Жанр произведения и манера построения предложения

Предложение, поэтическая фраза¹, в гой пли иной степени всегда включает в себя ие только то, что характеризует его как закопченную синтаксическую структуру с ясно очерченными границами, но и то, что соотносит его с более общими величина­ми, построениями, контекстами, в которые оно может быть вставлено как деталь, как строевой элемент, кирпичик целого.

Это значит, что отдельное предложение открывает нам путь к познанию свойств, качеств и признаков того целого, томом, час­тичкой которого оно является реально или потенциально. Для выяснения внутренней си нтакс и ческой сущности предложения

Несомненно су шествующие различия между предложением как от­влеченной синтаксической формулой и фразой (высказыванием), яв­ляющейся реализацией отвлеченной формулы, в данном случае не учи­тываются ради терминологического удобства.

достаточно установить взаимные отношения между составляю­щими его компонентами, которые могут быть описаны в терми­нах той или иной грамматической концепции.

При этом важными оказываются сами типы отношений, но не количество их. Количественные характеристики, как правило, не меняют синтаксического статуса предложения, внутреннего по­рядка его организации.

Именно такое понимание роли качественной и количествен­ной сторон высказывания в процессе его синтаксической иден­тификации закреплено в общепринятых терминологических обо­значениях односоставных и двусоставных нераспространенных, распространенных предложений, предложений с однородными, обособленными членами и т. д.

Сами количественные характеристики базируются на повто­рении одинаковых либо близких позиций.

В предложении нет таких позиций, которые не могли бы по­вторяться.

Наличие двух, трех и т. д. подлежащих, сказуемых или —- тем более — второстепенных членов никак не сказывается на опре­делении состава предложения.

С другой стороны, и двусоставные, и односоставные конст­рукции могут быть распространены путем включения того или иного ряда повторяющихся позиций.

Это подтверждает тот же самый тезис, согласно которому ко­личественные характеристики несущественны для внутренней структуры предложения.

Вместе с тем они приобретают важнейшую, конституирую­щую роль в процессе создания сверхфразовых единств, обни­мающих все произведения речевой культуры, превосходящие простое предложение, — от сложного предложения, периода и абзаца до жанра словесного искусства. У каждого из них своя манера построения фразы, свои принципы отбора и размещения простейших составляющих высказывания, свои, исторически и эстетически устоявшиеся традиции, предопределяющие пути наиболее целесообразного использования формально-языковых, синтаксических средств для выражения того или иного содержа­ния в рамках определенного жанра.

В плане внешнесинтаксическом жанры словесности различа­ются прежде всего по своеобразному, почти неповторимому ри­сунку поэтической фразы, по ее длине, по расстановке синтакси­ческих акцентов, по тому, как и насколько глубоко намечена синтаксико-семантичеекая и синтаксико-стилистическая пер­спектива предложения, и т. д.

Для пояснения этого тезиса обратимся к следующим двум примерам из русской классической литературы, поставив себе целью определить, кому они могут принадлежать:

1) «Дорогой, в вагоне, он разговаривал с соседями о политике, о новых железных дорогах, и, так же как в Москве, его одолевала путаница понятий, недовольство собой, стыд пред чем-то; но ко­гда он вышел на своей станции, узнал кривого кучера Игната с поднятым воротником кафтана, когда увидал в неярком снеге, падающем из окон станции, свои ковровые сани, своих лошадей с подвязанными хвостами, когда кучер Игнат, еще в то время как укладывались, рассказал ему деревенские новости, о приходе рядчика и о том, что отелилась Пава, — он почувствовал, что по­немногу путаница разъясняется и стыд и недовольство собой проходят»;

2) «Я кинулся к ней, но в эту мину ту очень смело в комнату втерлась моя старинная знакомая, Палаша, и стала ухаживать за своею барышнею».

Для человека, осведомленного в истории русской литературы XIX в., не составит труда отождесі ви ть первый фрагмент с по­этическим языком Л. Н. Толстого, второй - Л. С. Пушкина. Об этом свидетельствует уже объем, протяженность их.

Но дело, конечно, не в этом.

Фразу А. С. Пушкина отличают краткость, твердость, быстро­та, отсутствие придаточных предложений, сжатость описания, «мужественный, иногда стремительный, но чисто прозаический, ритм»^[268]; «простота и лаконизм», насыщенные «острым, тонким, дальновидным и ясным пониманием жизни»^[269].

Центральное место в ней отводится глаголу, выступающему основным носителем и создателем динамизма. Глагол, как и вся

фраза, не обременен грамматически: если он и распространяется зависимыми формами, то ряд их незначителен, он не теряется на фоне других выразительных средств языка, остается всегда абсо­лютно господствующим элементом высказывания.

Поэтому среди повторяющихся синтаксических позиций в ху­дожественной речи Л. С. Пушкина ведущее место занимает по­зиция предиката^[270]. Фраза его легка, прозрачна, стремительна и вместе с чем густо насыщена смыслом, для понимания которого усилия не требуется.

Не то у J1. Н. Толстого. Фраза Толстого необыкновенно объ­емна и миогопланоиа, отсюда ее сосредоточенность, устремлен­ность не вперед, а в глубину.

Опа тоже динамична, по здесь динамизм особого рода. Его можно было бы назвать динамизмом проникновения, анализа, со всеми вытекающими отсюда последствиями. В чисто структур­ном отношении фраза представляет собой сложное предложение усложненного тина с сочинением, подчинением, параллельно и последовательно связанными придаточными предложениями, рядами однородных и уточняющих членов, развернутыми прича­стными оборотами и т. д.

Это самостоятельное речевое произведение, имеющее свою сложную структуру: оно прежде всего распадается на две части, разделенные противительным союзом но; первая часть представ­ляет' собой сложносочиненное предложение, включающее в себя два простых предложения, соединенных союзом и, каждое из ко­торых имеет свой ряд однородных членов дополнений и под­лежащих.

Константан Левин в вагоне разговаривал со случайными со­седями на случайные темы («о политике, о новых железных до­рогах»), ибо этого требуют «правила» дорожной жизни. Левин подчиняется им, хотя и соседи и разговоры с ними ему глубоко безразличны. Это безразличие героя к окружающему, которое ему представляется утоми гельно однообразным, лишенным смысла, характеризующимся в силу эюго лишь пространствен­ной протяженностью, — вот гот семантический план, который актуализируется с помощью однородных рядов слов.

Неинтересное протекает замедленно, а замедленность переда­ется синтаксической однородностью.

Первой части фразы противопоставлена ее вторая чаетъ, на­чинающаяся союзом но.

Здесь Левин предстает перед читателем с иной стороны, в иной среде. Выходя па своей станции, он видит все свое, зна­комое, близкое и понятное (это опять-таки оформлено в виде од­нородных рядов), и тут «понемногу путаница разъясняется и стыд и недовольство собой проходят».

Минорная тональность повествования заменяется мажорной.

Противительный союз по сигнализирует предстоящий сдвиг в настроении героя.

Обе части фразы составлены, таким образом, описательно, причем описания детализированы. Детали описания и в гом, и в другом случаях реализуются одними и теми же синтаксическими средствами — функционально тождественными конструкциями и формами слов.

Однако художественное, поэтическое назначение детализации в каждом из рассматриваемых случаев диаметрально противопо­ложно: в первой части это прием ретардации, соответствующей общему подавленному настроению героя, его неудовлет воренно­сти собой, обстоятельствами жизни в Москве (неудачный разго­вор е Кити, встреча с братом Николаем и т.

Совершенно иной функцией наделяется та же детализация во второй части. Здесь ряды синтаксически однородных форм вы­полняют прямо противоположную роль: они являются средства­ми «убыстрения», интенсификации повествования в соответст­вии с новым настроением героя, вызванным возвращением к привычному образу жизни, сквозь призму которой «он совер­шенно иначе стал понимать то, что с ним случилось». Фраза в целом диалектически противоречива, и это одна из характерных особенностей повествовательного стиля писателя, в котором де­тализация, будучи полифункциональной, «образует “внутри­атомное” движение нового типа с сочетанием разнородного и расчленением цельного»^[271] и пронизывает весь синтаксис его^[272].

Подытоживая наблюдения над сопоставляемыми фрагмента­ми, нельзя не заметить, что пушкинское повествование, выдвигая в центр глагол, представляет движение в виде смены действий, то есть в плоскостном плане, в то время как у Л. Н. Толстого оно оказывается объемным, всеохватывающим, свободным: здесь динамизм опирается па внутритекстовые противопоставления, возникающие по условиям самой художественной речи.

Рассмотренные примеры убеждают в том, что из одних и тех же элементарных или относительно элементарных синтаксиче­ских форм могут конструироваться такие предложения и сверх­фразовые единства, в составе которых эти формы характеризу­ются разными идейно и контекстуально обусловленными функ­циями, трансформирующими синтаксические единицы в единицы поэтики.

Глубокие и тонкие замечания о зависимости стиля от жанра оставил Э. Ауэрбах, который, завершая сопоставительный анализ стилей гомеровского эпоса и текстов Библии, пишет, в частно­сти: «Эти стили противоположны и представляют собой два ос­новных типа.

значная ясность, ограниченная в сферах исторически развиваю­щегося и человечески проблемного. Второй — выделение одних и затемнение других частей, отрывочность, воздействие невыска­занного, введение заднего плана, многозначность и необходи­мость истолкования, претензии на всемирно-историческое значе­ние, разработка представления об историческом становлении и углубление проблемных аспектов»^{[273] [274].}

Та же связь особенно наглядно и последовательно прослежи­вается на материале фольклора, в котором традиции, в том числе и синтаксической, принадлежит ведущая роль.

Имея в виду отличия устно-поэтического произведения от так называемого «книжного», индивидуально-личного, М. Н. Спе­ранский отмечал: «а) медлительность речи в устной поэзии,

б) повторение мыслей, ряда их, образов, отдельных слов и оборо­тов, в) употребление так называемых «постоянных» эпитетов, г) употребление целого ряда разнообразных по целям и форме сравнений, служащих не для украшения только, но и для нагляд­ного изображения»*. И далее М. Н. Сперанский продолжает: «Под термином медлительности мы разумеем такое изложение, когда оно задерживает рассказ и внимание слушателя на отдель­ных, часто второстепенных деталях, заставляя этим слушателя внимательно следить за медленным развитием действия, или кар­тины и этим удлиняя время эстетических восприятий и в то же время подчеркивая цельность изображения»^[275].

Среди признаков устнопоэтического произведения, указанных М. Н. Сперанским, наиболее существенны первые два.

Они теснейшим образом связаны между собой: второй есть раскрытие, уточнение, обоснование первого. Следовательно, единственно важнейшим в конечном счете оказывается первый признак — медлительность, растянутость повествования.

Однако растянутостью, медлительностью характеризуется не всякое произведение фольклора.

Конституирующую роль она играет прежде всего в эпической поэзии, на что неоднократно обращалось внимание, хотя вопрос

о ее функциональном назначении не имеет единого решения. Признавая ретардацию важной чертой поэтики былины, анализу составляющих ее языковых средств не отводят должного места, ограничиваясь главным образом ссылками на одни и те же явле­ния.

Ретардация строится на повторении, во-первых, тех или иных элементов текста, во-вторых, определенных синтаксических по­зиций и, в-третыіх, композиционных частей произведения, вклю­чая те или иные композиционно релевантные эпизоды повество­вания. Наиболее важны для выявления специфики эпического текста повторения первых двух чипов, третий тип в жанровом отношении инвариантен.

К текстовым повторениям относятся явления разных назначе­ний и объемов:

1. Повторение целых мотивов и эпизодов. Проследим это по тексту былины «Илья Муромец и Калин-царь» (в передаче скази­теля М. Г. Рябинина; Гильфердинг, №75). Былина начинается с того,

Как Владимир князь да стольпс-кисвской

Порозітісвалея на старого казака Илью Муромца,

Засадил его во погреб во холодный

Да па три-то году поры времени.

Дочь Владимира видит, что «это дело есть немалое», ибо

А он (Илья Муромец. — 3. 7J мог бы постоять один за веру за отечество,

Мог бы постоять один за Киев град,

Мог бы постоять один за церкви соборный,

Мог бы поберечь он князя да Владимира,

Мог бы поберечь Опраксу королевичну.

Этот мотив в разных вариациях повторяется в былине 10 раз. Вначале он вводится как бы для оправдания действий дочери князя, не согласной с последним, и для характеристики Ильи Муромца как потенциального защитника отечества.

дения; в) далее трижды кряду — компонентом развернутых при­зывов Ильи Муромца, обращенных к двенадцати богатырям во главе с Самсоном Самойловичем; г) соответственно трижды он повторяется и в устах Самсона Самойловича, отказывающегося служить князю Владимиру, у которого «есте много да князей и бояр»; д) в последний раз он опять встречается в речи Ильи Му­ромца, попавшего в плен к Калину-царю, когда ои отказывается служить ему и подтверждает свою решимость бороться «за веру за оіечество».

Примечательно, что объем мотива в целом остается постоян­ным, хотя в процессе повествования, по мере движения повест­вования обнаруживается тенденция все же скорее к наращению текста, чем к редукции его.

Достаточно стабилен и синтаксис фрагмента, если иметь в ви­ду общие принципы синтаксической организации. Следователь­но, объем и общие синтаксические приемы организации повто­ряющегося мотива индифферентны по отношению к гем компо­зиционным и текстовым частям былины, в составе которых он воспроизводиІСЯ.

Вместе с тем поскольку каждый мотив или эпизод должен гармонировать с содержанием, модальностью более крупных текстовых единиц, куда он входит как одно из составляющих и где получает соответствующую функциональную нагрузку, то он пе может быть вообще неизменным.

Изменчивость его выражается в разных вариантах лексиче­ского наполнения начальных отрезков стихов, из которых скла­дывается текст мотива. Причем внутри мотива они в каждом от­дельном случае почти тождественны. Различия во внешнелекси­ческом оформлении одного и того же мотива в разных контекстуальных окружениях полностью обусловливаюіея сте­пенью модально-семантической адаптации его к этим последним. Ср. начальные стихи рассматриваемого мотива в приведенных чипах контекстов (остальные стихи, естественно, строятся по об­разцу первых, начальных):

а) «Некому стоять теперь за веру за

отечество»;

б) «Л постой-ко ты за веру за отечество»;

в) «Вы постойтс-тко за веру за отечество»;

г) «Да не будем мы стоять за веру за отечество»;

д) «Еще буду служить я за веру за отечество».

Более значительны по объему эпизоды (мотивы), представ­ляющие собою наказ Калина-царя послу о том, как себя вести при дворе князя Владимира, а также само содержание требования (грамоты). Аналогично строится и ответ князя Владимира. Наказ Калина-царя послу распадается на часть, в которой содержится предписание о том, как посланнику вести себя в городе Киеве, и часть, отражающую требования, адресованные князю Владимиру.

Правило организации текста былины таково, что за предписа­нием, обращенным к тому или иному лицу, должно следовать исполнение предписания этим лицом. Отсюда — необходимое повторение одного и того же мотива предписания, который, по­вторяясь, как бы переходит в мотив исполнения, причем испол­нение может произойти тут же или через определенное время, по согласованию сторон.

Фрагменты текста, содержащие предписание и исполнение, заметно разнятся между собой а) но формам наклонений и вре­мен глагола: в нервом случае, естественно, доминирует импера­тив, а в рамках индикатива — настоящее и будущее время, в то время как исполнению соответствует обычно прошедшее время индикатива; б) по объему: текст исполнения короче текста пред­писания. Ср., нанр., то место в послании Калина-царя, где дается перечень того, что предписывается сделать князю Владимиру, с тем, как этот перечень воспроизводится князем Владимиром.

В воспроизведении объем предписания редуцируется наполо­вину.

Таким образом, если иметь в виду конкретный мотив, связан­ный с предписанием и исполнением предписания, то здесь по­вторение скорее сопряжено с редукцией текста, нежели с нара­щением. Отсюда очевидно, что повторение мотива не обязатель­но связано с тенденцией к наращению или редукции текста. Текст мотива может меняться и в том, и в другом направлениях, и обусловливается это не столько строгими законами жанра, сколько смыслом и функциональным назначением самого кон­кретного мотива.

Семантико-функциональное и внешнеструктурное описание основных групп мотивов русского богатырского эпоса остается одной из актуальных задач в изучении поэтики русских былин.

2. Повторение фраз, в том числе и достаточно развернутых, чаще всего выполняющих роль квантитативной или квантита­тивно-качественной характеристики действий богатыря или же объектов его действий, например:

Стал коием топтать да и копьем коло ть

И ои бьет-то силу как траву косит.

У Ильи-то сила меньше ведь не ставится,

На добром коне сидит Илья, не старится.

Его добрый конь оітуль повыскочил

Да Илью оттуль новыэдыиул.

3. Исключительно часто повторяются отрезки текста, соответст­вующие единицам, меньшим, чем минимальная былинная фраза:

а) сочетания слов, равные стиху или чаще составляющие часть его, при этом буквальные повторения располагаются пре­имущественно с левой стороны, тем самым поддерживая анафору:

Нагнано у собаки царя Калина,

Нагнано той силы много множество.

Повторяющиеся элементы настолько традиционны и слиты с жанровой природой эпоса, что ради сохранения верности тради­ции они могуз вступать в несоответствие даже с предметно- речевой ситуацией. Так, сочетание собака царь Калии встречает­ся не только в речи Ильи Муромца и его окружетшя, по и в об­ращениях к Калину-царю со стороны его подданных (татар), ер.:

Говорили гагара таковы слова:

«Аіі же ты собака да наш Калии царь!»

Та же формула сохраняется даже в речи самого Калина-царя:

Говорил собака Калин царь да таковы слова:

«Нс служи-тко ты князю Владимиру,

Да служи-тко ты собаке царю Калину».

Такие формы не без основания квалифицировались Ю. М. Со­коловым как «окаменелые» эпитеты⁹.

б) Скрытые повторения, которые реализуются с помощью общеязыковых разнокориевых синонимов:

Ты Владимир князь да столы-іе-киевекой,

Ты бсри-тко грамоту посыльную

Да смотри, что в грамоте написано,

Да гляди, что в грамоте да напечатано.

в) Повторения, являющиеся результатом «подхватывания»: конец предшествующего стиха воспроизводится в начале после­дующего:

Чтоб кажиыи день одежица носит ь нам снова-на-иово,

Сиова-па-ново носить бы что ни лучшая

(Гильфердинг, 85).

Нередко «подхватывание» распространяется за счет форм, сн- ₍

ноиимичпых одному из элементов «подхватывающей» части: I

Они били-то с Щурил кой велик заклад,

А й велик заклад да то пс малый

(Там же).

Компоненты «подхватывания» могут быть представлены и числовыми выражениями, располагающимися в манере легали­зации:

А й собака тогда Калин царь

Дал ему он норы врсмечки на три году,

На три году дал и на три месяца, J

На три месяца да на три дня

(Гильфердинг, 75).

г) Повторение одних и тех же корней, комбинирующихся с разными аффиксами в составе соседних стихов:

Посмотрел-то под восточную ведь сторону,

Насмотрел он иод восточной стороной.

Насмотрел он гам шатры белы...

(Там же).

⁹ Соколов Ю. М. Русский фольклор. С. 236.

д) Повторение в пределах одного и того же стиха одних и тех же корней, оформленных в виде слов разных грамматических классов: Еще день за день ведь как и дождь дождит¹⁰.

е) Повторение слов с отрицанием не, снимающим их опнози- тивность: Л буду-то я нуиьчу сытая, Сытая змея не голодная (Гильфердинг, 52); Па ногах стоит Добрыпя не пошатнется (Там же, 80).

Слово с не, стоящее в постпозиции, не только не утрачивает свою антонимическую противопоставленноеіь предшествующе­му. по, более гою, семантически приспособляется к нему, кон­текстуально трансформируясь в единицу того же семантического мпкроноля. Тем самым языковые антонимы в эпическом повест­вовании превращаются в речевые синонимы, из которых после­дующий принимает па себя конкретизирующую роль по отноше­нию к предшествующему.

4. Повторяющимися являются в былине компоненты парал-

I лслыіых синтаксических конструкции (включая и отрипательные

( параллелизмы), а также постоянные эпитеты¹¹.

5. Особое место в былинной фразе занимает повторение пред­лога: Во свои берет во белы он во ручушкп (Гильфердинг, 74); Повел, он ко городу ко Киеву... (Кирша Данилов); Да па ела вно­си на заставы па московский. Лам стояло двенадцать богатырей (Гильфердинг, I 18).

Примени тел ы ю к языку былин это явление было замечено еще в прошлом столетии¹².

Л ак, Фр. Миклошич связывал его с «желанием усилить впечат- I лепие»¹³ и считал одним из пережитков «древнего языка», обнару-

¹ живающимея еще во многих современных славянских языках.

О нем па богатейшем материале древнерусского языка много и подробно писал Л. Л. Потебня в связи с историей аппозитив­ных сочетаний. Согласно концепции Л. А. Потебни, повторение

¹⁰ Основа тельный анализ подобных явлений см.: Евгеньева А. ГК Очерки по языку русской устной поэзии. С. 98- -253.

¹¹ См. о них: Евгеньева А. П. Указ. соч. С. 314 и след. ^u См. обзор: Евгеньева А, ГЕ Указ. соч. С. 20—33.

¹³ Миклошич Фр. Изобрази тельные средства славянскою эпоса// Древ­ности. Труды славянской комиссии МАО. Л . 1. М., 1895. С. 208—209,

предлога есть рудимент того периода в истории синтаксического строя, когда параллельная организация компонентов предложе­ния превалировала над ступенчатой организацией, утвердившей­ся в результате активного распространения гипотаксиса.

Диалектологи, описывая повторение предлога как факт диа­лектного, главным образом севернорусского, синтаксиса, указы­вали, что оно играет роль «семант ического акцепта»^{[276] [277] [278].}

Аналогичной точки зрения придерживается и В. И. Борков­ский при объяснении того же явления в древнерусских грамотах, полагая, что повторяющийся предлог в атрибутивных сочетаниях служит для подчеркивания как определения, так и определяемого существительного¹ \

Иное объяснение повторению предлога было предложено А. II. Евгеньевой: «В некоторых группах северных говоров около XIV в. складывается как своеобразная диалектная черта повторе­ние предлога перед каждым еловом (независимо от того, являет­ся ли оно приложением или определением), причем не только в тех случаях, когда оно выступает в качестве одного из однород­ных управляемых членов, в качестве ли так называемого уточ­няющего обстоятельства или дополнения, по и во всех тех случа­ях, когда слово входит как компонент it единое смысловое це-

I о

лос» .

Таким образом, рассматривая повторение предлога как факт синтаксиса, обращали внимание па ряд моментов: I) на генети­ческий, при зтом повторение предлога квалифицировали как при­знак архаического строя синтаксиса (А. А. Погсбпя, Фр. Микло- иіич, И. Козловский и др.); 2) па географию сго: а) в древности оно было свойственно разным языкам, позгому пережиточно до еих пор сохраняется во многих славянских языках (Фр. Микло- піич); б) ссылаясь па фиксацию его «главным образом в текстах из области севернорусского наречия, наличия згою явления _в живых севернорусских говорах (отмечаемое как it XIX, гак п в

XX в.), наличие его в произведениях устной поэзии, — также главным образом в записях из области севернорусского наре­чия»^[279], утверждают, что оно представляет собою севернорусское диалектное синтаксическое явление, активизировавшееся в XIV в. (Л. ГТ Евгеньева); 3) на его функциональную нагрузку: это выражение семантического акцента (ГГ ГГ Гринкова, В. И. Бор­ковский).

Что же касается повторения предлога непосредственно в бы­линных текстах, то роль его усматривают а) в усилении впечат­ления (Фр. Миклоиіич); б) в замедлении повествования (ГГ (Г Андреев, ІО. М. Соколов и др.); в) в «стремлении увели­чить удельный все каждого слова» (В. >Г Пропп, А. ГГ Евгеньева и др.).

Среди имеющихся в русском языкознании точек зрения на хронологическую и территориальную отнесенность повторения предлога наиболее соответствующей историческому синтаксису русского языка и наделенной безусловной объяснительной силой представляется та, согласно которой повторение предлога это принадлежность древнейшего состояния языка.

Именно об этом свидетельствует, в частности, и тот факт, что интересующее пас явление достаточно широко представлено не толі,ко в диалектных синтаксических подсистемах русского язы­ка, включая и современный, ио и в наддналекіных разновидно­стях его, в том числе и в литературной. Из этого нс следует, од­нако, что современный литературпый и диалектный синтаксис в рассматриваемом плане тождествен и не отличается от древне­русского синтаксиса. Отнюдь нет. Речь идет лишь о том, что са­мо но себе повторение предлога до сих нор пс противопоказано синтаксической системе русского языка в целом. В этом прояв­ляется непрерывность син таксической системы языка.

Вместе с тем роль его, место в составе синтаксических средств выражения не неизменны: в отличие от древнерусского (и среднерусского) периодов, когда повторение предлога пред­ставляло собой активный способ синтаксического оформления именных труни в соответствии со строем предложения, чуждого еще строгой централизации с четко обозначенной иерархией

форм, в современном русском языке, включая и диалекты, оно отходиг на периферию, поскольку во всех отношениях утрачива­ет регулярность в употреблении, связываясь лишь с отдельными звеньями і рамматическон системы языка.

Этот сдвиг пе коснулся, однако, хорошо сохранившихся бы­линных текстов, гак как повторение предлога способствует рас­крытию жанровых потенции былин и, следовательно, полностью соответствует ее принципиальным ус тановкам.

В зтом отчасти и состоит одно из проявлении архаики в син­таксисе зпоса, поддерживающей вполне определенную зппчес- кую традицию.

Поскольку вплоть до начала XX ст. в целом зпические тради­ции лучше сохранились в различных зонах севернорусского на­речия, составляя неотъемлемую часть актуальной народной куль­туры, то активность повторения предлога, отмеченная диалекто­логами в некоторых севернорусских говорах, вполне может бы І Ь объяснена влиянием именно фольклорной традиции, по пе на­оборот. Как полагает ряд исследователей, повторение предлога в былине выражает «стремление увеличит!» удельный вес каждого

слова», разделяя слова, оно подчеркивает их смысловую весо- is

моеть и самостоятельность .

Однако такое объяснение едва ли можно считан» удовлетво­рительным. В процессе общения каждое слово пе может быіь семантически подчеркну і ым. Тем более трудно представи ть себе целые художественные произведения, в которых бы все слова текста были одинаково весомыми но смыслу. Вели даже и допус­тить возможное іь существования таких произведении, то именно былины должны быть исключен],і из их состава.

Дело в том, что в семантическом плане былинные тексты да­леки от строгости. Для них семантические нюансы, оттенки, де­тали, подробности безразличны, важным является лишь тот об­щий героический пафос, который и составляет содержание, се­мантический план зпического произведения.

Характерная семантическая особенность слова в зносе состо­ит не в точности его, а it приблизительноетіт

^ls Пропп В. Я. Русский героический зное. С. 532............ 533.

Значение его оттеняется не контекстом, как эго обычно для речи, а синонимическим рядом, вернее - семантическим полем, к которому оно относи гея в былинной традиции.

Отсюда и диффузпость его семантической структуры.

О гом же говорит и возможность повторения одних и тех же фрагментов текста или их вариантов в ходе повествования, при­чем не исключаются повторения, противоречащие или вовсе не соответствующие предметным и речевым ситуациям.

Следовательно, повторение нельзя признать фактором, слу­жащим повышению семантического веса отдельного слова в бы­линном тексте. Скорее всего оно выполняет противоположную роль применительно к отдельным словам и выражениям.

Из сказанного вытекает, что повторение предлога играет в эпических текстах такую же роль, какая падает на долю вообще всех нов гореп и и в былине, замедление повествования, что продиктовано, с точки зрения эпической поэтики, необходимо­стью усилить впечатление.

Существенным регардпрующпм элементом былины выступа­ет также и повторение однотипных синтаксических позиций, ку­да относятся по одпоіі п той же или сходной схеме организован­ные модели сложных п простых предложений, ряды однородных н обособленных членов предложения, обращений II г. д. І’елп части текста, предс гавлеппые конкретным лексико- фразеологическим материалом, повторяясь, образуют поверхно­стную структуру ретардации, то е повторяющимися синтаксиче­скими позициями связана ее глубинная структура, роль которой чрезвычайно велика в коне пи унроваппп былины как жанра в целом. К сожалению, в этом аспекте эпические лекеты вообще не анализировались в специальной ли тера туре (фраі мептарііый ана­лиз такого типа применил елыю к отдельным категориям русско­го синтаксиса дан выше).

И так, удельный вес повторяющихся элемен тов значителен в бы­линной речи. Назначение их в том, чтобы служить целям ретарда­ции. Это и определяет своеобразие фразы в эпическом повествова­нии, которая в ее классических формах обнаруживает отчетливую склонность к «децентрализации», рассеянности, ііаратаксичиоети в самом широком смысле этою слова, исключающей саму возмож­ность внутренней синтаксической перспективы в ней. Она спокой-

на, не терпит резких переходов, каждый раз, заканчиваясь, как бы становится звеном непрерывности в повествовании. Поэтому здесь обычен прием «подхватывания», с помощью которого в известной мере внешне реализуется то, что составляет содержание синтакси­ческой перспективы. Она не знает глубины, сложных переплетений модальных, модально-временных, временных, причинно-следствен­ных и пр. типов отношений.

Фраза как бы иллюстрирует словами гот момент, в который повествуется, и те события, которые являются объектом повест­вования. В этой связи вполне уместно вспомнить то, что писал

Э. Ауэрбах, характеризуя стиль гомеровских поэм, и что может быть полностью отнесено и к стилю русского эпоса: «Отдельные звенья происходящего самым явным образом соединены между собой; большое число всяких союзов, наречий и частиц, других син гаксических инструментов, ясно определенных в своем зна­чении и очень тонко разграниченных, размежевываю! людей, вещи, чаеіи повествования и одновременно соединяют их в бес­прерывный и ровно льющийся поток... Непрерывный, ритмиче­ски волнующийся поток явлений проходит перед глазами, и ни­когда пс проскальзывает в нем ни наполовину освещенный пли недостроенный образ, ни зияние, ни пропасть, ни взгляд в неиз­веданные глубины»¹⁴.

Для былинной фразы важно пе столько быть законченным микропроизведеиисм, сколько продолжением, частью более крупного целого; она как бы целиком ориен тирована па поддер­жание внешних по отношению к ней связей.

Ина че обстоит дело в сказке, в составе которой предложение живет, гак сказать, самостоятельной жизнью, ориен тированной на сверхфразовые связи лишь в той мере, в какой оно является частью достаточно свободно составленного текста.

Об этом говорит уже то, что сказочное предложение во много раз уступает былинному ио общему количеству различного рода частиц и полузнаменательных слов, служащих для семантико­синтаксического связывания тех или иных групп слов, включая и предложения.

¹⁹ Ауэрбах Э. Мимесис. С. 26—27.

И самое главное — эти служебные слова располагаю гея совер­шенно по-разному в былинной и сказочной фразе; в первой они обычно сосредоточиваются в абсолютном начале ее, слева, ибо только при этом условии, размещаясь на границе, стыке единиц синтагматического ряда, они могут выполнять ту самую роль меж­фразовых скренов, которая возлагается па них эпической традицией (это формы кик, аіі, оїі, н, до и г. и.); во второй, сказочной, фразе они обычно располагаю гея внутри ее, участвуя гем самым в создании в ну гри фразо вой еемаптико-еиптакен ческой перепек тп вы, причем имеют явную тепденцию закрепиться ближе к концу предложения пли тех сип гаксических групп, внутри которых функционируют.

Словом, интересующие пае языковые средства в сказке либо сигнализируют копен синтаксической единицы, либо служат для семантического нагнетания, также характеризующегося устрем­ленностью к концу, ср.: Ванька подошел к пастуху, купил у пего свиней и начал пасти (Афанасьев, 27); Заплатил им хозяин долг свой и стал жить богато и счастливо (345); Тотчас принесли ему этакие вещи; он и посылает свою мать свататься к парю (30); Как только перестала музыка, царь и начал у пето выспрашивать (71).

было бы, конечно, неверно думать, что для предложения в сказочном повествовании вообще чужды конструкции, начи­нающиеся с союзов п частиц, выполняющих роль межфразовых скренов. более того, при ближайшем рассмотрении выяспяеіеи, что их в сказке довольно много. В качестве иллюстрации приве­дем следующие произвольно взятые фрагменты: II па ту пору пришел домой Иванушка, сын ее, и захотелось ему есть (Афа­насьев, 20); А царевна, как спать ложи тся, колечко завсегда в рол берет (61); Вол мальчик тащил, тащил, невмоготу, вишь, слало, бросил мешки наземь, глядь а перед ним стоил Ванька (10); Вол живут они долго ли, коротко ли в этом доме вышли ему

совершенные годы, и захотелось ему жениться (24).

Начальные союзы и, о здесь и в подобных случаях служат, ес­тественно, для выражения семантико-синтаксической связи дан­ных конструкций с предшествующими (эта связь может быть со­едини тельной, присоединительной, про твої юс тайн тельной, ус­ловно-следственной и г. д.), однако, во-первых, ни союзы, пн представляемые ими отношения при ЭЛОМ пе являются регулярно повторяющимися от предложения к предложению (от стиха к

стиху), как это имеет место в былине; и, во-вторых, то, что мы находим в сказке, оказывается свойственным всей русской разго­ворной речи, следовательно, не может квалифицироваться как явление жанрово ограниченное. Что же касается указательной частицы вот в начале приведенных выше предложений, то она выполняет роль прежде всего элемента живописания, хотя с ней могут совмещаться и другие функции. Соответствуя определен­ным этапам в развитии сюжета, она также служит для реализации направленности сказочного повес твования.

Если образиться к сказочным повторам, к предложениям, ос­ложненным однородными членами, обращениями и г. д., то опять-таки напрашивается вывод о том, что все эти и подобные им явления, в отличие от аналогичных фактов в былине, подчи­няются целям не замедления, а ускорения повествования и пред­ставляю'!' собою принадлежность компактно-динамического син­таксиса, составляющего важную особенность сказки как жанра.

Совсем другое дело в пословице, в которой все чрезвычайно строго орисптировано па композиционно-синтаксические требо­вания жанра, максимально сжатого и скупого по впсіпнеязыко- вым средствам, по поразительно емкого по содержанию.

В ней вообще ист места для повторений.

Каждый элемент, составляющий пословичную конструкцию, значим и твердо занимаем то место, которое отведено ему компо­зиционно-структурной сие темой целого.

Что это значн і примени і елыіо, например, к однородным главным и второстепенным членам предложения и некоторым другим явлениям, уже говорилось.

Поэтому ограничимся здесь одним замечанием о месте и роли частиц (и близких к ним слов) в пословицах. Прежде всего обра­щает на себя внимание то, что пословица очень осторожна в ис­пользовании частиц, как вообще полузнаменательных слов, ио вполне определенным причинам . Но в тех случаях, когда они употребляются, им отводится роль средств, служащих для обоб­щения и усиления смысла высказывания, ср., например: У горь­кого бортника и мед горький (Богданов, 113); Повар и духом сыт бывает (Даль, 101); И бородавка - телу прибавка (Даль, 309);

²⁰ Тарланов 1 К. Синтаксис русских пословиц. С. 7SS 7S9.

Дело не малина и в зиму не опадет (Симопи, 96); Не видав нужды, и дела не узнаешь (Даль, 62).

Универсальным средством обобщения содержания пословицы выступает частица //, которая независимо от места расположения в предложении наряду со своей основной функцией выполняет также и функцию композиционно-синтаксическую. I Ісльзя не заметить и того, что чаще всего опа используется в утвердитель­ных конструкциях. Из отого можно заключить, ЧТО в чем-то функции частиц нс и и сходны.

В целом исследование состава и функций частиц в произведе­ниях разных жанров остается одной из актуальных задач стили­стического синтаксиса.

Таким образом, своеобразие построения предложения обу­словливается составом компонентов, из которых оно складывает­ся, порядком расположения их, возможностями повторения ОД­НИХ п тех же или близких синтаксических позиций, а все ио в свою очередь обнаруживает отчетливую зависимость от жанра и іідсйпо-художествеііпой направленности того целого, в рамках которого предложение функционирует.

Заключение

Уже самый общий обзор синтаксических категорий с точки зрения их стилистического использования в рамках трех жанров русского фольклора ----- пословицы, былины и сказки убеждает в том, что исследование взаимосвязи и взаимодействия между жанрами словесного творчества и синтаксисом, между поэтикой и грамматикой должно быть признано одним из перспективных направлений в обласні филологических разысканий.

Будучи чрезвычайно важным само по себе, это направление может и должно бы л* фактической и методолоі пчеекон опорой не только для исторической поэтики и стилистики, по, в извест­ной мере, и для исторического син таксиса.

Тщательный анализ всего, что входит в проблему жанр и синтаксис, на фольклорном материале даст возможность посіе- пеішо переключиться к исследованиям подобною плана и на ма­териале собственно художественной литеразуры во веем ее обь- еме. И тогда представится возможность по-иному взглянуть па процесс исторического взаимодействия между фольклором и ли­тературным творчеством, е одной стороны, языком фольклора и диалекі пыми и паддиалектиымп формами языка е другой.

Детальное изучение формально-языковой организации жанров, их конкретных реализации естественным образом ведет к научно документированным построениям типологического плана.

29S