<<
>>

В Германии

1октября 1922года супруги Ильины прибыли в Берлин*(308). К этому времени здесь уже обосновалась целая группа эмигрантов из России. Как ни странно, именно Берлин стал политическим и культурным центром русской эмиграции в 20-е годы ХХвека.

Именно здесь - в столице страны, которая выступала главным противником России в только что окончившейся мировой войне, - обосновались многие видные русские писатели*(309), философы*(310), историки*(311), генералы и офицеры.

Большая часть выходцев из России поселилась в западном районе Берлина, называвшемся Шарлоттенбург. "Говорят в Шарлоттенбурге из 300 тысяч русских, живущих в Берлине, находятся 200 тысяч, - писал в своем дневнике представитель барона Врангеля в Германии генерал-майор А.А.Лампе*(312). - Если это так, то три четверти из них - жиды*(313). Русская речь слышна всюду, и немудрено, что немцы раздражаются и завидуют русским предприятиям, порой закрывая их. В Берлине одних русских ресторанов 35, сортов водочных заводов 3, книжных издательств и магазинов масса... можно продолжать дело губернатора Берлина Суворова"*(314). В одном только Шарлоттенбурге было 20русских книжных магазинов, несколько десятков издательств*(315), 6банков, основанных беженцами из России. Не случайно русские эмигранты называли этот район Берлина Петербургом или на свой манер Шарлоттенградом. Здесь можно было жить, вообще не зная немецкого языка. Писатель Владимир Набоков признавался в своих мемуарах: "За пятнадцать лет жизни в Германии я не познакомился близко ни с одним немцем, не прочел ни одной немецкой газеты или книги, и никогда не почувствовал ни малейшего неудобства от незнания немецкого языка"*(316).

Тем не менее, для большинства русских эмигрантов Германия оказалась временным пристанищем. Пожив здесь год-два, они перебирались в другие страны - Францию*(317), Чехословакию, Латвию*(318), Литву*(319), Швейцарию*(320).

Кое-кто возвращался обратно в Россию, как, например, писатель А.Н.Толстой или правовед Ю.В.Ключников. К 1925году численность русских эмигрантов в Берлине сократилась в несколько раз. А вместе с этим стали рушиться русские издательства, периодические издания, театры и другие культурные центры, созданные в Германии эмигрантами из России. Экономический кризис, сопровождавшийся распадом финансовой системы страны, быстрым обесцениванием денег, сделал жизнь русских эмигрантов в Германии слишком тяжелой*(321). Русские все чаще стали ощущать, что Германия для них совершенно чужая и чуждая страна.

Среди эмигрантов из России, поселившихся в Берлине, было немало и правоведов. Здесь жили и работали в 20-30-е годы Н.Н.Алексеев, Б.Л.Гершун, И.В.Гессен, Г.Д.Гурвич, С.К.Гогель, А.И.Каминка, М.А.Таубе, Я.Л.Тейтель, Н.Н.Чебышев, А.С.Ященко и др.

В 1920году эмигрировавшие из России адвокаты создали в Берлине "Союз русской присяжной адвокатуры в Германии"*(322). Первым председателем правления "Союза" был избран И.М.Рабинович. С 1921года эту должность стал занимать Б.Л.Гершун. В начале 1922года указанный "Союз" выступил с инициативой проведения съезда русских юристов и образовал для его подготовки специальную комиссию. Заседания съезда, который был назван его участниками "Вторым съездом русских юристов"*(323), открылись в Берлине в тот самый день, когда И.А.Ильин прибыл в этот город. Работал съезд четыре дня.

Среди вопросов, обсуждавшихся на его заседаниях, главным стала проблема правового статуса русских эмигрантов. Обсуждению ее было посвящено наибольшее количество выступлений*(324). В соответствии с нормами международного права к эмигрантам, не ставшим гражданами той страны, на территории которой они поселились, могло в целом ряде случаев применяться право того государства, к которому они принадлежат. Однако в ситуации с эмигрантами из России возникала проблема: какое право должно было применяться к ним на территории иностранных государств - то, которое действовало в России до захвата власти большевиками, или же то, которое стало создаваться после этого события? О том, к какому выводу пришли участники Второго съезда русских юристов в результате обсуждения указанной проблемы, писал 11октября 1922года в берлинской русской газете "Руль" правовед Н.С.Тимашев: "На этот вопрос съезд прямо и определенно ответил в первом смысле.

Он признал, что наша эмиграция органически вытекла из факта неприятия огромной частью русского народа и особенно его интеллигенции той власти, которая вот скоро уже пять лет, как держится в Кремле, и навязываемых этой властью населению порядков. Считать, что такая эмиграция приносит с собою в Европу эти самые порядки, значило бы совершить неслыханное насилие не только над этическим чувством миллионов покинувших родину людей, но и над здравым смыслом. А раз это так, то только и остается признать за национальное право эмиграции, в подлежащих случаях долженствующее быть применяемым иностранными судами, то право, которое действовало в России до 25октября 1917года, и это совершенно независимо от того, идет ли дело о стране, которая протянула большевикам руку, или о стране, которая продолжает отрицать их юридическое бытие"*(325).

Участники съезда пришли к мнению о том, что для русских эмигрантов должен быть или сохранен прежний правовой статус, или создан новый, особый правовой статус на все то время, пока в России государственная власть будет находиться в руках большевиков. Кроме того, съезд высказался за то, чтобы при создании правовых норм, определяющих положение российских граждан-эмигрантов, было "решительно и точно" оговорено право эмигрантов, не признавших советской власти, на политическое убежище. Наконец, Второй съезд русских юристов принял решение о создании постоянно действующего органа - "Комитета съездов русских юристов за границей". Это решение было выполнено спустя неделю после завершения работы съезда - 11октября 1922года. Председателем Центрального бюро данного Комитета был избран Б.Э.Нольде. Председателем Берлинского отделения Комитета стал Б.Л.Гершун. В задачи "Комитета съездов русских юристов за границей" входили: созыв новых съездов, содействие в защите прав русских эмигрантов в различных странах, организация издания трудов съездов.

Среди российских эмигрантов, поселившихся в то время в Берлине, было немало желающих забыть Россию как кошмарный сон - онемечиться, укорениться в Германии.

И германские власти старались всемерно помочь таким людям - быстро выдавали им необходимые документы, предоставляли жилье, даровали налоговые льготы, приглашали на высокооплачиваемые должности преподавателей в немецкие университеты. Благо, почти все русские интеллигенты-эмигранты хорошо владели немецким языком.

Однако большинство русских, занесенных злосчастной судьбой в эту страну, еще совсем недавно воевавшую с Россией, было проникнуто стремлением сохранить на чужой и чуждой им земле свою русскость. Разлучение с Россией они не считали отлучением от Отечества. Выступая 14ноября1922года в Берлине перед русскими профессорами-изгнанниками, Ильин говорил: "Разлука существует только с географическим и этнологическим субстратом, но никак - не с Отечеством*(326). Где бы я ни был и что бы я ни делал, мое Отечество всегда во мне как духовная сущность моей души, меня самого. У патриота вся жизнь пропитана Отечеством; ход его мыслей, ритм его воли, огонь его страстей - все связано с Отечеством по его душевному складу и устремлениям. Невозможно лишить Родины человека духовного; невозможно заставить его жить без нее. С нею разлучить его может только смерть, потому что, опять же, Родина стоит того. Вот и мы, неся с собою и в себе свою Отчизну в первозданных глубинах своего духа, перенесли ее и сюда, оставив дома духовно больной, ослабевший, вконец запутавшийся субъективно субстрат. И тем не менее, превозмогая жесточайшую боль, разделенные пространством, но единые духом, мы все равно считаем высшим счастьем иметь Родину и то, что она у нас есть"*(327).

Вскоре после своего приезда в Берлин Ильин получил приглашение занять место профессора в учебном заведении под названием "Русский Юридический факультет", созданном русской эмигрантской интеллигенцией в Праге. Деканом факультета являлся в то время учитель Ильина профессор П.И.Новгородцев. Преподавание в этом учебном заведении могло дать Ильину стабильный и вполне достаточный для безбедной жизни доход. Однако он отказался от работы и жизни в Праге, предпочтя жизнь в разоренной войной Германии и преподавание в только создававшемся еще Русском Научном институте в Берлине.

В письме к П.Б.Струве от 3ноября 1922года Иван Александрович следующим образом объяснял свой выбор: "Я полагаю, что мне и нам (Франку, Бердяеву, Кизеветтеру) вернее, правильнее осесть в Берлине, где русского духовно-культурного очага еще нет, где его надо создать, где для этого уже открыты и разработаны все пути и возможности и где мы уже каптированы целым рядом переговоров и соглашений. Здесь уже открывается нами философско-религиозная академия на средства американско-христианского союза*(328) и русский институт на средства голландско-христианского союза; последний институт научный и популяризаторский. При таком положении вещей набиваться всем в Прагу, где дело уже поставлено, было бы просто духовно-ошибочным шагом, не вызываемым никакими объективно-верными мотивами. Конечно - твердая валюта приятнее; конечно - легче там, где все уже налажено; конечно - студенческий материал в Праге лучше; конечно - профессура в Праге квалифицированнее, деньги обеспеченнее. Все это - не говоря о сердечном влечении к друзьям. Но - это все не главные весомые в вопросах духовного строительства"*(329). Далее Ильин сообщал Петру Бернгардовичу о том, что немцы всемерно идут навстречу русским профессорам, изгнанным из России: они поставили изгнанников в особые условия (паспортные, налоговые, жилищные, академические) и приглашают их читать "экстра оплачиваемые" лекционные курсы в немецких университетах. "Такими условиями было бы непозволительно пренебречь, - замечал он, - здесь веет совсем не личным, а национальным русским делом; и оставлять Русский Научный Институт Берлина в руках Прокоповичей и Мякотиных, предоставляя им демагогировать и облыжно дурачить русскую двухтысячную студенческую массу, было бы столько же предосудительно, сколько превращать Прокоповича в научного порт-пароля*(330) русской науки и русской экономики в общении со здоровой Германией. Учтите же все это, дорогой друг, и согласитесь, что пражский научный бутерброд обойдется пока без нашего немецко-советского идейного маргарина"*(331).

В приведенном письме к П.Б.Струве Иван Александрович описал и душевное состояние, в котором пребывал, находясь в Советской России и в первое время по приезде из нее в Германию: "Мы выехали из России столь же бодрые и духовно-напряженные, сколь сидели там. Эти пять лет я считаю для себя не меньшею милостью Божиею, чем завершительное "изведение" из темницы. Я жил там, на родине, совсем не потому, что "нельзя было выехать", а потому, что Наталья Николаевна и я считали это единственно верным, духовно необходимым, хотя и очень опасным для жизни. Мы бы сами и теперь не уехали бы, ибо Россия в своем основной массиве - там; там она болеет, там же находит и найдет путь к исцелению. От постели больной матери, лежащей в беспамятстве и судорогах, - sua sponte*(332) не уезжают; разве только - оторванные и выброшенные. Если Вы думаете, что там у нас был духовный застой, - то Вы глубоко ошибаетесь. Нет, там была огромная адская кузница духа; молот сатаны отбирал драгоценные камни от шлака и уцелевшие под его ударами получали новый луч - черный, в своем первоначальном, белом сверкании. Без этого черного луча - все души бессильны бороться с сатаною. Я каждый день благодарю Бога за то, что он приобщил меня этому трагическому процессу, этой сатанинской плавильне, исполненной мистериозно-космического значения. Это духовный опыт ohne seines gleichen*(333). И по приезде сюда мы чувствуем себя не заморенными обывателями, потерявшими пять лет жизни, а (страшно сказать) миссионерами, прошедшими через чистилище и обремененными великою и, может быть, непосильною ответственностью. Может быть - мы малы, слабы, не справимся, но данное нам, взятое нами и заданное нам - исключительно по своей значительности. И с болью смотрели мы оттуда, недоумевая, - почему так идейно пустынна и бесплодна русская эмиграция... Будущее покажет, чем кто из нас бременеет; но "порожним" выехал только тот, кто при всяких условиях был бы не способен к духовному зачатию"*(334).

"Религиозно-философская академия", о которой Ильин упоминал в письме к П.Б.Струве, была создана в конце 1922года*(335) при активном участии Н.А.Бердяева, но ее деятельность развернулась с 1924года во Франции. Русский Научный институт функционировал в Берлине до осени 1937года. С этим учреждением был связан почти весь берлинский период жизни И.А.Ильина.

Официальное открытие Русского Научного института состоялось 17 февраля 1923года. Он объединил три факультета: юридический, коммерческий, историко-филологический. Первым директором института избрали профессора В.И.Ясинского (1884-1933). И.А.Ильин стал членом организационного комитета, в который вошли, помимо него, такие известные представители российской интеллигенции, оказавшиеся в эмиграции, как Ю.И.Айхенвальд, Н.А.Бердяев, С.К.Гогель, Г.Д.Гурвич, А.И.Каминка, Л.П.Карсавин, А.А.Кизеветтер, Н.О.Лосский, М.А.Таубе, С.Л.Франк и др. Основную массу студентов должны были составить, по замыслу И.А.Ильина, учащиеся русских юнкерских училищ*(336), созданных Главным Командованием Русской армией*(337), расположившейся после своего отступления из Крыма лагерем на Балканах.

Преподавание наук и в том числе юриспруденции в рамках Русского Научного института было запланировано вести, в основном, по программам дореволюционных российских университетов. И.А.Ильин взял на себя чтение лекций по курсам энциклопедии права и истории философии права, истории этических учений.

4апреля 1923года Иван Александрович сообщал П.Б.Струве: "Научный Институт работает. Атмосфера прояснилась и окрепла; твердый и волевой элемент провел грани и ничего нежелательного нет даже и на горизонте. Очень хотелось бы, чтобы Ваши лекции состоялись. Савицкий*(338) расскажет Вам об аудитории; много серьезных экономистов. С Балкан началось прибытие отбираемого студенчества. С Главным Командованием солидарная работа рука об руку. Финансов хватит пока до сентября. Совет послов*(339) сначала опасался от нас немецкой ориентации, но потом, получив доказательства, что у нас одна ориентация - русско-патриотическая и что мы ни копейки у немцев не брали, не просили и не собираемся брать, - прислал нам сочувствия и обещал немножко средств"*(340).

Открытие Русского Научного института ознаменовалось публичной речью И.А.Ильина на тему "Проблема современного правосознания". Некоторое время спустя речь была опубликована в виде отдельной брошюры объемом в 32 страницы*(341).

ОбращениеИ.А.Ильина к теме современного правосознания было продиктовано его пониманием сущности грандиозных исторических событий, произошедших в первые десятилетия XXвека. Свою речь Ильин начал со следующего утверждения: "Историческая эпоха, ныне переживаемая народами, должна быть осмыслена как эпоха великого духовного разоблачения и пересмотра"*(342). Далее он постарался обосновать эту мысль. По мнению Ильина, "мировая война и революционное брожение, потрясающие всю жизнь народов до самого корня, являются по существу своему явлениями стихийными"*(343). Всюду же где вспыхивает стихия, где люди оказываются бессильными перед ее слепым и сокрушающим порывом, - "всюду вскрывается несовершенство, или незрелость, или вырождение духовной культуры человека"*(344). "Как бы ни было велико значение материального фактора в истории, с какою бы силою потребности тела ни приковывали к себе интерес и внимание человеческой души - дух человека никогда не превращается и не превратится в пассивную, недействующую среду, покорную материальным влияниям и телесным зовам"*(345). "Войны и революции наших дней свидетельствуют с очевидностью о том, что духовная жизнь современного человечества слагалась неверно, что все стороны ее находятся в состоянии глубокого и тяжелого кризиса. Человечество заблудилось в своих духовных путях, оно утратило живое, цельное и искреннее отношение к высшим предметам и целям жизни; оно религиозно оскудело и растерялось. И вследствие этого в нем расшатались воспитывавшиеся в нем веками глубокие основы миросозерцания и характера"*(346).

Ильин считал, что русские правоведы должны начать "духовный пересмотр с того способа жить правом и подходить к государству, который усвоен современным человечеством"*(347). Это означает, по его мнению, что "современное правосознание должно быть поставлено в фокус научного внимания, анализа и диагноза"*(348).

Вторую часть своей речи профессор Ильин посвятил раскрытию идеи о том, что "всегда и во все времена правосознание является реальною и священною основою общества и государства"*(349).

В третьей части своего выступления Ильин обратился к истокам современного правового кризиса. Он отметил, что "этот кризис исторически связан с процессом секуляризации всей духовной культуры, с процессом отмирания в ней религиозного духа"*(350). Утратив религиозность, правосознание стало, по словам Ильина, "в высшем смысле бессмысленным и беспочвенным, оно обмелело, утратило свою благородную направленность, растеряло свои принципы и, естественно, подчинилось духу противоположному"*(351).

Безрелигиозное правосознание, говорил Ильин в четвертой части своей речи, "переродило самую обращенность человека к человеку, а вместе с нею самую скрепу государственного бытия, весь живой ритм политического тела. Самый способ воспринимать право и государство стал иным. Правосознание мало-помалу стало жертвою политического релятивизма и государственной беспринципности и, далее, духовного нигилизма и прямой порочности"*(352). Этот дух жил и креп, отмечал Ильин, не только в массах и не только бессознательно - он не раз находил себе "идеологов и апологетов, с тем чтобы в начале двадцатого века найти себе свирепых и последовательных в своей порочности осуществителей"*(353).

Небывалый кризис правосознания, проявившийся в самых жестоких формах в веке двадцатом, был подготовлен, по мнению Ильина, в течение девятнадцатого века. Этот век выдвинул целый ряд глубокомысленных обоснований права и государства, но он не возродил вместе с ними и через них "здоровых глубин правопереживания". Этот век явил "невиданный расцвет отвлеченной юридической науки", посредством которой была сформулирована основа нового, секуляризованного и противорелигиозного правосознания. Суть последнего заключается, отмечал Ильин, в представлениях о том, что "государство есть условное механическое равновесие равных человеческих атомов, ...разделяющихся по имущественному принципу на классы, борющиеся друг с другом, класс против класса, на жизнь и на смерть за обладание земными благами, и влекущихся через угашение духовно и хозяйственно-самобытной личности к свободному от всяких неравенств к потребительскому благополучию"*(354). "Это новейшее правосознание, - подчеркивал Ильин, - слепо по существу, преступно по форме и немощно по силе"*(355). Следствием такого правосознания является то, что в наши дни "государственный строй насыщается духом гражданской войны, политика становится чуть ли не синонимом обмана и подкупа, а патриотизму противопоставляется, как высшее, классовый и личный интерес". "Осуществляемое и руководимое таким правосознанием, чем же может стать современное государство, - восклицал Ильин, - как не орудием массовых страстей и личных интриг, как не орудием классовой злобы и разрушения, т.е. орудием зла и гибели?".*(356)

Пятая часть речи Ильина была посвящена характеристике основных этапов кризиса современного правосознания. Венцом этого кризиса он объявил революцию. По его словам, "революция явила в невиданных еще человечеством формах и размерах разложение духа и правосознания"*(357).

В заключительной, шестой части своей речи Ильин сделал вывод: "Разложение современного правосознания так велико, и коренится оно столь глубоко, что продолжение этого процесса грозит всей цивилизации и всей культуре реальною гибелью"*(358). По его мнению, русские правоведы, приехавшие из России, должны осмыслить и передать свой трагический духовный опыт молодым поколениям России и "вместе с ними приступить к осознанию новых задач юриспруденции и правотворчества"*(359).

Главные идеи своей речи "Проблема современного правосознания", произнесенной при открытии Русского Научного института в Берлине, И.А.Ильин положил в основу статьи "Большевизм и кризис современного правосознания", которая была опубликована в 1926году в одном из немецких журналов*(360). Кроме того, некоторые мысли, высказанные Ильиным в названной речи, были воспроизведены в лекциях на тему "Мировые причины русской революции", прочитанных им в Берлине зимой и весной 1928года*(361).

Сокращенный и переработанный вариант речи "Проблема современного правосознания" составил первую главу*(362) самой значительной работы Ильина в области правоведения - "О сущности правосознания". Эту работу он начал писать в 1917году. "Кончаю книгу "О сущности правосознания" (выйдет осенью)"*(363), - сообщал он 5июня указанного года Л.Я.Гуревич. Но в действительности закончить данную книгу ему удалось лишь два года спустя. В большевистской России она, естественно, не могла быть опубликована. Однако Ильин не стал публиковать свою книгу о правосознании и за границей. До конца своих дней он работал над ней, совершенствуя содержание и стиль текста. Р.М.Зиле, познакомившийся с Ильиным в 1928году и все последующие годы состоявший с ним в переписке, говорил в 1955году в речи, посвященной его памяти: "В 1919г. Ильин заканчивает исследование о сущности правосознания; оно читалось в виде курса лекций в московских высших учебных заведениях, обсуждалось не раз в заседаниях Московского Юридического Общества и в частных собраниях московской доцентуры и профессуры. Однако эта книга, под названием: "Учение о правосознании", до сих пор не увидела света. Между тем это не просто только ценнейший вклад в юридическую литературу, но подлинно новое, живое слово о той духовной атмосфере, в которой нуждается право и государство для своего процветания"*(364) (выделено мною. - В.Т.).

Книга Ильина "О сущности правосознания" вышла в свет только в 1956году - спустя два года после его смерти*(365). Ее вполне можно назвать также книгой о сущности права и государства.

Ильин считал правосознание явлением, не просто сопутствующим праву, но для права в прямом смысле жизненно необходимым. В его представлении правосознание - это жизнь права. Право, отчужденное от правосознания, бессильно и не способно исполнить свое назначение. "Право только тогда осуществит свое назначение, - подчеркивал он, - когда правосознание примет его, наполнится его содержанием и позволит новому знанию влиять на жизнь души, определять ее решения и направлять поведение человека. Тогда право станет силой во внутренней жизни человека, а через это и в его внешней жизни"*(366).

Такому представлению о правосознании соответствовало вполне определенное понимание сущности права, его роли в общественной жизни. "Духовное назначение права, - утверждал Ильин, - состоит в том, чтобы жить в душах людей, "наполняя" своим содержанием их переживания и слагая, таким образом, в их сознании внутренние побуждения, воздействуя на их жизнь и на их внешний образ действий. Задача права в том, чтобы создавать в душе человека мотивы для лучшего поведения"*(367) (выделено мною. - В.Т.).

Проводя эту мысль, Ильин особо подчеркивал, что "право по существу своему предписывает и воспрещает только внешние деяния людей"*(368), что оно "не может и не стремится регулировать своими предписаниями душевно-духовную жизнь человека и сосредоточивает свое внимание на том, что внешне-уловимо и вовне-проявлено"*(369), что "право есть внешний порядок жизни"*(370). По его мнению, именно в силу такого своего характера право нуждается в правосознании. "Творить внешний порядок жизни право может только через внутреннюю упорядоченность души, т.е. через правосознание"*(371).

Несколько глав книги было посвящено таким явлениям, как патриотизм и государство*(372). Ильин тесно увязывал их с темой правосознания. По его словам, "проблема патриотизма должна быть поставлена и разрешена в терминах нормального правосознания. Иметь родину значит иметь особый, самостоятельный естественно-правовой союз, не совпадающий со всемирной, общечеловеческой общиной, и отдавать ему преимущество в деле любви и служения. Этот союз покоится на некой преимущественной духовной однородности и близости людей, а духовная однородность создает то преимущество - жизненное и действенное - патриотическое единение, которое имеет всегда естественно-правовой характер, а обычно изливается и в положительно-правовую организацию. Патриотическое единение людей имеет в корне духовную природу, слагаясь и протекая в формах права и государства"*(373).

Тема правосознания затрагивалась Ильиным также при разработке им проблемы соотношения монархии и республики. Его исследования должны были вылиться в большую книгу, состоящую, по предварительному замыслу автора, из введения, 12глав и заключения. К сожалению, Ильин не смог завершить этого труда. Он успел написать лишь введение и первые семь глав*(374). Во введении Ильин писал о затруднениях, с которыми ему пришлось столкнуться в процессе исследования монархии. Задача установить сущность монархического строя в отличие от республиканского трудна, отмечал он, "потому, что сущность монархии, как и сама сущность права, - имеет природу сверх-юридическую. Это означает, что для разрешения вопроса об отличии монархии от республики необходимо, не выходя из пределов науки, выйти за пределы юриспруденции. Надо, не порывая с научным материалом государственных законов, политических явлений и исторических фактов, проникнуть в их философский, религиозный, нравственный и художественный смысл и постигнуть их как состояния человеческой души и человеческого духа"*(375).

В первой главе своей книги "О монархии" Ильин показывал бесплодность попыток современной юриспруденции отличить монархию от республики по правовому положению верховного государственного органа. По его словам, "при тщательном историческом изучении отличие монархии от республики растворяется в целом множестве неуловимых переходов и нахождение единого и определенного формального критерия представляется неосуществимым"*(376). Этот свой вывод он подтверждает ссылками на многочисленные исторические факты*(377).

Подлинное отличие монархии от республики Ильин обнаруживал главным образом в сфере правосознания. После кратких рассуждений о сущности правосознания как такового Ильин приходил к заключению, что "постигнуть жизнь и смысл государственной формы невозможно помимо правосознания. Ибо всякая государственная форма есть прежде всего "порождение" или "произведение" правосознания, - конечно, не личного, но множества сходно живущих, сходно "построенных" и долго общающихся личных правосознаний"*(378). Из этого положения Ильин выводил мысль о том, что "сущность монархического строя, в отличие от республиканского, должна исследоваться не только через изучение юридических норм и внешних политических событий. Но прежде всего через изучение народного правосознания и его строения"*(379).

Сравнивая монархическое правосознание с республиканским, Ильин проводил следующие различия.

1. Монархическое правосознание, по его словам, "тяготеет к олицетворению государственной власти и всенародного коллектива"; республиканское же "тянет к растворению личного и единоличного начала, а также и самой государственной власти в коллективе"*(380).

2. Для монархического правосознания характерно рассматривать государство в качестве семьи, а носителя верховной государственной власти как отца, главу этой семьи. "Для республиканского же правосознания патриархально-семейственное восприятие государства и верховной власти чуждо или даже неприемлемо... Республиканское правосознание постепенно теряет идею родовой сопринадлежности, чувство кровной связи через общего предка. Оно несет с собой идею кровнонесвязанной совокупности, идею множества "рядом жителей", человеческих "атомов", которым должны быть обеспечены прежде всего "свобода", потом "равенство" и наконец столько "братства", сколько его останется после расщепляющей свободы и после всеснижающего равенства"*(381).

3. Монархическое правосознание "склонно культивировать ранг в ущерб равенству, а республиканское правосознание склонно культивировать равенство в ущерб рангу"*(382).

4. Монархическому правосознанию присущ культ традиции, оно консервативно, не склонно "к скорому и легкому новаторству"; "оно неохотно решается на радикальные реформы и, во всяком случае, берется за них только тогда, когда они назрели". По мнению Ильина, "эта склонность беречь наличное, опасаться неизвестного нового, взвешивать его всесторонне и отклонять его" обусловлена "религиозными, родовыми и ранговыми основами монархического правосознания". "Напротив, республиканскому правосознанию, не связанному ни религиозными, ни родовыми, ни сословными, ни ранговыми мерилами, всякая реформа, благоприятствующая "свободе", уравнению и удовлетворению действительных или мнимых вожделений простого народа, кажется естественной, подобающей и только напрасно задерживаемой "реакционерами". Новое не отпугивает республиканцев, а привлекает... Слова "прогресс", "гуманность", "свобода", "равенство" переживаются так, как если бы каждое из них выражало некую неоспоримую "аксиому" "добра" и "света"*(383).

Из двух форм правления - монархии и республики - Ильин явное предпочтение отдавал первой. Однако, как ни странно, его вряд ли можно назвать монархистом в строгом смысле этого слова.

Приверженность к монархическим идеалам не мешала Ильину весьма критически отзываться о русских монархистах и их организациях, негативно оценивать поступки русских царей. Так, быстрое и неожиданное крушение в России монархии он объяснял помимо прочего тем, что "настоящего, крепкого монархического правосознания в стране не было. В трудный, решающий час истории верные, убежденные монархисты оказались вдали от Государя, не сплоченными, рассеянными и бессильными, а бутафорский "многомиллионный Союз Русского Народа", в стойкости которого крайне-правые вожаки ложно уверяли Государя, оказался существующим лишь на бумаге"*(384). По мнению Ильина, русская катастрофа 1917года разразилась во многом по вине двух последних царей - НиколаяII и его брата Михаила. "Царствующая русская Династия, - писал Ильин, - покинула свой престол тогда, в 1917г., не вступая в борьбу за него; а борьба за него была бы борьбой за спасение национальной России"*(385). "В действительности дело обстояло так, что и Государь и Великий Князь отреклись не просто от "права" на престол, но от своей, религиозно освященной, монархической и династической обязанности блюсти престол, властно править, спасать свой народ в час величайшей опасности и возвращать его на путь верности, ответственности и повиновения своему законному Государю... Все это есть не осуждение и не обвинение; но лишь признание юридической, исторической и религиозной правды. Народ был освобожден от присяги и предоставлен на волю своих соблазнителей"*(386).

Ильина привлекала не сама по себе монархическая форма правления, но создаваемая ею возможность иметь в качестве главы государства лицо, не связанное с какими-либо классами и политическими группировками. Идеалом Ильина являлась не просто монархия, но правление царя, стоящего вне партий, классов и сословий. Выступая в апреле 1926года на проходившем в Париже Российском Зарубежном съезде, он говорил: "Не здесь и не сейчас развертывать мне красоту и глубину - религиозную, художественную и политическую силу подлинной царской идеи; но основного я не могу не коснуться здесь. Царь вне партий, классов и сословий. Широко его сердце - всей стране есть в нем место. Он не царь большинства, и не царь меньшинства, - а царь всея страны, всего народа"*(387).

В лекционном курсе "Понятия монархии и республики", читавшемся в 1929/30 учебном году в Русском Научном институте, Ильин проводил мысль о том, что царь существует для страны, для нации, а не страна для царя. "Власть монарха не высшая, не самодовлеющая цель; служение и верность ему тем более не являются самодовлеющей целью", - подчеркивал он и далее делал совершенно крамольное для истинного монархиста заявление: "Монархизм, предпочитающий царя родине, при неизбежности выбора - не есть политическая добродетель; он столь же нелеп, как тезис ожесточенного демократа - пусть страна моя станет демократией, хотя бы ценою собственной гибели... Царь, извращающий, роняющий, унижающий собственное звание - нуждается со стороны подданных не в повиновении, а в воспитывающем его неповиновении"*(388).

Высоко оценивая монархическую форму правления, Ильин тем не менее не считал правильным навязывать ее России ни в настоящем, ни в будущем*(389). Он выступал против того, чтобы России вообще что-либо навязывалось. В одной из своих статей он писал: "Помышляя о грядущей России и подготовляя ее в мыслях, мы должны исходить из ее исторических, национальных, религиозных, культурных и державных основ и интересов. Мы не смеем, - ни торговать ими, ни разбазаривать наше общерусское, общенародное достояние. Мы не смеем обещать от лица России - никому, ничего. Мы должны помнить ее, и только ее. Мы должны быть верны ей, и только ей. Поколение русских людей, которое поведет себя иначе, будет обозначено в истории России, как поколение дряблое и предательское"*(390).

На склоне своих лет Ильин прямо заявлял, что после событий, произошедших в России и в мире в течение первой половины XX века, лозунги "демократии", "федерации", "республики", "монархии" и т.п. "сами по себе ничего не означают". "Прошло то время, когда русская интеллигенция воображала, будто ей стоит только заимствовать готовую государственную форму у Запада и перенести в Россию - и все будет хорошо. Ныне Россия в беспримерном историческом положении: она ничего и ни у кого не может и не должна "заимствовать". Она должна сама создать и выковать свое общественное и государственное обличие, такое, которое ей в этот момент исторически будет необходимо, которое будет подходить только для нее и будет спасительно именно для нее; и она должна сделать это, не испрашивая разрешения ни у каких нянек и ни у каких соблазнителей или покупателей"*(391).

Первые десять лет пребывания И.А.Ильина в эмиграции были, пожалуй, самым интенсивным периодом в его жизни и творчестве. Помимо преподавания в Русском Научном институте*(392), Иван Александрович регулярно выступал с публичными лекциями в различных городах Германии, Австрии, Бельгии, Франции, Швейцарии, Чехии, Латвии. Составленный им самим список его выступлений на немецком языке показывает, что за период с осени 1922 и до конца 1932года он прочитал 105 докладов на темы русской культуры, большевизма и большевистской революции в России, внутренней политики советской власти, взаимоотношений Германии и России*(393). А ведь публичные лекции читались им не только на немецком, но и на французском языках, и, конечно, - на родном, русском языке, в различных организациях русских эмигрантов. И таких лекций было еще больше.

Особенно много выступал Ильин в Чехии зимой 1929года. Усталость его от этих выступлений была безмерной, но и удовлетворение, которое он испытывал от того, как его слушали, было необыкновенным. "С тех пор, что я выслан, я не имел еще такой трудной, напряженной и утомительной зимы, - сообщал он Н.Н.Крамарж*(394) в письме от 26 февраля 1929года. - Люди наконец начали просыпаться здесь и зашевелились; слагается и зреет с низов настоящее антикоммунистическое движение, которое чревато большими последствиями. Моя первая обязанность, патриотическая, безотказная, - помочь, укрепить, раздуть огонь. Обстоятельства показали, что передо мною двери открылись настежь и что заменить меня некому. Просыпается один слой за другим; хотят знать правду и предрасположены к доверию. У меня за эту зиму бывали периоды, что я выступал и семь дней подряд (лекция длится два часа) и девять раз в десять дней. Я часто имею перед собою тысячи людей, безмолвно и неотрывно слушающие два часа подряд"*(395).

В июне 1925года в берлинской типографии "Прессе" была напечатана в количестве 2000 экземпляров за счет денег, выделенных бароном Борисом Густавовичем фон Кеппеном книга И.А.Ильина "О сопротивлении злу силою". Иван Александрович подверг в ней критике и пересмотру ложные основы, заблуждения и предрассудки, на которых строилась идеология прежней русской интеллигенции. "На этих основах нельзя было строить Россию, - заявлял он в предисловии к книге, - эти заблуждения и предрассудки вели ее к разложению и гибели"*(396).

Ильин обратился в своей книге к двуединому вопросу, которому в новых условиях потребовались, по его мнению, новая постановка и новое разрешение: "Может ли человек, стремящийся к нравственному совершенству, сопротивляться злу силою и мечом? Может ли человек, верующий в бога, приемлющий Его мироздание и свое место в мире, не сопротивляться злу мечом и силою?" Беспочвенными и бесплодными были бы попытки решать вопрос о зле без опыта подлинного зла. Но русская катастрофа 1917года показала воочию, что злу удалось освободиться от всяких внутренних раздвоенностей и внешних препон, открыть себя во всей полноте, собрать свои силы и открыто выступить со своей идеологией. В последние годы зло "открыто узаконило себя", сформулировало свои догматы и каноны, "восхвалило свою, нескрытую более природу и явило миру свое духовное естество". "Ничего равносильного и равнопорочного этому человеческая история еще не видала или, во всяком случае, не помнит. Столь подлинное зло впервые дано человеческому духу с такою откровенностью", - констатировал Ильин и делал отсюда вывод о том, что "при свете этой новой данности многие проблемы духовной культуры и философии, особенно те, которые имеют непосредственное отношение к идеям добра и зла, наполняются новым содержанием, получают новое значение, по-новому освещаются и требуют предметного пересмотра. И прежде всего - с виду морально-практический, а по существу глубокий, религиозно-метафизический вопрос о сопротивлении злу, о верных, необходимых и достойных путях этого сопротивления"*(397).

Уже в самом названии книги "О сопротивлении злу силою" таилось противопоставление ее содержания толстовскому учению о добре и зле. Во введении к ней Ильин заявлял о необходимости навсегда отрешиться от той постановки вопроса о сопротивлении злу, которую "с такой слепой настойчивостью вдвигали и постепенно вдвинули в философски неискушенные души граф Л.Н.Толстой, его сподвижники и ученики", и вскрывал главные пороки толстовского учения о добре и зле. Критикуя толстовское учение, мыслитель писал: "Отправляясь от чисто личного, предметно не углубленного и непроверенного опыта "любви" и "зла", предрешая этим и глубину, и ширину самого вопроса, урезывая свободу своего нравственного видения чисто личными отвращениями и предпочтениями, не подвергая внимательному анализу ни одного из обсуждаемых духовных содержаний (напр.: "насилие", "зло", "религиозность"), умалчивая о первоосновах и торопясь с категорическим ответом, эта группа морализующих публицистов неверно поставила вопрос и неверно разрешила его; затем со страстностью, нередко доходившею до озлобления, отстаивала свое неверное решение неверного вопроса как Богооткровенную истину. И так как материал истории, биологии, психологии, этики, политики и всей духовной культуры не укладывался в рассудочные схемы и формулы, а схемы и формулы претендовали на всеобщее значение и не мирились с исключениями, то естественно начался отбор "подходящего" материала и отвержение "неподходящего", причем недостаток первого восполнялся художественно "убедительными" построениями. Проповедовался наивно-идиллический взгляд на человеческое существо, а черные бездны истории и души обходились и замалчивались. Производилось неверное межевание добра и зла: герои относились к злодеям; натуры безвольные, робкие, ипохондрические, патриотически мертвенные, противогражданственные - превозносились как добродетельные. Искренние наивности чередовались с нарочитыми парадоксами, возражения отводились как софизмы; несогласные и непокорные объявлялись людьми - порочными, подкупными, своекорыстными, лицемерами. Вся сила личного дара вождя и вся фанатическая ограниченность его последователей обращалась на то, чтобы духовно навязать другим собственную ошибку и распространить в душах собственное заблуждение. И естественно, что учение, узаконивающее слабость, возвеличивающее эгоцентризм, потакающее безволию, снимающее с души общественные и гражданские обязанности и, что гораздо больше, трагическое бремя мироздания, должно было иметь успех среди людей особенно неумных, безвольных, малообразованных и склонных к упрощающему, наивно-идиллическому миросозерцанию"*(398).

Называя главные пороки толстовского учения, Ильин иллюстрировал их конкретными примерами - выдержками из произведений Л.Н.Толстого. Опасность данного учения Иван Александрович видел в том, что оно, привлекая к себе слабых и простодушных людей и придавая себе ложную видимость согласия с духом Христова учения, "отравляло русскую религиозную и политическую культуру". Поэтому Ильин считал задачей настоящей русской философии "вскрыть все это незаметно внедрившееся в души гнездо опытных и идейных ошибок и постараться раз навсегда удалить отсюда все неясности и наивности, всякое малодушие и пристрастие. В этом ее религиозное, научное и патриотическое призвание: помочь слабым увидеть и окрепнуть, а сильным удостовериться и умудриться"*(399).

Поскольку Толстой выдавал свое учение о непротивлении злу силой за истинно Христово воззрение, Ильин обратился к высказываниям Христа, запечатленным в евангелиях, и попытался сформулировать их подлинный смысл. В первую очередь он постарался установить истинное значение христианской любви, на которую ссылался Толстой и его последователи в решении проблемы сопротивления злу. Как известно, Христос учил любить врагов и прощать обиды. Но, подчеркивал Ильин, "призывая любить врагов, Христос имел в виду личных врагов самого человека, его собственных ненавистников и гонителей, которым обиженный, естественно, может простить и не простить. Христос никогда не призывал любить врагов Божиих, благословлять тех, кто ненавидит и попирает все Божественное, содействовать кощунствующим совратителям, любовно сочувствовать одержимым растлителям душ, умиляться на них и всячески заботиться о том, чтобы кто-нибудь, воспротивившись, не помешал их злодейству. Напротив, для таких людей, и даже для несравненно менее виновных, Он имел и огненное слово обличения и грядущие вечные муки"*(400).

Обратившись к заповеди о прощении обид, Ильин показал, что в соответствии с ней человек имеет призвание прощать своим обидчикам только наносимые ему личные обиды. "Вообще говоря, - отмечал он, - нужна сущая духовная слепота для того, чтобы сводить всю проблему сопротивления злу к прощению личных обид, к "моим" врагам, "моим" ненавистникам и к "моему" душевно-духовному преодолению этой обиженности; и было бы совершенно напрасно приписывать такую духовную слепоту Евангелию. Естественно, что наивный человек с его чисто личным и скудным мировосприятием не видит добра и зла в их более чем личном - общественном, общечеловеческом и религиозном измерении; и именно потому он полагает, что личное прощение угашает зло и разрешает проблему борьбы с ним. Но на самом деле это не так. Простить обиду - значит погасить в себе ее злотворящую силу и впустить в себя поток ненависти и зла, но это совсем не значит победить силу злобы и зла в обидчике"*(401).

Решение проблемы сопротивления злу Ильин строил на основе четкого различения зла личного и зла общественного. "После прощения, - продолжал он свои размышления, - остается открытым и неразрешенным вопрос: что же делать с обидевшим, не как с человеком, который меня обидел и которому за это "причитается" от меня месть или "возмездие", а как с нераскаявшимся и неисправляющимся насильником? Ибо бытие злодея есть проблема совсем не для одного пострадавшего и совсем не лишь в ту меру, в какую ему не удалось простить; это - проблема для всех, значит, и для пострадавшего, но не как для пострадавшего и непростившего, а как для члена того общественного единения, которое призвано к общественному взаимовоспитанию и к организованной борьбе со злом. Обиженный может и должен простить свою обиду и погасить в своем сердце свою обиженность; но именно его личным сердцем и его личным ущербом ограничивается компетентность его прощения; дальнейшее же превышает его права и его призвание. Вряд ли надо доказывать, что человек не имеет ни возможности, ни права прощать обиду, нанесенную другому, или злодейство, попирающее Божеские и человеческие законы, если, конечно, он не священник, властный отпускать грехи кающемуся, и не верховный государственный орган, властный даровать амнистию. В составе каждой неправды, каждого насилия, каждого преступления, кроме личной стороны "обиды" и "ущерба", есть еще сверх личная сторона, ведущая преступника на суд общества, закона и Бога; и понятно, что личное прощение частного лица не властно погасить эту подсудность и эти возможные приговоры. В самом деле, кто дал мне право "прощать" от себя злодеям, творящим поругание святыни, или злодейское соблазнение малолетних, или гибель родины? И каков может быть смысл этого мнимого "прощения"? Что означает оно: что "я" их не осуждаю и не обвиняю? Но кто же поставил меня столь милостивым судьею? Или что "я" примиряюсь с их злодеяниями и обязуюсь не мешать им? Но откуда же у меня может взяться такое мнимое право на предательство, на предательство святыни, родины и беззащитных? Или может быть это "прощение" означает, что я воздерживаюсь от всякого суждения, умываю руки и предоставляю события их неизбежному ходу? Однако такая позиция безразличия, безволия и попущения не имеет ничего общего с христианским прощением и не может быть обоснована никакими ссылками на Евангелие..."*(402)

КнигаИ.А.Ильина "О сопротивлении злу силою" вызвала острейшую полемику в кругах эмигрантов из России*(403). В лекции на эту тему, которую Иван Александрович читал 9марта 1931года в Риге на собрании русской молодежи, он следующим образом обрисовал ситуацию, возникшую вокруг своей книги: "Когда в 1925году, выносив в себе нашу проблему на протяжении 20лет, потрясенный и подкрепленный трагедией нашего крушения и ходом русской революции, я опубликовал мою книгу "О сопротивлении злу силою" - скажу не обинуясь, научное исследование, честное и прямое, - случилось то, что я предвидел заранее. Русская зарубежная публицистика - та самая, о которой я говорил в начале первого часа лекции, - подняла на мою книгу целое гонение. Из города в город нашего рассеяния - из Праги в Париж, из Парижа в Берлин и Ригу, и даже в Иерусалим - люди списывались, сговаривались и выступали устно и печатно против моей работы и против меня лично. Бердяев, Зеньковский, Гиппиус, Чернов, Степун, Демидов, Милюков, Айхенвальд - и еще анонимы и псевдонимы - пытались изобразить меня кровожадным погромщиком, софистом насилия, неслыханным гордецом, Торквемадою". Сказав, что эту агитацию он предвидел заранее, был готов к ней и что она психологически ему понятна, Ильин признался далее слушателям, что писал эту книгу не столько для своих современников, потрясенных, ослепленных и перепуганных русским крушением, сколько для молодых поколений России - для людей, неповинных в русском крушении, с несломленной волей, с неисчерпаемой верой в Россию и с неутолимой любовью к ней.

Обращаясь к молодым русским людям, мыслитель призывал их вырабатывать в себе силу характера. "Этого требует Россия, - заявлял он. - В борьбе за Родину вам нельзя внутренне двоиться, разлагаться и путаться в ногах у самих себя; нельзя тянуть и к лесу, и к бесу; нельзя смотреть на все с разных, условных точек зрения и проповедовать, что все относительно; нельзя криво ставить роковые вопросы и давать на них кривые ответы; нельзя отделять свою судьбу от судьбы Родины. Одно надо помнить: Россия поругана, гаснут Божьи огни на ее алтарях, владеют ею нечестивцы, стремящиеся стереть русский дух с лица земли". При этом мыслитель призывал русскую молодежь учиться христианской любви не у Толстого и его последователей, а у Преподобного Сергия Радонежского, у Патриарха Гермогена, у Александра Невского. "Помните, - взывал он, - в любви нужна не только мука за другого, но и гроза за него; ибо настоящая любовь видит в человеке не только стонущую животность, а ангельский зрак; и знает, что падшему ангелу подобает не сентиментальное сочувствие, а огненный меч"*(404).

В начале мая 1925года П.Б.Струве пригласил И.А.Ильина приехать к нему в Париж на торжество по случаю учреждения эмигрантской газеты "Возрождение" и для выступления с докладом. Иван Александрович, только что побывавший с лекциями в Праге, ответил согласием. "После Праги у меня есть некоторое ухудшение в здоровье, - писал он Петру Бернгардовичу 11мая, - и я еду в Париж с тем, чтобы непременно показаться Манухину и решить о своем лечении по его методу - хотя бы в Берлине. Для решения этого вопроса мне необходимо приехать с Наталией Николаевной. Это мне настолько важно, что я предпочитаю ехать третьим спальным ночью до Кельна и третьим дневным от Кельна до Парижа, чем одному во втором классе. Вы себе не представляете, как надоело мне жить полуинвалидом!"*(405).

Первый номер газеты "Возрождение" вышел 3июня. Струве, ставший ее редактором, пригласил Ильина к сотрудничеству. Иван Александрович стал регулярно посылать ему из Берлина свои статьи*(406). В сентябре и октябре 1925года он был послан редакцией "Возрождения" в Италию для сбора материалов о положении в этой стране, о новом ее лидере Муссолини и об итальянском фашизме. Возвратившись 9 ноября в Берлин, Ильин за короткое время подготовил целую серию статей под общим названием "Письма о фашизме". Они стали публиковаться в газете "Возрождение" с декабря 1925года. В течение семи месяцев*(407) вышло девять статей на эту тему, посвященных сущности фашизма, внутренней и внешней политике фашистских властей, борьбе итальянских фашистов с масонами, биографии Муссолини, его личности, проблеме Тироля и т.д.

Редакция "Возрождения" принимала не все статьи Ильина. Так, не была напечатана в газете и возвращена Ильину его статья "Черносотенство", направленная против группировки великого князя Кирилла Владимировича, возомнившего себя наследником российского императорского престола. П.Б.Струве был не согласен с такой направленностью статьи и отверг ее. С задержкой в две недели и более стали печататься и статьи Ильина из серии "Письма о фашизме". Иван Александрович крайне огорчался таким отношением редакции "Возрождения" к его творчеству. "Дорогой Петр Бернгардович! - обращался он к Струве 27декабря 1925года. - На днях я писал Вам в открытке, что, не помещая моих статей, Возрождение кастрирует мое вдохновение. Вы знаете, что я проделал целую работу по вопросу о фашизме: я овладел итальянским языком, я завел знакомства, я был допущен к библиотекам фашистов, я многое выписал, прочел и художественно выносил. Все это я лояльно и вернопреданно предоставил Возрождению. И прямо скажу, что я знаю о фашизме то, что немногим известно. О корреспонденциях моих знают в Италии; о них говорят здесь все читатели Возрождения. В последней корреспонденции я обещал биографию Муссолини - "осветить весь его жизненный путь". Редакция поторопилась сделать эту работу ненужной. Сегодня в номере Возрождения нахожу заметку г.Нордова: развязные и приблизительные трактования о биографии и характере Муссолини на основании газетной сплетни, передающей случайный эпизод. И, как обычно, при писании издали, ворох ошибок: биографий Муссолини не множество, а всего одна, и та стала библиографической редкостью и т.п. Прочтя эту заметку, я откладываю перо и прекращаю мои корреспонденции о Муссолини и фашизме. Ибо - у меня нет уверенности, что написанное пойдет. А писать для корзины я не могу и не буду. Мне необходима гарантия.

Такая же гарантия мне необходима и для моих идеологических статей. В начале Возрождения Вы писали мне "пишите, что хотите и о чем хотите". И я понял, что Вы полагаетесь на мой такт и хотите, чтобы мои идейные подвалы, запертые много лет, и мое политическое видение - творчески отперлись для Возрождения... Если теперь что-нибудь изменилось в этом, то я усердно прошу Вас - скажите мне об этом прямо.

Мне абсолютно необходимо, чтобы редакция Возрождения чувствовала, что я не могу писать для корзины. Я творчески мучаюсь пиша, я горю, и никакая сила, даже сила голода, не заставит меня писать.

Если я не подходящ с моей идеологией для Возрождения, как мне намекал в августе Зайцев, то это надо сказать мне. Нельзя мою музу, да именно музу, дразнить и бросать в корзину. Когда я пишу, то у меня вся душа гудит колоколом, мое перо горит, воля напрягается как струна, тысяча цензур контролирует вспыхивающие слова и холод сбегает от затылка.

Если Возрождению не нужно то, что из этого выходит - то скажите, скажите прямо! Если редакция решила остановиться на фельетонах... - то не заставляйте меня ржать! Я или смолкну совсем в газетном смысле, или найду себе менее видную дверь. Остановимся пока на этом.

В октябре Вы заказали мне статью о реставраторстве. Я проработал четыре дня с утра до вечера. Статья пошла в корзину. Статья "направо"*(408) есть продукт недельного труда. Писать кое-как я не могу. Вы знаете, конечно, что материальный эквивалент абсолютно не компенсирует такой работы. Так писать можно только от любви и огня. Но клянусь Вам, что моей любви и моему огню предначертаны лучшие судьбы, чем зайцевская корзина! Верьте мне, что я не напишу ни о чем, ни строки - пока Вы не успокоите меня!..."*(409)

Петр Бернгардович успокоил своим письмом Ильина, и сотрудничество Ивана Александровича с газетой "Возрождение" продолжалось все то время, пока Струве был ее редактором, то есть до 18августа 1927года*(410). Уход Ильина из "Возрождения" позволил ему высвободить свои силы для дела, исполнение которого он считал служением России.

С осени 1927года Ильин развернул издание журнала "Русский Колокол". О том, как он был создан, и о характере его Иван Александрович рассказывал в своих письмах к П.Б.Струве. "У меня есть существенная и важная новость, - писал он Петру Бернгардовичу 18июня 1927года. - Недавно ко мне явился хороший русский патриот, недавно выехавший оттуда и сохранивший здесь свое состояние, человек очень почтенный и привлекательный*(411). Он читал разные мои вещи и явился с определенным предложением. После всестороннего обсуждения он предложил мне издавать ежемесячный идеологический журнал, который он намерен соответственно обеспечить. Предложение это я принял. Он хочет, чтобы я писался редактором-издателем и вел журнал лично и ответственно... Я думаю, что следует сделать этот журнал волевым монолитом, взять тон твердый, прямой и писать для русского патриота независимо от его прошлого и от его местонахождения; и тем некоторым образом заткать волевую ткань на желанных России и необходимых ей предметных основаниях. Мне кажется, что это направление должно было бы идейно объединить жесткие элементы белого фронта, а журнал должен крепить наши паруса"*(412). Через пять дней - 23июня - Ильин сообщал Струве о том, что деньги на журнал поступили, "источник их - русский, идейный... Предполагается название: "Русский Колокол"; подзаголовок: "Журнал волевой идеи"*(413).

Первый номер журнала вышел в свет в Берлине 22сентября 1927года*(414). Второй - 28ноября*(415). К маю 1930года было выпущено девять номеров. Своим тиражом - не менее 1000 экземпляров*(416) - "Русский Колокол" превосходил все тогдашние эмигрантские журналы. Он распространялся по всему миру - от Харбина и Явы до Сан-Франциско, от Калькутты и Тегерана до Афин и Парижа. Ильин создал при журнале целый торговый аппарат - широкую сеть распространителей (120 человек), работающих, как он сам отмечал, "идейно и безвозмездно"*(417). На подобных началах работал и сам Ильин (редактор), и другие сотрудники журнала. "Колокол накрыл меня, как ребенка в старой немецкой сказке (за то, что не хотел ходить к обедне). Все уходит в него - время, силы, творчество, личная жизнь и отдых..."*(418), - сообщал Иван Александрович своему другу писателю Ивану Сергеевичу Шмелеву 14сентября 1927года. "Никто, кроме Наталии Николаевны, и не подозревает, какую работу я несу по "Колоколу", - признавался он в письме к Н.Н.Крамарж от 5мая 1928года. - Каждую статью (и чужую) рожаешь месяцами в заботах, в мучительном чувстве ответственности, в отшлифовании формы"*(419).

Труды Ильина не были напрасны. Его журнал выделялся из всей эмигрантской периодики высоким качеством своего содержания. "Русский Колокол" я прочитал с большим вниманием и волнением, - делился с Ильиным своим впечатлением от первого номера журнала писатель Шмелев. - Да, все продумано и, как бы, отжато, - и, что необычайно для философско-политических статей, художественно-ярко, выпукло и берет! Я почувствовал, воистину, - святой огонь, незримые слезы, веру, чистоту, подвижничество, - на страже стояние. И какая ясная правда! И какой размах!".*(420)

Издание "Русского Колокола" Ильин воспринимал как дело всей своей жизни - как служение России. В письме к Н.Н.Крамарж от 22апреля 1928года он следующими словами определял идейное направление своего журнала: "С мая началось мое горение и кипение. Я поставил перед собою задачу - служить России и только России. Не лицам, не кружкам и не партиям. Печатать о том, что всего нужнее России - и сейчас, сию минуту (для боевой борьбы), и на сто лет вперед (обновленный лик России)"*(421). "...По совести считаю Русский Колокол делом, необходимым для России, - всюду смута, шатание и соблазн, а России нужна интеллигенция верующая, твердая, государственно мыслящая и волевая... Я стараюсь выделять священное в русской истории и то, что должно объединить наши лучшие силы. А дальше надо углублять и расширять задачи: надо повести борьбу за настоящее русское искусство, надо повести суровую борьбу с социализмом, надо отстаивать начала здоровой семьи; надо углубить и очистить вопрос о монархии"*(422), - так характеризовал Ильин свой журнал в письме к С.В.Рахманинову 2декабря 1928года.

Обращение Ильина к великому русскому музыканту было вызвано печальными для "Русского Колокола" обстоятельствами. Русский промышленник-эмигрант, взявшийся в мае 1927года финансировать его издание, спустя год оказался вовлеченным в эмигрантские распри и стал тратить свои средства на поддержку враждовавших между собой эмигрантских группировок. Ильину же он перестал давать деньги на его журнал. С лета 1928года Иван Александрович многократно обращался к различным богатым русским эмигрантам с просьбами о помощи. Но, несмотря на то, что для продолжения издания своего журнала Ильин просил всего 75 долларов в месяц*(423), он отовсюду получал только отказы*(424). В результате издание "Русского Колокола" пришлось прекратить. Выпустив в свет в апреле 1930года 9-й номер журнала, Ильин намеревался издать еще 10-й и 11-й номера, состоящие только из его собственных статей. Но этому намерению не суждено было сбыться.

Падение "Русского Колокола" было печальным, но вполне закономерным событием. Он звенел не тем звоном, который хотели бы слышать богатые русские эмигранты и наиболее активные деятели русской эмиграции. Они были проникнуты в подавляющем большинстве своем эгоистическими, узкопартийными интересами, разделены на мелкие враждовавшие между собой группировки. В "Записке о политическом положении", составленной И.А.Ильиным в октябре 1923года и направленной тогда же генералу П.Н.Врангелю, русская эмиграция характеризовалась следующим образом: "Здесь не изжиты все недуги старой общественности: это беспочвенное и безыдейное важничание, это осторожное нерискующее честолюбие, это сочетание выжидающей пассивности с максимальными претензиями, политиканствующая ложь, интрига, клевета; без Бога, без вдохновения и без хребта... После революции, погубившей русский национальный центр (престол), все это - от бывшего министра до бывшего студента - болеет худшим видом бонапартизма: бессознательным честолюбием непризванных политиканов - хочет фигурировать, председательствовать, говорить "от лица", принимать "резолюции", играть роль, ловя пылинки власти и создавая в этой ловле суетливую толчею на месте"*(425).

Российский Зарубежный съезд, собравшийся в апреле 1926года в Париже*(426) и замышлявшийся для объединения русской эмиграции в единую национальную организацию, не смог выполнить своего предназначения. ПризывыП.Б.Струве объединиться и направить все силы на возрождение России, забыть о личных выгодах, возврате имуществ, мести, сведении личных счетов не нашли поддержки среди делегатов съезда.

И.А.Ильин, выступая на съезде, говорил: "Вот поднимаемся мы, зарубежные русские, со всех концов чужих земель. Из всех стран нашего рассеяния. Впервые делается попытка не партийного, надпартийного русского национально-патриотического сговора; впервые за восемь-девять лет; впервые через семь лет после того, как у нас в России замучили нашего Царя - и не стало нашего государства. Вот уже девятый год, что мы, допустившие до этого, держим наши головы поникшими и наши глаза опущенными. Вот съедемся мы - и посмотрим друг другу впервые в глаза; и спросим себя - поняли ли мы случившееся? Умудрились ли мы? Очистились ли? Обновились ли духовно? Научились ли тому, что Россия строилась и цвела духом монархическим, и что она распалась от водворения в ней духа республиканского - духа партийной политической интриги, классового интереса и жадного честолюбия?"*(427). Ход съезда показал, что российские политические деятели не поняли случившегося в России в 1917году, не умудрились, не обновились духовно. Дух взаимной вражды возобладал среди его делегатов.

В последующем раскол в среде русской эмиграции только усиливался, а сопровождавшая его борьба между различными эмигрантскими группировками становилась мельче и омерзительнее. "Как бесконечно я устал от людской злобы и пошлости, и неискренности, - жаловался Ильин в письме к Н.Н.Крамарж от 3июля 1930года. - Стряпают, стряпают - и все личное, и все интрига. А о России нашей и о том, что там делается, - даже и думать страшно. Поистине есть от чего сделаться мизантропом в наши дни"*(428).

Ильин не хотел иметь дело ни с левыми, ни с крайне правыми политическими деятелями русской эмиграции. Он не принимал разрушительного для России республиканизма первых, ему претил и монархизм черносотенцев. Он считал их монархические воззрения искусственными. "Черносотенство есть противогосударственная, корыстная правизна в политике", - писал Ильин в 1926году в своей статье "Черносотенство"*(429). Поясняя это свое определение, он отмечал: "Государство и государственная власть суть учреждения не классовые, а всенародные; их задача в созидании общего блага, а не личного, не частного и не классового. Люди могут расходиться в понимании общего блага, но не смеют ставить чью бы то ни было частную корысть выше интереса родины. И если они это делают, то они разрушают государство и родину, безразлично - делают это правые или левые"*(430). Корыстную политику слева Ильин связывал с большевизмом, в корыстной политике справа усматривал сущность черносотенства. "Русский черносотенец, - подчеркивал он далее, - не понимает и не приемлет общенародного интереса. Ему нужен "царь" для того, чтобы "царь" закрепил и обеспечил, во-первых, - его личную карьеру, во-вторых, - интерес его клики, в-третьих, - интерес его класса"*(431). "Русские правые круги должны понять, - делал отсюда вывод Ильин, - что после большевиков самый опасный враг России - это черносотенцы. Это исказители национальных заветов; отравители духовных колодцев; обезьяны русского государственно-патриотического обличия. Не надо договариваться с ними; не следует искать у них заручек; надо крепко и твердо отмежеваться от них, предоставляя их собственной судьбе. Не ими строилась Россия; но именно ими она увечилась и подготовлялась к гибели. И не черносотенцы поведут ее к возрождению. А если они поведут ее, то не к возрождению, а к горшей гибели. У них не мудрость, а узость; не патриотизм, а жадность, не возрождение, а реставрация!".*(432)

Очевидно, что при таких своих воззрениях Ильин не мог найти поддержки ни среди левого крыла русской эмиграции, ни среди крайне правых ее деятелей. "Я отлично вижу, как бойкотируют и замалчивают меня и крайние правые и весь левый сектор, - писал ИльинН.Н. Крамарж в письме от 1августа 1929года. - Но это есть признак того, что я иду по верному пути. Пусть их - Россия сбросила их, как змея изжитую кожу"*(433).

Одной из причин падения "Русского Колокола" был мировой экономический кризис, разразившийся в конце 20-хгодах XXвека. В результате его останавливались предприятия, миллионы людей лишались работы. Безработными становились и многие из рядовых русских эмигрантов, покупавших и читавших журнал. В письме к С.В.Рахманинову от 2декабря 1928года Ильин прямо объяснял недостаток материальных ресурсов для издания "Русского Колокола" тем, что русская эмиграция бедна. "Она покупает недостаточно и, главное, задерживает платежи. Деньги переводятся с честностью идейных людей; но выплаты затягиваются"*(434).

В условиях мирового экономического кризиса многие эмигрантские организации, оказывавшие материальную помощь русским беженцам, стали закрываться. Угроза нависла и над учебными заведениями русской эмиграции.

Русский Научный институт в Берлине в качестве учебного заведения держался до 1932года. И все десять лет своего существования до этого он исправно платил русским преподавателям. Ильину плата за учебные курсы в этом институте покрывала половину материальных расходов его семьи. Другая половина покрывалась гонорарами за публичные лекции и статьи в газетах и журналах. Заработки Ильина обеспечивали ему с его женой сносные условия проживания в Берлине. Они вполне могли позволить себе отправиться летом в путешествие по Европе единственно ради отдыха. "Наши переезды летние всегда мотивированы главным образом - ненасытными поисками красоты и величия, покоя и созерцания... В этом году мы были после Праги - в Гмундене, на Боленском озере, в Рагане, на Фирвальдштеттском озере, на Луганском озере, на Комо, в Болонье, Римини и Равенне. Мы приехали бодрые и свежие"*(435) - так описывал Ильин свое летнее времяпровождение в письме к Н.Н.Крамарж осенью 1930года. Иван Александрович мог даже выделять часть своих личных средств на издание "Русского Колокола".

С 1932года многое в жизни Ильина стало меняться. Русский Научный институт в Берлине перестал платить преподавателям за читаемые лекционные курсы. Вследствие частых болезней Ильин вынужден был отказываться от публичных выступлений. Это еще более усугубляло его материальное положение.

С приходом гитлеровской партии к власти в Германии Ильин, как и другие русские эмигранты сходных с ним убеждений, стал подвергаться преследованиям со стороны администрации Берлина. "Гонение на меня в Германии началось еще в 1933году за то, что я дерзал быть русским патриотом с собственным суждением"*(436), - вспоминал впоследствии Ильин. В апреле-июле 1933года германская политическая полиция (гестапо) предприняла попытку разоблачить его как "франкофила". При этом Ильину предлагалось стать осведомителем и регулярно сообщать в полицию сведения о настроениях в среде русских эмигрантов, проживавших в Берлине. Ильин ответил на это предложение отказом. В результате в августе того же года в жилище Ильиных сотрудниками гестапо был произведен обыск, сам Ильин был на некоторое время задержан, ему было объявлено о запрете заниматься какой-либо политической деятельностью под угрозой заточения в концлагерь. В апреле 1934года Ильину было предложено заняться пропагандой антисемитизма в среде русской эмиграции. Ильин категорически отказался делать это. В результате в июне 1934года его преподавательская деятельность в Русском Научном институте была приостановлена, а 1августа он был и вовсе уволен из института.

В письме к Н.Н.Крамарж, написанном вскоре после этого, Иван Александрович сетовал, что не может приехать к ней в Прагу повидаться-поговорить, хотя очень желает этого. "И я давно, еще ранней весной сделал бы это, если бы не оголтелая нищета, владеющая мною в этом году. Квартира и стол поглощают все; приработков нет, иностранцев выжимают отовсюду"*(437), - признавался он.

Несмотря на столь печальный поворот в своей судьбе, Ильин оставался в Германии. Единственной организацией, в которой он мог проповедовать свои идеи и зарабатывать себе на жизнь, оставалась церковь. Вплоть до февраля 1938года Ильин регулярно выступал в евангелических храмах и соборах, на съездах евангелического духовенства с лекциями о корнях современного религиозного кризиса, о мученичестве Русской Православной Церкви.

В августе 1937года преследования Ильина со стороны гестапо возобновились с новой силой. Поводом для них послужили многочисленные и весьма обширные, состоявшие иногда из десятков пунктов, доносы на Ильина русских эмигрантов - членов так называемого русского национал-социалистического движения.

В октябре того же года Ильин дважды вызывался на допросы в гестапо. Его спросили - не служил ли он в Москве большевикам? Ильин ответил - нет. Тогда ему задали следующий вопрос: почему его не расстреляли сразу, а выслали только через пять лет? Ильин ответил - Бог не допустил. После этого Ильина обвинили в том, что он будто бы является "тайным масоном". Ильин отрицал свое участие в масонстве*(438).

В феврале 1938года Ильин был вновь вызван в гестапо. После того как Ильин снова ответил отказом на предложения гестапо о его сотрудничестве с германскими властями, ему было объявлено о запрете на какие-либо публичные выступления как на русском, так и на немецком языках, под угрозой заключения в концлагерь. Сообщая об этом С.В.Рахманинову, Ильин заметил: "К сожалению, я узнал стороною, но из достоверного источника, что все это преследование имеет цель - заставить меня принять точку зрения германского "расизма" и использовать мое имя и мои силы в надвигающемся "завоевании Украины". Это я сообщаю Вам строго доверительно(!)"*(439). Любопытно, что письмо к Рахманинову, в котором Ильин писал о намерении немцев завоевать Украину, датируется 14августа 1938года, то есть о нападении Германии на СССР в самой Германии говорили еще за три года до того, как оно реально осуществилось*(440).

В мае 1938года Ильин приступил к подготовке своего окончательного отъезда из нацистской Германии. Ему стало ясно, что русскому человеку, любящему свое отечество, нет места в этой стране.

9июля 1938года супруги Ильины покинули Германию и переехали в Швейцарию. Помог им перебраться в эту страну немецкий полицейский, приставленный к Ивану Александровичу для наблюдения за ним. Слушая лекции русского ученого, он проникся симпатией к нему и увлекся его философским учением.

Покидая Германию, Ильиным удалось переправить в Швейцарию свои вещи, мебель, картины, библиотеку и самое главное - рукописи Ивана Александровича, занимавшие несколько чемоданов. "Меня вынесло из Германии как на крыльях ангелов: нигде ни зацепки, - радостно сообщал он И.С.Шмелеву в октябре 1938года. - Все спасено: до писем Врангеля, Шмелева, до записей и альбомов включительно"*(441).

Радость, которую Ильин испытывал после спасения своих рукописей от возможной гибели в условиях Германии, объяснялась просто. Это были рукописи еще неопубликованных его книг, черновые наброски будущих его произведений. В письме к Н.Н.Крамарж от 23апреля 1935года Иван Александрович писал: "И ведь только я один и Наталия Николаевна - мы знаем одни, что я, в сущности говоря, еще не начинался. Все главное, что я должен и призван выговорить, еще не видало света; все только еще в черновых рукописях или отрывках и конспектах..."*(442)

<< | >>
Источник: Ильин И.А.. Теория права и государства. Издание 2-е, дополненное (под редакцией и с биографическим очерком В.А. Томсинова) - "Зерцало", 2008 г.. 2008

Еще по теме В Германии:

  1. Карты событий:Нападение фашистской Германии на СССРРазгром фашистской ГерманииКоренной перелом в ходе Великой Отечественной войныПобеда над милитаристской ЯпониейМатериалы видеоархива:А. ГитлерПакт Риббентропа-Молотова22 июня 1941 г.Начало Великой Отечественной войныТанковое сражение у села ПрохоровкаСталинградБерлинская операцияТегеранская конференцияЯлтинская конференцияПодписание Акта о капитуляции ГерманииПарад Победы.
  2. 13.3. Страховой рынок Германии
  3. СОВЕЩАНИЕ РУКОВОДСТВАФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ 5 НОЯБРЯ 1937 г.
  4. ОСОБЕННОСТИ СТАНОВЛЕНИЯИ ОРГАНИЗАЦИИ СТРАТЕГИЧЕСКОГОРУКОВОДСТВАФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ
  5. из ПАМЯТНОЙ ЗАПИСКИ БЕКА«ОЦЕНКА СОВРЕМЕННОГО ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ПОЛОЖЕНИЯГЕРМАНИИ»ОТ 5 МАЯ 1938 г.
  6. ХАРАКТЕРВОЕННО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ подготовки ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ КО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ
  7. АГРЕССИЯ ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИНА БАЛКАНАХ
  8. КРОВАВАЯ ЦЕНА АГРЕССИИ — ЛЮДСКИЕ ПОТЕРИ ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ
  9. Б. Учебные пример Пример 1. Автомашина «феррари» и ее ипотека в Германии16
  10. Германия на поворотном пункте развития - поворот назад или упадок? Необходимость либерального консерватизма
  11. Германия
  12. § 2. ФАШИСТСКАЯ ДИКТАТУРА B ГЕРМАНИИ
  13. §1. Соединенные Штаты и нацистская Германия в “постмюнхенский период” (октябрь 1938 г. - февраль 1939 г.)
  14. §1. Соединенные Штаты и развязывание нацистской Германией европейской войны
- Административное право зарубежных стран - Гражданское право зарубежных стран - Европейское право - Жилищное право Р. Казахстан - Зарубежное конституционное право - Исламское право - История государства и права Германии - История государства и права зарубежных стран - История государства и права Р. Беларусь - История государства и права США - История политических и правовых учений - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминалистическая тактика - Криминалистическая техника - Криминальная сексология - Криминология - Международное право - Римское право - Сравнительное право - Сравнительное правоведение - Судебная медицина - Теория государства и права - Трудовое право зарубежных стран - Уголовное право зарубежных стран - Уголовный процесс зарубежных стран - Философия права - Юридическая конфликтология - Юридическая логика - Юридическая психология - Юридическая техника - Юридическая этика -