<<
>>

М.Ю. ЛЕРМОНТОВ I

  Этот молодой военный, в николаевской форме, с саблей через плечо, с тонкими усиками, выпуклым лбом и горькою складкою между бровей, был одною из самых феноменальных поэтических натур. Исключительная особенность Лермонтова состояла в том, что в нем соединялось глубокое понимание жизни с громадным тяготением к сверхчувственному миру.
В истории поэзии едва ли сыщется другой подобный темперамент. Нет другого поэта, который так явно считал бы небо своей родиной и землю — своим изгнанием. Если бы это был характер дряблый, мы получили бы поэзию сентиментальную, слишком эфирную, стремление в «туманную даль», второго Жуковского, — и ничего более. Но это был человек сильный, страстный, решительный, с ясным и острым умом, вооруженный волшебною кистью, смотревший глубоко в действительность с ядом иронии на устах, — и потому прирожденная Лермонтову неотразимая потребность в признании иного мира разливает на всю его поэзию обаяние чудной, божественной тайны. lt;...gt;
lt;...gt; Лермонтов нигде положительно не высказал (как и следует поэту) во что он верил, но зато во всей своей поэзии оставил глубокий след своей непреодолимой и для него совершенно ясной связи с вечностью. Лермонтов стоит в этом случае совершенно одиноко между всеми. Если Данте, Шиллер и Достоевский были верующими, то их вера, покоящаяся на общеизвестом христианстве, не дает читателю ровно ничего более этой веры. Вера, чем менее она категорична, тем более заразительна. Все резко обозначенное подрывает ее. Один из привлекательных мистиков, Эрнест Ренан, в своих религиозно- философских этюдах всегда сбивался на поэзию. Но Лермонтов, как верно заметил В.Д.Спасович, даже и не мистик: он именно чисто- кровнейший поэт, «человек не от мира сего», забросивший к нам откуда-то, с недосегаемой высоты, свои чарующие песни...
Смелое, вполне усвоенное Лермонтовым, родство с небом дает ключ к пониманию и его жизни, и его произведений. lt;...gt;
lt;...gt; Лермонтов никак не мог помириться с мыслью о своем ничтожестве. Даже исчезая в стихиях, Лермонтов отделяет свою душу от праха, желает этой душой слиться со вселенной, наполнить ею вселенную...
С этими незначительными оговорками неизбежность высшего мира проходит полным аккордом через всю лирику Лермонтова. Он сам весь пропитан кровною связью с надзвездным пространством. Здешняя жизнь — ниже его. Он всегда презирает ее, тяготится ею. Его душевные силы, его страсти — громадны, не по плечу толпе; все ему кажется жалким, на все он взирает глубокими очами вечности, которой он принадлежит: он с ней расстался на время, но непрестанно и безутешно по ней тоскует. Его поэзия как бы по безмолвному соглашению всех его издателей, всегда начинается «Ангелом», составляющим превосходный эпиграф ко всей книге, чудную надпись у входа в царство фантазии Лермонтова. Действительно, его великая и пылкая душа была как бы занесена сюда для «печали и слез», всегда здесь «томилась» и
Звуков небес заменить не могли Ей скучные песни земли.
Все этим объясняется. Объясняется почему ему было «и скучно и грустно», почему любовь только раздражала его, ибо «вечно любить невозможно», почему ему было легко лишь тогда, когда он твердил какую-то чудную молитву, когда ему верилось и плакалось; почему морщины на его челе разглаживались лишь в те минуты, когда «в небесах он видел Бога»; почему он благодарил Его за «жар души, растраченный в пустыне», и просил поскорее избавить от благодарности, почему, наконец, в одном из своих последних стихотворений он воскликнул с уверенностью ясновидца:
Но я без страха жду довременный конец: Давно пора мне мир увидеть новый.

Это был человек гордый и в то же время огорченный своим божественным происхождением, с глубоким сознанием которого ему приходилось странствовать по земле, где все казалось ему так доступным для его ума и так гадким для его сердца.
Еще недавно было высказано, что в поэзии Лермонтова слышатся слезы тяжкой обиды и это будто бы объясняется тем, что не было еще времен, в которые все заветное, чем наиболее дорожили русские люди, с такой бесцеремонностью приносилось бы в жертву идее холодного, бездушного формализма, как это было в эпоху Лермонтова, и что Лермонтов славен именно тем, что он поистине гениально выразил всю ту скорбь, какою были преисполнены его современники!.. Можно ли более фальшиво объяснить источник скорби Лермонтова?.. Точно и в самом деле, после николаевской эпохи, в период реформ Лермонтов чувствовал бы себя как рыба в воде! Точно после освобождения крестьян и в особенности в шестидесятые годы открылась действительная возможность «вечно любить» одну и ту же женщину? Или совсем искоренилась «лесть врагов и клевета друзей»? Или «сладкий недуг страстей» превратился в бесконечное блаженство, не «исчезающее при слове рассудка»?.. Или «радость и горе» людей, отходя в прошлое, перестали для них становиться «ничтожными»?.. И почему этими вековечными противоречиями жизни могли страдать только современники Лермонтова, в эпоху формализма? Современный Лермонтову формализм не вызывал у него ни одного звука протеста. Обида, которою страдал поэт, была причинена ему «свыше», — Тем, Кому он адресовал свою ядовитую благодарность, о Ком он писал:
Ищу кругом души родной, Поведать, что мне Бог готовил, Зачем так горько прекословил Надеждам юности моей! Придет ли вестник избавленья Открыть мне жизни назначенье, Цель упований и страстей?
Ни в какую эпоху не получил бы он ответов на эти вопросы. lt;...gt;
Никто так прямо не говорил с небесным сводом, как Лермонтов, никто с таким величием не созерцал эту голубую бездну. «Прилежным взором» он умел в чистом эфире «следить полет ангела», в тихую ночь он чуял, как «пустыня внемлет Богу и звезда с звездою говорит». В такую ночь ему хотелось «забыться и заснуть», но ни в каком случае не «холодным сном могилы». Совершенного уничтоженья он не переносил.

Он не терпел смерти, т.е. бессознательных, слепых образцов и фигур, даже в окружающей его природе. «Хотя без слов» ему был «внятен разговор» шумящего ручья, — его «немолчный ропот, вечный спор с упрямой грудою камней». Ему «свыше было дано» разгадывать думы
— темных скал, Когда поток их разделял: Простерты в воздухе давно Объятья каменные их И жаждут встречи каждый миг; Но дни бегут, бегут года — Им не сойтися никогда!..
Так он, по-своему, одухотворял природу, читая в ней историю сродственных ему страданий. Это был настоящий волшебник, когда он брался за балладу, в которой у него выступали, как живые лица, — горы, деревья, море, тучи, река. «Дары Терека», «Спор», «Три пальмы», «Русалка», «Морская царевна», «Ночевала тучка золотая», «Дубовый листок оторвался от ветки родимой» — все это такие могучие олицетворения природы, что никакие успехи натурализма, никакие перемены вкусов не могут у них отнять их вечной жизни и красоты. Читатель с самым притуплённым воображением всегда невольно забудется и поверит чисто человеческим страстям и думам Казабека и Шат-горы, Каспия и Терека, — тронется слезою старого утеса и залюбуется мимолетной золотой тучей, ночевавшей на его груди. lt;...gt; Презрение Лермонтова к людям, сознание своего духовного превосходства, своей связи с божеством сказывалось и в его чувствах к природе. Как уже было сказано, только ему одному, — но никому из окружающих, — свыше было дано постигать тайную жизнь всей картины творения. Устами поэта Шат-гора с ненавистью говорит о человеке вообще:
Он настроит дымных келей
По уступам гор; В глубине твоих ущелий
Загремит топор, И железная лопата
В каменную грудь Добывая медь и злато
Врежет страшный путь. Уж проходят караваны
Через те скалы, Где носились лишь туманы
Да цари-орлы! Люди хитры!..
В «Трех пальмах» — тот же мотив: пальмы были не поняты человеком и изрублены им на костер. В «Морской царевне» витязь хватает за косу всплывшую в волнах русалку, думая наказать в ней нечистую силу, и когда вытаскивает добычу на песок — перед ним лежит хвостатое чудовище и:
Бледные руки хватают песок, Шепчут слова непонятный упрек.
И
Едет царевич задумчиво прочь.
В этой прелестной фантазии снова повторяется какая-то недомолвка, какой-то роковой разлад между человеком и природой.
<< | >>
Источник: И.Н. Сиземская. Поэзия как жанр русской философии [Текст] / Рос. акад.наук, Ин-т философии ; Сост. И.Н. Сиземская. — М.: ИФРАН,2007. - 340 с.. 2007

Еще по теме М.Ю. ЛЕРМОНТОВ I:

  1. ОБЩИЕ ЗАДАЧИ
  2. Вариант 10
  3. § 5. Неосторожность и ее виды
  4. Мораль
  5. Мотив сиротства в творчестве М.Ю. Лермонтова.
  6. Конец сиротства: безграничное родство.
  7. 3. Интерес к истории. Новые веяния в драматургии(Княжнин)
  8. Поэзия декабристов
  9. Поэзия 1830 х гг.
  10. А. В. Кольцов
  11. М. Ю. Лермонтов
  12. Натуральная школа и проза начала 1850 х гг.
  13. Выработка звонкого, собранного, свободного звучания голоса. Развитие диапазона голоса
  14. От издательства
  15. М. Ю. Лермонтов
  16. 1988 Лермонтов. Две реминисценции из "Гамлета"
  17. 1984 М. Ю. Лермонтов. [Анализ стихотворений] "НЕБО И ЗВЕЗДЫ"
  18. М.Ю. ЛЕРМОНТОВ I