всякому поколению как и двустишие Демона:

Что люди? Что их жизнь и труд?

Они прошли, они пройдут!

IV lt;...gt;, V lt;...gt;, VI lt;...gt;, VII

Излишне будет касаться вечного и бесплодного спора в публике: кто выше — Лермонтов или Пушкин? Их совсем нельзя сравнивать, как нельзя сравнивать сон и действительность, звездную ночь и яркий полдень. Лермонтов, как поэт, явно недовольный жизнью, давно причислен к пессимистам. Но это пессимист совершенно особенный, существующий в единственном экземпляре. Глава пессимистов нашего времени, Шопенгауэр, острым орудием своего ума исколол все радости человеческие, не оставил в природе человека живого местечка и с неумолимой логичностью доказал, что существо нашей породы таково, что ни при каких решительно условиях, ни на какой иной планете и ни в каком ином мире мы не можем быть счастливы; это пессимизм, не оставляющий никакой надежды, находящий свое последнее слово в отчаянии.

Кто толпе мои расскажет думы?

— Или поэт, или никто!

И чем дальше мы отделяемся от Лермонтова, чем больше проходит перед нами поколений, к которым равно применяется его горькая «Дума», чем больше лет звучит с равною силою его страшное «И скучно и грустно» на земле — тем более вырастает в наших глазах скорбная и любящая фигура поэта, взирающая на нас глубокими очами полубога из своей загадочной вечности...

С.А. Андреевский