<<
>>

ОЧЕРК ТРЕТИЙ

Португальская торговля и арабская конкуренция в Индии. Причины кратковременности португальского владычества в Ин~ дии. Социальный состав и хозяйство испанских колонистов. Экономические преимущества испанской колонизации в сравнении с португальской.
Значение лиссабонского рынка с начала XVI до начала XVIII в. Торжество и падение испанской торговой монополии. Революция в Нидерландах. Вступление Голландии в борьбу за колонии.

езультаты высадки Васко да Гамы в Каликуте и после- дующих экспедиций португальских мореходов в южных Л-Ж^ морях Тихого океана в течение XVI столетия были весьма 'fe^/t^i? значительными.

Васко да Гама и первые португальцы, начавшие после его открытия торговать с Индией, думали главным образом о закупке по возможно дешевой цене драгоценных индийских товаров. Но уже очень скоро, в первые же десятилетия XVI в., им пришлось убедиться, что их опередили опаснейшие, очень сильные конкуренты, не признававшие никакого Тордесильясского договора,— арабы, которые, когда европейская торговля с Индией была ограничена трудностями сухопутной переправы, являлись, как мы уже знаем, для Венеции и прочих государств восточного побережья неизбежными посредниками. В действительности арабы опередили португальцев не только на несколько десятилетий, но по крайней мере на несколько веков. Арабы с Аравийского полуострова, арабы из Египта, имея быстроходные и умело сделанные суда (фелюги), задолго до начала крестовых походов вели торговлю с Индией. На западном побережье Индии с давних пор существовали арабские поселки, арабские купцы были заметным элементом в индийских городах; мусульманство, широко распространившееся в Индии, сближало культуру пришельцев с духовной жизнью индийцев. А главное, арабским торговцам удалось завести прочнейшие отношения с местными жителями, отчасти приучить их к себе, а отчасти самим примениться к чужой стране.

Португальцы же были абсолютно не в состоянии в этом смысле конкурировать с арабами.

Они были и остались совершенными чу-жаками, пришельцами, не имеющими ни малейшего представления о той стране, где им предстояло действовать. Одним из внешних проявлений абсолютной отчужденности португальцев от индийцев может считаться полнейший, безнадежный, позорный провал рели-гиозной католической пропаганды, которую весьма ретиво повели было монахи и священники, прибывшие с первыми же купцами из Португалии в Индию. Но не это, конечно, больше всего беспокоило португальцев, не пропагандистское торжество ислама над хри-стианством, а борьба, которую успешно вели за торговые пути и рынки арабские купцы против своих европейских соперников.

Впервые после открытия морского пути в Индию, все на том же западном берегу, куда прибыл Васко да Гама, побывал португаль-ский адмирал Диего де Сенвейра. В 1509 г. он высадился на Суматре, а затем на Малаккском полуострове, но ненадолго. Вместе со своим экипажем он еле спасся от нападения местного населения.

В результате неудач первых разведок португальцы изменили тактику. Они решили, что единственным шансом победы в неравной борьбе с аборигенами для них послужит военно-политический захват тех или иных береговых прибрежных территорий. Они захватили города Гоа, Малакку, Ормуз, водрузили свой флаг и на Цейлоне, обосновывая Тордесильясским договором все эти завоевания. Они заняли и несколько других отдельных, не связанных между собой пунктов, утверждая, что это вполне законное присвоение.

Представителем этой завоевательной политики явился в первые годы (особенно в 1510—1515-ые) наместник Альбукерке, любимый герой колониальной Португалии. Под предлогом мести за сопротивление Сенвейре он в 1511 г. высадил в Малакке свежие воинские силы, укрепился на берегу, подчинив власти Португалии большое число малайцев и жестоко расправившись со многими из них. В 1514 г. португальцы, закрепившись в Малакке, отправились на остров Суматра, где завели торговлю с местным населением. Альбукерке мечтал и о проникновении в глубь индийского материка, и об изгнании арабов, и о многом еще.

Это был человек, увлекающийся своей фантазией и своими завоевательными планами до крайней степени. Альбукерке уже подумывал сначала завоевать Индию, а потом приняться за остальные государства Азии.

Конечно, все эти фантастические расчеты не оправдались. Ника-кого завоевания Индии ни Альбукерке, ни его преемники не до-ждались. Преодолеть влияние и авторитет арабов им не удалось, и все дело ограничилось утверждением на богатых Молуккских островах, на Малаккском полуострове, наконец, как сказано, в Гоа и еще нескольких разбросанных по Малабарскому берегу Индии постах; в 1522 г. началась торговля с Явой, а в 1530 г. — с Борнео.

В середине XVII в. португальцы были вытеснены из большинства этих позиций голландцами, отнявшими у них в 1641 г. Малакку, а в 1638—1658 гг. — постепенно и все фактории на Цейлоне. Англичане еще раньше (в 1612—1622 гг.) вытеснили их из ряда пунктов на берегу Индии, а также из укрепленного острова Ормуза и из Сурата и теснили их очень сильно даже в области Гоа, где португальцам, однако, удалось удержаться.1 Можно смело утверждать, что уже с третьего-четвертого десятилетий XVII в. португальский торговый капитал был сведен к совсем незначительной величине в Индии и индийских водах и на арену вышли новые, более сильные борцы за «благословенную родину пряностей» — голландцы, англичане, французы.

События так развивались, что нигде, кроме разве небольшой части Малаккского полуострова, положение португальцев не было сколько-нибудь прочным. Не говоря уже о Молуккских островах, на которые со времени путешествия Магеллана не переставали претендовать испанцы, и на Яве, и на Суматре, и на Борнео, и на Цейлоне им приходилось оставлять не только всякие помыслы о завоеваниях, но вести себя так, чтобы мелкие или крупные вожди местных племен находили более полезным торговать с ними, чем перебить их всех или выгнать вон. Очень боялись португальцы и малайских пиратов, у которых были прекрасные бухты и гавани на многочисленных островках Индонезии и которые отличались поразительной сноровкой и редким искусством в мореплавании.

Торговля с этими островками была крайне прибыльна и подбивала на самый большой риск. Но у португальцев не было ни охоты, ни времени, ни даже, пожалуй, возможности поближе присмотреться к населению, с которым они торговали. Дальше берега они обыкновенно не отваживались идти. На берегу они ждали своих торговых контрагентов из местных деревень, расположенных в глубине островов, к которым они причаливали и где у них были (именно для этой цели) небольшие, часто плохо укрепленные фактории.

Таким образом, один лишь век — от начала XVI до начала XVII — продолжалась в сколько-нибудь обширных размерах экономическая эксплуатация португальцами того самого морского пути в Индию, который они так упорно искали с далеких времен Генриха Мореплавателя. Провал их дела в Индии и на Ост-Инд- ских островах объясняется несколькими причинами. Во-первых, с самого начала португальское правительство смотрело на свои индийские владения как на объект для монопольной государственной эксплуатации*. Этим колониям не давали ничего, но только брали у них все, что можно взять; индийское население облагалось непосильными налогами; торговые сделки с ними, производившиеся как непосредственно чиновниками наместника, так и приказчиками крупных откупщиков, сплошь и рядом превращались в плохо за- маскированное ограбление. Во-вторых, жесточайше стеснялась самостоятельная хозяйственная деятельность местных жителей, которых даже на острове Цейлон, одном из богатейших на земном шаре, португальцы умудрились в какие-нибудь 50—60 лет обратить в нищих. И стеснялась эта самостоятельность исключительно во имя интересов фиска, в зависимости от того, каким способом представлялось наиболее удобным выжать из местных жителей все, что только они могут дать. Аборигенов заставляли переселяться в труднокультивируемые места, отнимая у них лучшие участки, а потом сгоняли их и с новых мест, когда эти места начинали давать урожай. Индийцы восставали неоднократно. Против них посылали дорогостоящие карательные экспедиции, выжигавшие селения и еще пуще разорявшие несчастный народ, который постигла злая участь — появление португальских «культуртрегеров».

В-третьих, португальское владычество, не создав, как это уже отмечено, никакой прочной и рациональной базы для экономического использования индийских и островных владений, начав с губительных, чисто хищнических методов, в то же время вовсе не обладало достаточными военными и морскими силами, чтобы из далекой метрополии повелевать чужими народами за тридевять земель, куда нужно было добираться иногда год, а иногда и больше. Уже в середине XVI в. случалось так, что драгоценные пряности накоплялись в казенных магазинах в Гоа, на Цейлоне, на Молуккских островах, а кораблей в наличности не было, чтобы их перевезти в Европу.

Наконец, следует иметь в виду, что начавшаяся с первых же лет XVII в. упорная борьба голландского торгового капитала против испано-португальской колониальной монополии оказалась несравненно вредоноснее для Португалии, чем для Испании. Иначе и быть не могло: испанские колонизаторы захватывали не только побережья, но шли и в глубь завоеванных стран, создавали плантации, устраивали прочный помещичий быт, эксплуатируя землю, закрепощая индийцев, пополняя недостававшую рабочую силу закупкой привозных рабов, организуя администрацию, располагаясь гарнизонами во многих внутренних районах страны. Чтобы выбить их оттуда, у голландцев не было ни сил, ни возможностей. Для этого, во-первых, необходимо было перевозить за океан большие военные отряды и вести длительные сухопутные войны в неведомых им местах, далеко отходя от моря и действуя без поддержки флота. А затем у них не было достаточно человеческого материала, чтобы заселять сколько-нибудь прочно и те места, где они могли бы это делать беспрепятственно. Голландские плантации стали заводиться в сколько-нибудь серьезных размерах даже на Яве лишь в XVIII в. О заселении необъятных просторов Южной и Центральной Америки голландцами в XVII в. не приходилось и думать. Голландцы успешно отбивали у испанцев торговлю с колониями (организуя в колоссальных размерах контрабанду, нападая на торговые испанские транспорты на море и т.

д.), но территориально в XVI—XVIII вв. от борьбы с голландцами испанцы не потеряли ничего.

Совсем в другом положении оказались португальцы. Они не имели возможности колонизовать большие территории. На островах Индонезии, где население было политически хуже организовано, чем в Индии, португальцы еще местами несколько расширили территориальные захваты, но в Индии это им было сделать труднее. Поэтому голландцам стоило удачным налетом выбить португальцев из их фактории, чтобы и гавань, и склады, и, самое важное, торговля с окрестной страной оказались в их руках. А уж на чисто экономической почве борьба против голландцев была для португальцев совсем не под силу. Голландия была в XVII в. в экономическом смысле передовой державой. Ее торговый флот был первым в мире, ее торговые компании были вне всяких сравнений богаче капиталами, чем аналогичные компании в Англии, или Франции, или в той же Португалии, или Испании. Голландские банкиры снабжали в XVII и даже еще в XVIII в. деньгами за хорошие проценты чужеземные государства и чужеземных дельцов, и Амстердамский банк играл огромнейшую роль в торговых операциях не одной только Голландии. До 80-х годов XVII в. процветала голландская текстильная промышленность, особенно в Лейдене. На высоком уровне стояла и металлургия. Могучее развитие промышленности, торгового судостроения, обилие капиталов — все эти обстоятельства не только быстро и безнадежно сломили всякое сопротивление португальцев голландским нападениям, но и сделали явно безнадежными какие бы то ни было попытки со стороны Португалии отвоевать и вырвать из рук голландцев те опорные пункты португальского торгового могущества, которые попали в голланд-ские руки.

В ходе переговоров с индийскими купцами португальцы всегда старались внушить клиентам преувеличенное мнение о своих вооруженных силах. Они напирали на то, что важнее всего качество этих сил, а что касается количества их, то они отделывались заверениями, что их так много, что и сосчитать невозможно. Лишь много позднее они дознались, что индийцы прекрасно соображали, что им лгут, а расспрашивали чужеземцев только для проверки собственных данных да ради издевательства. Хотя точной статистики тогда, конечно, не было, индийские раджи, крупные вассалы и исполнители требований верховного владыки, основателя империи Великого Могола, не хуже португальцев учитывали, что численность чужеземцев несравненно меньше численности индийских народов и что завоевание этих народов не такое легкое дело.

Ничего так не боялись португальцы, а позднее и другие европейские колонизаторы, как того, чтобы индийцы завели себе флот. Они поэтому' последовательно делали все, от них зависящее, чтобы уничтожать в зародыше любые попытки в этом направлении. Они всячески изворачивались, избегая недоразумений, чтобы не пор- тить отношений с индийскими князьками, они делали великолепные подарки Великому Моголу и его ставленникам, соглашались выплачивать какие угодно налоги, но до океана индийцев не допускали. Они упорно отказывались знакомить их со своими географическими картами, выслеживали в плавании любую индийскую каравеллу и истребляли ее. Попытки индийцев торговать с Европой непосредственно самим, без посредников, были, таким образом, с самого начала обречены на неудачу.

Страшный удар португальскому владычеству в азиатских колониях нанесло присоединение в 1580 г. Португалии к владениям Филиппа II, короля испанского. Испанцы, не очень надеясь на прочность своих новых приобретений, торопились еще более алчно и беззастенчиво выжать все соки из португальских колоний, где они теперь оказались временными хозяевами. Таким образом, когда пришла развязка и в первой половине XVII в. голландцы стали завоевывать место в колониальной торговле, ликвидация португальской монопольной торговли на Востоке не потребовала особенно тяжких усилий.

Но пока длился золотой век Лиссабона, португальские коммерсанты имели основание мириться с вынужденными убытками и довольствоваться тем, что их столица является в полном смысле слова мировым складом индийских товаров, как продуктов почвы, так и промышленных фабрикатов. В городе и за городом были выстроены громадные склады, куда свозилось все, что шло из Индии. В этих складах толпились английские, французские, ганзейские, голландские купцы, приезжавшие за запасами товаров, которые они потом сбывали у себя на севере.

Совершая закупки в Индии, португальские купцы учитывали расходы на транспорт и обязательные взносы в королевскую казну. Путешествие туда и обратно длилось в общем три года, фрахт обходился очень дорого, и поэтому одной из любимых продажных статей являлись пряности. Благодаря их небольшому объему и портативности, допускающим максимальную плотность укладки, один корабль, груженный, например, перцем, гвоздикой или мускатным орехом, приносил выгоду, много большую, чем 6—8 кораблей с хлопком, тростниковым сахаром или даже тканями, что, конечно, не мешало португальцам перепродавать и их с выгодой, не мыслимой в другие времена.

Наряду со спросом на пряности и мануфактуру, потребность в которых твердо укоренялась в Европе, росла и потребность в изящных изделиях высокого качества.

Европейцы эпохи Возрождения видели и ценили произведения искусства. До нашего времени дошло имя знаменитого итальянского художника-чеканщика и скульптора Бенвенуто Челлини. Он считался мастером единственным, уникальным. Европейские же государи, как сейчас какой-нибудь первоклассный музей, приобретали одно или несколько его произведений. Папа Климент VII, французский король Франциск I, герцог флорентийский Козимо Медичи поочередно гордились тем, что могли, оплачивая его труд, называть его своим Бенвенуто. Отныне на рынках Лиссабона приезжие покупатели-купцы не переставали поражаться несметным количеством изделий, не уступающим по красоте и тонкости изделиям Челлини, продуктам труда безымянных мастеров Индии. Эти предметы роскоши и комфорта наряду с продуктами индийской материальной культуры португальцы имели возможность именно благодаря их обилию продавать как предметы такого широкого потребления, что громадное, обусловленное опять-таки масштабом предложения, снижение цен ничуть не наносило ущерба, а наоборот, давало купцам в общем все большую прибыль. Золотой поток лился почти 100 лет непрерывной струей в карманы португальских купцов и в сундуки португальского казначейства.

Еще задолго до того как голландцы покончили с португальской монополией, не было такой торговой страны в Европе, где бы не ломали себе голову над вопросом: как с этой монополией бороться. Как избавиться от необходимости считаться с алчным произволом португальских купцов, назначавших при перепродаже индийских товаров ростовщически высокий процент, и как освободить себя от обязанности подчиняться всем капризам португальской политики, когда простым приказом португальского короля в любой момент из Лиссабона изгонялись купцы любой не угодной королю нации: сегодня англичане, завтра французы, послезавтра голландцы.

Португальская монополия была тем более тяжка, что одновременно всю торговую Европу угнетала и тревожила другая монополия — испанская. И обе эти монополии были между собой связаны не только формально Тордесильясским договором, но и гораздо более реально: еще до 1580 г., когда Португалия политически соединилась с Испанией, испанцы и португальцы сплошь и рядом дружно помогали друг другу бороться против «контрабандистов», т. е. против наций, пытавшихся нарушить португальскую монополию в Индии и Индонезии и испанскую — в Новом Свете и на его островах. Король Франции Франциск I мог сколько угодно негодовать на бессмысленность претензий Тордесильясского договора и острить, что только Адам и Ева имели бы законное право разделить землю на две части и подарить ее, кому хотят, но что в момент их смерти на свете еще не существовало ни испанцев, ни португальцев, а поэтому земля свободна. Такими словесными протестами он и ограничивался: бороться против соединенных сил Испании и Португалии в этих далеких морях ни он и никто другой до поры до времени не мог.

Прежде чем показать, как, когда и в каких формах началась борьба против Испании и Португалии, как в их колониях, так и на море, следует посмотреть, по какому пути пошла испанская ко-

лонизация в Новом Свете и каковы были главные последствия испанского завоевания Америки.

Прочное утверждение испанского владычества в Южной и Центральной Америке и на богатейших Антильских островах уже к концу первой половины XVI в. сделало Испанию первенствующей державой европейского континента. Сюда не только устремлялись долго неиссякавшим золотым и серебряным потоком драгоценные металлы, не только вывоз хлопка, сахара, кофе, риса, кожи обогащал Испанию и испанскую промышленность, но за Испанией обеспечивалось положение монопольного складочного места всех этих южноамериканских продуктов, где остальная Европа только и могла их добывать. Рядом, в Португалии, Лиссабон и все португальские порты, как мы видели, в это же время превратились тоже в монопольное складочное место индийских и индонезийских товаров. Но богатство Испании оказалось несколько прочнее португальского: в Испании все-таки было налицо больше предпосылок для прочного освоения новооткрытых богатств.

В Испании еще до Колумба, Кортеса и Писарро все же существовала и кожевенная, и текстильная, и некоторая металлургическая промышленность. Португальское процветание длилось немногим больше одного столетия, испанская колониальная империя продержалась, хоть и в упадочном состоянии, около 300 лет. План-тационное хозяйство широчайшим образом распространилось в американских владениях Испании и на всех Вест-Индских островах.

Индейцы быстро уступили на плантациях место привозным рабам, и со второй половины XVI в. в испанских заатлантических владениях установился на 300 лет весьма прочный плантационный быт.

81

6 Е. В. Тарле

Хозяйство на плантациях было установлено так. Владелец поместья, плантатор, жил в доме, обыкновенно очень обширном, с многочисленными службами и пристройками. Плантаторы средней руки жили с большой роскошью по сравнению даже с очень зажиточными горожанами. В колониях была в ходу поговорка, выражавшая мысль, что бедный плантатор живет лучше богатого горожанина. Обилие негритянской дворни избавляло семью плантатора от какого бы то ни было труда. Плантации приносили большие доходы: годовой доход в 25% на вложенный капитал считался, например, на плантациях Антильских островов далеко не редкостью. Рабы стоили недешево, но считалось, что молодой здоровый негр в 3—4 года полностью отрабатывает сумму, которую хозяин за него уплатил. В XVIII в. иногда считали даже, что для этого результата достаточно двух лет. На сахарных, хлопковых, рисовых плантациях число рабов колебалось от 150 до 500. На кофейных плантациях бывало несравненно меньше рабов, они считались десятками, а иногда и единицами.

Рабы жили на некоторых плантациях в особых казармах, на ночь запиравшихся, на других плантациях — в хижинах по одной- две семьи в каждой. При таких хижинах иногда позволялось заводить огород и держать птицу. Пища обыкновенно выдавалась хозяином в довольно скудных размерах, иногда негру предоставлялось право получать пропитание из собственного огорода и курятника — там, где ему разрешалось их иметь. Обращение с рабами было очень жестокое, хотя в общем не хуже, чем в английских или французских колониях, — и лучше, чем на голландских плантациях на островах Индонезии. Над Каждыми 30—40—50 неграми был приставлен для наблюдения за работой особый младший надсмотрщик, часто из негров-рабов, а над всей массой негров — старший надсмотрщик, непременно белый. Младшие имели право сечь раба за лень или упущения, причем число ударов ограничивалось, у старшего надсмотрщика эта власть ничем не ограничивалась; на рабов их господа смотрели как на племенной скот, и за недостаточную многодетность супругов наказывали, а иногда... разводили. Продавать раба на сторону можно было в одиночку, так же как его жену и детей. За бегство с плантаций полагалось, кроме жестокого бичевания, часто также членовредительство — выкалывание глаз, отсечение одной ноги или одной руки. Работа длилась обыкновенно от восхода солнца до заката, иногда и до поздней ночи.

В испанских колониях, кроме плантаторов, надсмотрщиков и рабов, жило еще многочисленное население, не принадлежавшее ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Это были белые колонисты, переселенцы из Испании, которые, переплыв через Атлантический океан, нашли себе заработки выше тех, на которые они могли рассчитывать у себя на родине, но не выбились ни в богатые купцы, ни в плантаторы. Это были, во-первых, ремесленники, жившие отчасти в городах, отчасти где-либо на усадьбе плантатора и работавшие на округу; к этим белым переселенцам нужно причислить и торговых посредников, маклеров, людей, занимающихся транспортированием кладей, работающих в торговых гаванях в качестве мелких и крупных скупщиков привозимых из Европы товаров, которые потом они развозили по плантациям в качестве странствующих купцов или простых коробейников, и т. д. Есть указания и на предпролетарский элемент в портовых колониальных городах испанской Америки и Вест-Индии. Нужно сказать, что только в XIX в., при новом громадном подъеме производства и усилении рабовладения в испанских колониях число рабов очень сильно росло; вырос и спрос на них. А до той поры в противоположность английским и французским плантационным колониям, расположенным в том же климатическом поясе, общее число свободных белых было в испанских колониях вне всяких сравнений выше числа негров, обращенных в рабство. Вот для примера цифры, касающиеся Кубы, самого громадного из Вест-Индских островов и са-

мого богатого и обильного плантациями из испанских американских владений вообще. Цифры относятся к концу XVIII в. Более ранняя статистика не заслуживает никакого доверия ни в смысле полноты, ни в смысле точности данных.

В самом конце XVIII в. (1792 г.), по данным, собранным в 1800 г. на острове Куба, общая цифра населения была 272 300 человек, из них 54150 вольноотпущенных и 84890 рабов, уже в 1835 г. численность населения поднялась до 800000 человек, а число рабов увеличилось до 300000. Производство сахара развилось так грандиозно, что в 30-х годах XIX в. Куба производила около 7б всего сахара, потребляемого в Европе, а в 1857 г. 7з всей европейской потребности в нем обеспечивалась сахаром, вывозимым с острова Куба. На Пуэрто-Рико в 1794 г. насчитывалось 30 000 белых, 2000 вольноотпущенных и 17 500 рабов, на Сан-Доминго в испанской части острова в 1788 г. — 30000 белых, 80000 вольноотпущенников и 15 000 рабов. И только на острове Маргарита соотношение иное: 1000 белых, 300 вольноотпущенных и 4000 рабов. В общем во всех испанских владениях на Антильских островах (Куба, Пуэрто-Рико, испанская часть Сан-Доминго) к концу XVIII в. количество рабов вовсе не превосходило белых до такой степени, как рядом, на тех же Антильских островах, во французских и английских владениях; напротив, белых было больше, чем рабов.

Это численное соотношение отчасти объясняет и сравнительную редкость рабских восстаний и даже отдельных актов террористической мести со стороны рабов против их безжалостных мучителей и эксплуататоров. Раб был зажат в этих населенных белым людом колониях, как в железных тисках, бежать и скрыться было труднее, чем на соседней (английской) Ямайке или на соседней (французской) Гваделупе. Круговая порука, основанная на страхе за собственную жизнь, сплачивала в одну враждебную рать против рабов все белое население испанской колонии — и плантатора, и торговца, и ремесленника, которые около него кормились, и даже портовых носильщиков и грузчиков, видевших в белом рабе конкурента по поискам заработка.

Но все же случаи мести, протеста, насилия против насилия бывали и в испанских колониях. Чаще всего это выражалось в убийстве плантатора или надсмотрщика, или в поджоге хозяйской гасиенды (плантаторского дома), или в порче и убое скота, принадлежащего плантатору.

6*

83

Плантаторы стояли на вершине социальной лестницы. Они со-ставляли аристократию колонии, из их среды нередко назначался (но всегда приказом из Мадрида) губернатор, в их руках были и администрация, и суд. Пониже их стояли купцы, судовладельцы, крупные скупщики колониальных продуктов, владельцы движимых капиталов, так или иначе зарабатывавшие на скупке, транспорте и перепродаже продуктов плантационного хозяйства. Ремесленники стояли ниже их и с ними не смешивались, так же как сами купцы и

колониальные финансисты с большим трудом допускались в «аристократический» круг. Были, но не в большом числе, в испанских колониях и свободные мелкие хуторяне-земледельцы. Они не играли почти никакой роли вплоть до середины XIX в. Наконец, предпро- летарский элемент, рассеянный по портовым городам и никак не спаянный, был текучим, непостоянным элементом испанских колоний XVI—XVIII вв. Не только из их среды, но и из среды более имущей вербовалась громадная масса контрабандистов. Из них же составлялись отчасти те отряды добровольцев, которые устремлялись за позднейшими конкистадорами в поисках неоткрытых или необследованных земель или в погоню за золотом и серебром.

Серебро в Потоси, алмазы в португальской Бразилии были впервые открыты именно такими отрядами, шедшими часто совсем наобум, на веру неопределенным слухам и фантастическим рассказам местных жителей. И если им везло, то они превращались в плантаторов, вернувшись в старые колонии, откуда пустились на поиски, или в новых местах, где почва, климат и другие условия позволяли это сделать. А если им казалось более подходящим «пахать море, а не землю», по характерному португальскому выражению тех времен, то они становились судохозяевами, купцами или пиратами (эти три специальности тесно увязывались тогда), а товарищей, которым меньше повезло, чем им, они вербовали в напарники, в экипаж купеческого или пиратского судна. По наблюдениям современников выходит, что неимущие переселенцы из Испании в ее заатлантические колонии редко заживались в качестве чернорабо-чих, портовых носильщиков и т. п. в тех городах, где они высажи-вались с корабля. Пожив год, другой и осмотревшись, они начинали мечтать о перемене участи. Девственная, необъятно огромная страна на материке, громадные малообследованные недра больших островов, совсем незаселенные мелкие острова Вест-Индского архи-пелага, заманчивая жизнь и прибыльная деятельность контрабан-дистов или пиратов — все это срывало с места и манило вдаль. Более устойчивыми элементами тоже из класса людей, кормившихся исключительно своим личным трудом, были подмастерья и рабочие ремесленных мастерских. Цеховой строй, несмотря на попытки перенести его в колонии, плохо прививался там. Да и очень мало было мастерских и обученных рабочих.

Постепенному, но все более явственному ослаблению испанского могущества способствовала длительная напряженная борьба против Нидерландов и Англии.

Восстание Нидерландов против Испании и вступление их в историю колониальной политики мы рассмотрим на основе отмеченного выше принципа. Мы устанавливали, что военным взрывам всегда предшествует подготовка подспудных сил, которые проявляются в действии только тогда, когда одна из заинтересованных сторон не находит себе другого выхода. Мы должны, следовательно, предпослать изложению непосредственно нашей темы характеристику причин, побудивших нидерландскую буржуазию пойти на страшный риск, втянув свою страну в долголетнюю тяжелую войну, иначе говоря, — краткий обзор экономического и международного положения Нидерландов начиная с конца XV и до середины XVI в.

К выводу, что открытая война с Испанией стала неизбежна, первыми пришли Нидерланды.

В результате ряда войн и сцепления династических и дипломатических конфликтов и соглашений Нидерланды в XVI в. входили в так называемую Священную Римскую империю, над которой «никогда не заходило солнце».

С 1519 по 1556 г. во главе ее стоял император Карл V, он же (с 1516 г.) испанский король, с которым были связаны отношениями феодальной зависимости в Европе и Португалия, и несколько сот раздробленных германских княжеств, и отдельные французские провинции, и Северная Италия, и Сардиния, и Сицилия, в Африке — территория Алжира и Туниса, в Америке — необъятные и неисследованные земли. Магистральная линия европейской политики Карла V, смысл всех войн, которые велись в последние 30 лет его царствования, были направлены отчасти на сохранение имперской власти, но еще больше — на насильственное ее расширение, на превращение ее во власть реальную, способную самостоятельно решать все вопросы экономики и политики многих европейских государств.

Границы тогдашних Нидерландов — по-русски «низких земель» — совпадали с границами теперешней Бельгии и теперешних Нидерландов, вместе взятых. Эти провинции, расположенные на пологих, низких берегах, ежегодно заливаемых на большом пространстве, защищались, как и сейчас, плотинами. Но в XVI в. эти ограждения были так примитивны и непрочны, что вспаханным полям постоянно грозили наводнения. Главным средством пропитания и предметом обмена на хлеб с соседними неприморскими княжествами Центральной Европы для нидерландцев оставались товары, приносимые рыбным промыслом. Обнаружение в Атлантическом океане рыбных богатств Ньюфаундленда представлялось им спасением. Этот громадный (110 670 км2) остров, замыкающий собой залив Святого Лаврентия, лежащий в таком близком соседстве от французской Канады и от северной части бывших английских колоний Северной Америки, неминуемо должен был, как мы покажем дальше, из-за своего географического положения сделаться яблоком раздора между англичанами и французами. Но в рассматриваемую нами эпоху он представлял собой в одном, очень важном отношении колоссальное богатство: в его прибрежных водах находились (и находятся) несметные количества самой разнообразной рыбы, и прежде всего питательной, жирной трески. В XVII и почти в течение всего XVIII в. потребление рыбы в Европе было чрезвычайно велико. Во-первых, рыба была гораздо дешевле и доступнее мяса; обилие рыбы в Ньюфаундленде позволяло продавать ее дешевле. Во-вторых, церковные посты, когда мясо и молочные продукты есть запрещалось, соблюдались весьма усердно, и много дней в году приходилось питаться преимущественно рыбой. В-третьих, в Англии, например, рядом парламентских законов и правительственных распоряжений в XVI в. (и позже) потребление мяса ограничивалось и стеснялось (для сохранения животноводства и по разным другим соображениям). Бывали такие эпохи, когда потребление мяса воспрещалось целых 153 дня в году. Все это, вместе взятое, делало потребление рыбы предметом первой необходимости в прошедшие века в несравненно большей степени, чем в настоящее время. Можно легко представить себе поэтому, какое значение сразу приобрел Ньюфаундленд, когда обнаружилось, что его воды чрезвычайно богаты рыбой.

Когда же, согласно Тордесильясскому договору 1494 г., испанцы стали предъявлять исключительные права на плавание в Атлантическом океане, нидерландцы толковали его постановления в свою пользу. Они ликовали при вестях об ограблении имущества, пленении и потоплении английских или французских кораблей и не спешили осуждать испанцев за их жестокость, считая, что заодно и они, нидерландцы, освобождаются от нежелательных соперников и перед ними раскрываются морские пути не только в Ньюфаундленд, но и в Индию.

Опираясь на то, что в лице Карла V они имели и императора и короля испанского, нидерландцы полагали, что их вклад в имперскую казну дает им права на положение, равное испанцам. Были годы, когда в имперский бюджет 66%, т. е. 2/з, поставлялось ими, а со всех остальных своих земель империя не могла собрать больше 7з. Казалось, что за такое тяжелое обложение нидерландцы должны были бы получать соответствующие компенсации. Но в своих ожиданиях они просчитались и вскоре убедились, что испанцы ничем не отличают их от мореходов других наций.

Разочарование и недовольство нидерландцев обусловливалось не только этим. В Европе монополия, присвоенная пиренейскими государствами, душила всю нидерландскую торговлю. На португальском рынке в Лиссабоне нидерландцы подвергались тем же стеснениям, испытывали то же бесправие, тот же произвол, что и все прочие приезжие купцы. Им приходилось не только переплачи-вать большие суммы при перекупке восточных товаров, но и счи-таться с тем, что самый доступ в Лиссабон для них подлежит особому контролю.

Однако им оставалась одна надежда. Войны Карла V вели к поглощению империей германских и французских земель. Победа императора сулила бы нидерландцам перемены к лучшему: возможности торговой эксплуатации Центральной Европы. Реальное основание для этого они находили в своем внутреннем строе. В рамках империи Нидерланды представляли собой федерацию 17 провинций со своими правителями, действия которых были ог-раничены королевским наместником. Нидерланды обладали мест-ной администрацией, своим капиталом и развитой торговлей, а главное, значительным, более сильным по тому времени, чем немецкий и французский, торговым флотом. Наиболее существенной линией развития Нидерландов было разложение феодальных отношений и зарождение отношений капиталистических.

Растущая нидерландская буржуазия, мануфактуристы, высшее купечество и ростовщическая верхушка смотрели на армию импе-ратора Карла V как на ударную силу, победы которой автоматически втянут их в число победителей на экономическом фронте.

Но постепенно перед ними стало обнаруживаться обстоятельство, которое всегда наблюдается в случаях, когда разные противоречивые социально-экономические силы развиваются под одной политической покрышкой, под маркой одной политической фирмы.

Испанское купечество осыпало Карла V, а затем Филиппа II почтительными требованиями истреблять нидерландцев на морях ввиду того, что, якобы неправильно толкуя свое подданство, они не перестают выходить в плавание по своему усмотрению. Эти претензии испанцы для большей убедительности подкрепляли указаниями на то, что нидерландцев, примкнувших в большинстве к протестантской ереси, нельзя причислять к родным детям испанского короля. Они являются как бы приемными детьми его, вошедшими в испанскую семью много позднее основания испанского королевства и не заслуживающими законных прав коренных испанцев. За ними следует оставить лишь право быть эксплуатируемыми испанцами.

Буржуазные историки нидерландской революции не раз описывали, как шла война нидерландцев с Испанией, какие были сражения, кто, когда и почему выходил победителем, но комментарии их заложены на шаткой почве религиозных преследований, которым подвергались нидерландские протестанты со стороны католиков-испанцев, и характеристики личностей гонителей и гонимых. Так, например, они маскируются соображениями, что восстание началось не при Карле V, а при сыне его Филиппе II. Первый, говорят они, хотя и предавал нидерландцев сжиганию на костре, но нидерландцы на это рукой махнули и прощали, ставя королю в заслугу его обходительность, то, что он говорил по-голландски, брал на себя труд лично бывать в Нидерландах и вести беседы с представителями их штатов. А Филипп II, человек мрачный, держался особняком, в Нидерландах не бывал, к себе голландцев не допускал. Варианты подобных «объяснений» имеют успех и сейчас, особенно потому, что их приводили такие художники слова, как Маколей, великий немецкий поэт Шиллер или Мотлей, давший в своей трехтомной книге «Восстание нидерландцев против испанского владычества» великолепное изложение всех событий, русский историк С. В. Пантелеев, автор работы «Нидерланды и

Бельгия». Экономическую подоплеку, а следовательно, и все реальное объяснение причин, побудивших Нидерланды поднять народную войну и обусловивших победу в борьбе против испанской тирании, они совершенно игнорировали.

В действительности за религиозными преследованиями, которые велись начиная с XVI в. как Карлом V и инквизицией, так и Филиппом II, всегда скрывался страх перед тем, что религиозный сепаратизм северной части Нидерландов, отколовшейся от католицизма и принявшей протестантство, является лишь прикрытием назревающего сепаратизма экономического и политического.

Особенно характерны в этом отношении скорее нарочитые, чем бессознательные упущения Маколея. Читая его работу о нидерландской революции, вспомним его мнение о том, что ведущая роль английской буржуазии и победа в парламентской реформе 1832 г., свидетелем которых он был, знаменуют чуть ли не освобождение рода человеческого от феодальных уз прошлого.

Анализируя борьбу Нидерландов как отправную точку, начало всей дальнейшей эволюции в Европе буржуазии как класса, он, естественно, должен был прославлять их экономические принципы и достижения. Но такая постановка вопроса, по-видимому, не соответствовала идеализму Маколея. Она свела бы противников Испании с пьедестала великодушных героических защитников протестантства к ординарному разряду людей, которые лишали соперников возможности жить за счет других народов. К тому же сравнивать позиции Нидерландов и Испании того времени с библейским Давидом, повергающим Голиафа, — явное преувеличение. Нидерланды вовсе не были такими слабыми, как библейский прообраз их, выставляемый Маколеем, а Испания — Голиаф — уже начинала хиреть. Вернее будет утверждать, что борьба, которая затеялась между ними, была жесточайшей и упорнейшей с обеих сторон, была первой борьбой за колонии, первой борьбой евро-пейских держав за раздел мира.

Под влиянием требований испанского купечества, а также дворянства нидерландских купцов все больше теснили в их мореплаваннях. Пути по океану и в Америку и тем более в Индию наконец оказались совершенно закрытыми для них. Этот большой ущерб, нанесенный нидерландской торговле, совпал с полным крахом политики Карла V. После беспрерывных почти тридцатилетних войн, которые он вел, тщетно пытаясь сделаться германским императором не только по имени, но и на деле, после борьбы не только с немецкими князьями-протестантами, но и с французами, заключившими союз с турками, от Священной Римской империи в сущности осталось одно имя. В 1556 г. она была поделена, а император отрекся от престола.

При преемнике в Испании короле Филиппе II, отказавшемся от претензий на германские земли, лишенном всеевропейского авто- ритета, но оставшемся верховным владыкой Нидерландов, вопрос о восстании ставится во всех нидерландских штатах ребром.

Раз поражение Карла V убило надежды на беспрепятственное овладение среднеевропейским рынком, а Филипп II отказывается изменить или ослабить по отношению к Нидерландам свою заокеанскую политику, в результате чего Индия закрыта совершенно, Америка полузакрыта, а торговля в Европе сильно стеснена, то остается одно — собственными силами пробиться сквозь все запреты. Испанская феодальная монархия тормозила развитие капиталистических отношений в Нидерландах, этот экономический гнет переплетался с политическим, национальным и религиозным. В 1566 г. Нидерланды восстали против испанского владычества и воевали до тех пор, пока не освободились. Их победы сломили испанское противодействие, в течение 1593—1594 гг. нидерландцы очистили страну от неприятельских войск; фактически голландцы были свободны уже к 1590 г., а юридически—с 1648 г. По общеевропейскому Вестфальскому миру Нидерланды были объявлены независимыми от империи. За испанцами временно осталось лишь Фландрское побережье, т. е. Бельгия, впоследствии присоединенная к Австрии и образовавшая самостоятельное государство лишь в 40-х годах XIX столетия.

Удар, нанесенный Нидерландами по испано-португальскому владычеству, знаменовал не только войну одной торговой нации против другой с целью экономического освобождения от власти колониального капитала. Война шла под лозунгами, которые позволяют определять ее как первую (не считая потерпевшей крах крестьянской войны в Германии 1525 г.) успешную буржуазную революцию, принимая английскую против Стюартов — за вторую, восстание американских колоний против Англии — за третью, а французскую революцию 1789 г. — за четвертую.

Впервые борьба одного государства с другим сплелась, правда в самом зачаточном виде, с выработкой программы, вернее принципов, оставивших неизгладимый след на последующих поколениях буржуазии ряда европейских стран. Нидерландцы отстаивали буржуазное освобождение от феодальных оков. Наряду с экономическими они выставляли чисто политические требования, они добивались свободы совести, права населения страны выбирать себе веру независимо от религии, которой придерживается ее государь, прекращения произвольных по приказу короля или инквизиции арестов, т. е. свободы личности, права народа уплачивать только те налоги, в голосовании которых они участвуют, одним словом, права политического самоуправления. В истории Европы такие требования формулировались впервые.

Что представляла собой Испания в экономическом отношении к началу нидерландской войны? В XIV и XV столетиях товарно- денежные отношения развивались медленно, и они приводили к консервации феодальных отношений. Лишь в XVI в., вследствие того что Америку открыли испанские мореплаватели, что первые конкистадоры вышли из Испании, что им достались в руки серебряные рудники Потоси — нынешней Южной Боливии, — а позднее и золотые россыпи, в Испанию, как уже упоминалось, хлынул такой поток драгоценных металлов, что необычайно быстрый темп обогащения, казалось, делал эту страну сильнейшей в Европе. Но все же тут было больше видимости, чем солидного укрепления финансов казны или хотя бы правящих классов. Феодальный строй препятствовал оплодотворению и приумножению капиталов. Земледелие в Испании было запущено, промыслы и мануфактурное производство распространялись слабо, а промышленность влачила жалкое существование. Товаров для вывоза Испании не хватало, а с XVI и еще больше с XVII столетия сначала Испания, а потом и вся Северо-Западная Европа стали как бы воронкой, через которую золото Нового Света, проходя и не задерживаясь, устремлялось в Индию в уплату за индийские товары, а также в страны Европы, где развитая мануфактурная промышленность производила товары значительно дешевле испанских. Даже испанское судостроитель- ство было ничтожно: оно ограничивалось суденышками или просто лодками, пригодными преимущественно для каботажного плавания. Испания закупала суда у тех же нидерландцев, у англичан, у ганзейских купцов, распродающих их за невозможностью использовать самим. Таким образом, испанцы поощряли не только вывоз товаров из Индии, но и развитие европейского судостроения. Но в результате одностороннего развития хозяйства богатая и суверенная Испания постепенно становилась нацией зависимой, страной, которая только покупает у других европейских стран, а не производит нужных товаров.

Как же могло случиться, что при таком положении Испания все же являлась для нидерландцев грозным, смертельным врагом, которому они отказались повиноваться только с отчаяния, не находя другого выхода для развития своей экономики и защиты своих свобод, что этот враг сражался с перерывами и с переменным успехом в течение больше полувека и что, несмотря на понесенные поражения, ему удалось удержать за собой юг Нидерландов, теперешнюю Бельгию? Многое можно объяснить следующими соображениями.

Войны Карла V в Европе, охрана морских путей в Индию потребовали создания в Испании мощной наемной армии, равной которой не было: количество ее могло возрастать, убыль беспредельно пополняться наемными солдатами потому, что денежного капитала для нее жалеть не приходилось. Феодальная испанская монархия издавна превратилась в феодально-военную, ее вооруженные силы превосходили нидерландскую армию во много раз, к тому же мужское население Нидерландов воевало, но замену убитым нидерландцам неоткуда было взять.

Испанцам способствовало еще и другое важнейшее обстоятельство. Исходя из разных мотивов, против нидерландцев лютовали разные слои испанского населения. Сам король, стоявшие около него представители интересов аристократии, феодального землевладения, а также и крупного купечества понимали, что в случае поражения Испании Нидерланды не только отпадут от нее, но и выступят как новый сильный конкурент, серьезный враг всей испанской колониальной торговли и политики. Корысть, эгоистическое классовое чувство самосохранения заставляли их не оста-навливаться ни перед какими усилиями и жертвами для подавления нидерландской революции и насильственного сохранения Нидерландов в своей власти.

Менее крупные испанские купцы и торговцы были готовы, казалось, поддаться революционной «заразе», новым лозунгам, учесть обиды и притеснения, чинимые в отношении их монархическим правительством, и отказаться от безоговорочной поддержки, какую они ему оказывали. На деле они нашли, что их экономические интересы как во время войн Карла V против германских земель, так и теперь в общем, несмотря на временные убытки или даже разорение, совпадают с королевскими. В эти годы и испанская буржуазия, как и высшие правящие круги дворянства, усматривала в Филиппе II главнокомандующего, защитника испанской экономики и бойца против восставшего нидерландского народа. Подобно всем собственникам, средняя и мелкая испанская буржуазия в продолжение всей войны находила для себя выгодным покоряться королю, помогать ему покончить с нидерландскими «бунтовщиками» и обезопасить испанские привилегии на будущее. Что касается испанского крестьянства и тесно связанных с ним ремес- ленно-рабочих масс, то все тяготы войны они переносили безропотно, задавленные гнетом феодальных хозяев, а с другой стороны, одурманенные католической пропагандой, призывавшей к борьбе против протестантской ереси.

Получив сообщение о восстании нидерландцев, Филипп II с приближенными сановниками первоначально составил план, за-ключающийся в следующем: не признавать Нидерланды воюющей стороной; зачинщиков восстания считать бунтовщиками против законной власти короля, усмиряя их и поддерживающих их еретиков карательными экспедициями; устранить вождей нидерландцев, а позднее официального их главу штатгальтера Вильгельма Оран-ского, открыто объявив цену за его голову; жертвуя всей казной Испании на создание флота, достаточного, чтобы перебросить сколько потребуется войск, покончить с Нидерландами, а затем приняться за Англию, которая, несмотря на всяческие лицемерные дипломатические объяснения и извинения, продолжает, пользуясь каперами, нарушать испанские права, беспрерывно тревожит испан-цев на морях и становится вторым после голландцев серьезным конкурентом.

Казалось бы, что после присоединения в 1581 г. Португалии у Испании была возможность посадить своих солдат на корабли в Лиссабоне или в Опорто, провести их через Бискайский залив и Ла-Манш и ввести в Северное море. Но расчеты эти не оправ-дались.

Из всего плана была выполнена лишь малая доля. Убийство штатгальтера северных провинций состоялось, южные провинции Нидерландов Испания отстояла, но Голландия не сдалась, не пошла она и на компромиссы.

С самого начала войны обнаружились препятствия, почти непреодолимые. Для испанского войска не было свободного хода: на суше мешала Франция, а на морском пути — Англия.

К 1578 г., через 12 лет после начала революции, расквартированной в Нидерландах с 1567 г. сорокатысячной испанской армии все еще не удалось одержать решительной победы. Назрела необходимость подкрепить эту армию еще новыми 30 тыс. солдат, чтобы добиться хотя бы временного перемирия с нидерландцами и, оставив в Нидерландах небольшой, но надежный гарнизон для подавления очередных вспышек революции, перебросить на новой «армаде», наперед неосторожно окрещенной «непобедимой», все семидесятитысячное войско в Англию.

В истории феодальных и капиталистических государств сплошь и рядом наблюдается, что, когда правящие классы начинают понимать, что время работает против них, они чересчур торопятся с военным наступлением и именно этим ускоряют свой конец. Руководящие политические деятели Испании говорили королю, что сейчас страна их богата, потому что за ней морские пути в Америку и Индию, но нельзя убаюкивать себя таким положением вещей, надо безотлагательно уничтожить потенциальных соперников, поставить на колени голландцев и выбить оружие из рук англичан.

В создание и комплектование громадного по тому времени флота Испания вложила почти все свои финансы. Она поставила на него все свои карты, и они были биты. Гордость испанцев, 130 новых военных судов, десятки торговых судов, захваченных силой или уплатой американскими золотыми слитками частному владельцу любой национальности, в XVI в. легко превращаемых в военные, и 30 транспортных кораблей, способных обеспечить испанский флот оружием и провиантом на полгода, в 1588 г. погибли у английских берегов. В результате этого непоправимого бедствия последовало крушение величия Испании. Она лишилась монополии на морях, а в процессе стремительного развития торговли конкурентов большая часть вывоза из заокеанских стран перешла в другие руки.

Первым конкурентом явилась Голландия. Необходимо остановиться на преимуществах ее экономики, чтобы показать, что именно эти . преимущества обусловили непосредственно после поражения

Испании вступление Голландии на поприще колониальной поли-тики.

Голландия уже в первой половине XVI в., когда она еще составляла часть испанских Нидерландов, была передовой в эконо-мическом отношении державой Западной Европы.

Краткий обзор голландских достижений в первые полвека их активной колониальной политики показывает, что самые счастливые для голландской экономики времена были до Кромвеля, до Людовика XIV, хотя конец XVII в. и был для голландской буржуазии как торговой, так и промышленной временем процветания, но это уже был закат «золотого века». Обратимся теперь к его началу.

В самом конце того же XVI в., когда торговое значение Фландрского побережья, оставшегося в руках Испании, стало переходить к Голландии, когда поэтому влияние Антверпена стало падать, а Амстердама — возвышаться, голландское купечество и голландские банкиры стали занимать в европейском торговом мире первенствующее положение. Но и промышленность Голландии, в первую очередь текстильная, в особенности выделка тонких полотен и дорогих сукон, заняла первое место и завоевала рынки даже таких стран, как Англия и Франция, не говоря о более доступных среднеевропейских, где она внедрялась, как нами упоминалось, когда Голландия являлась еще провинцией Испании.

Развитие промышленности и всей экономики Нидерландов в целом было тесно связано с ходом ее колониальных захватов.

23 июня 1596 г. на остров Ява в туземный город Бантам прибыл первый голландский корабль. Это была первая разведка голландского купеческого капитала в далеких южных морях. Уже 20 марта 1602 г. в Голландии образовалась Всеобщая голландская объединенная Ост-Индская компания, которая первой же своей задачей поставила наладить непосредственную торговлю с островами Индонезии, выгнав оттуда португальцев. К этому времени в Голландии уже настолько хорошо знали относительную ценность островов, что на следующий год после образования голландской Ост-Индской компании суда компании появились именно на Молуккских островах, т. е. в самой далекой, но вместе с тем и самой богатой островной группе Индонезийского архипелага. К этому времени португальско-испанские раздоры относительно того, кому торговать с Молуккскими островами, кончились вследствие соединения Португалии и Испании под общей испанской властью. Но жители Молуккских островов, где испанский гнет значительно усилился со времени окончания испано-португальских разногласий, настолько ненавидели и испанцев, и португальцев, что приход голландских судов приветствовался ими с радостью. Ведь на Молуккских островах и португальцы, став испанскими подданными, повели себя не так, как на других островах: имея испанскую поддержку, они прочно устроились на берегах и бесцеремонно грабили прибрежных жителей.

Голландцы при деятельной поддержке местного населения начали вооруженную борьбу против испанцев и португальцев и стали последовательно вытеснять их с этих островов. Первые же годы торговли с Молуккскими островами и отчасти с Суматрой и Целебесом принесли такие колоссальные барыши, что Голландская Ост-Индская компания решила, не останавливаясь перед расходами повести систематическую борьбу против своих европейских предшественников по колониальному разбою и, уничтожив португальско-испанскую монополию, заменить ее монополией голландской. Для этого был создан торговый и военно-политический центр голландского влияния на островах Индийского океана. Он находился не на Молуккских островах, хоть и самых богатых, но уж очень отдаленных, а на Индонезийском архипелаге, на острове Ява.

В 1602 г. была организована Ост-Индская голландская компания, в 1609 г. была учреждена должность генерал-губернатора факторий и торговых станций Ост-Индской компании, а уже спустя 10 лет голландцам удалось начать систематический захват княжества Джакарта со столицей того же имени. Разгромив ее, голландцы основали на ее развалинах город Батавию — центр и опорный пункт голландских колонизаторов.

Голландский торговый капитал был могуч, голландская промышленность так быстро развивалась и в свою очередь получила такое снабжение нужным ей сырьем богатейших островов Индонезии, что голландское экономическое, а потому и политическое преобладание очень быстро упрочилось на Яве и на Молуккских островах. Голландцы вступили в ряд торгово-политических договоров с местными царьками, завели в Батавии сильный гарнизон и, укрепив самый город и бухту, могли предпринимать экспедиции и отдельные войны и походы, когда это, по их мнению, требовалось. В 1624 г. голландцы захватили часть китайского острова Тайвань, изгнав оттуда португальцев и завладев их факторией. Затем один за другим последовали два новых блестящих успеха Ост-Индской компании, у которой к тому времени были свое постоянное войско .и сильный флот. В 1641 г. голландцы изгнали португальцев с полуострова Малакка, а в 1658 г. им удалось овладеть португальской укрепленной торговой факторией на Цей-лоне и вместе с тем всей цейлонской торговлей. Это не значит, что голландцы «овладели» всем Цейлоном или всем Малаккским полуостровом, но устроились они прочнее и надежнее португальцев. Ост-Индская компания основывала торговые поселки (фактории), укрепляла их, вела из этих факторий обширнейшую торговлю с местным населением, которое, за вычетом кое-каких прибрежных местностей, оставалось при своей старой политической организации. Постепенно, с конца XVI в., голландская торговая супрема- тия стала перерастать в политическое владычество над всей территорией и всем населением индонезийских островов.

В самой Индии на западном Малабарском берегу у голландцев были четыре торговые фактории, на восточном Коромандельском — три, на острове Цейлон — шесть, на северо-восточном берегу Индии в Бенгалии — пять, и по одной-две — на важнейших островах.

Могучее развитие голландской торговли в эти лучшие ее времена, т. е. с начала XVII в. почти до последних лет этого же века, было таково, что Голландия считалась страной, безусловно наиболее богатой свободными капиталами, с наибольшим торговым флотом, с наиболее развитой промышленностью. Утвердившись на индонезийских островах, точнее на берегах этих островов, и (временно) монополизировав торговлю с ними, голландцы стали присматриваться к племенам, с которыми они вели торговлю. Не очень много удалось им на первых порах выяснить, но все же больше, чем их предшественникам португальцам. Уже в XVIII и особенно в XIX столетии сведения были значительно пополнены, но это уже были свидетельства о той эпохе, когда индонезийцы два-три столетия успели прожить в общении с европейскими колонизаторами. К тому же сведения, собранные о Яве и Цейлоне, часто довольно произвольно распространялись и на другие места Индонезии. Что же обратило на себя внимание европейских наблюдателей? Отметим в нескольких словах самое существенное.

На острове Ява, который они узнали и изучили полнее, чем другие острова и чем полуостров Малакка, не говоря уже о берегах Индии, голландцы застали широко распространенную сельскохозяйственную общину. Вышедшая у нас работа А. А. Губера2 посвящает около 40 первых страниц периоду от древнейших времен Индонезии до XIX в. и содержит, между прочим, совершенно правильное и методически, и методологически, и исторически ука-зание, что та сельскохозяйственная община, которую европейцы застали на Яве, обязана своим возникновением не только индийской иммиграции на остров, но существовала и ранее, сначала в первобытном виде, эволюционируя очень медленно из родовой общины, из родового общего владения землей. Разложившись по мере падения родового строя, возникновения и развития феодальных отношений, древняя община превратилась в изменившихся социально-экономических условиях в общину более нового типа или, говоря словами Маркса (именно об азиатской общине), пред-ставляла собой «последнее слово» древнего образования общества.

В связи с основной нашей темой интересно отметить полнейшую зависимость яванской общины от тех мелких и крупных державцев, которые к моменту появления европейцев были верхов-ными обладателями, «помещиками-государями» земли, которым община платила или отрабатывала ренту с круговой ответствен-ностью общинников перед «помещиком-государем». С этими-то феодальными царьками и князьками и должны были вступить в непосредственные сношения купцы и агенты голландской Ост- Индской компании, как с ними же еще до голландцев вступали в торговые отношения португальцы.

Такая тактика становилась тем более настоятельной, чем больше вырастала на горизонте экономической экспансии голландцев угроза английской конкуренции.

Но переселялись голландцы за океаны туго. Не было тут ни в XVII, ни в XVIII в. ничего похожего на массовое переселение, каковое имело место в Испании в XVI в. или в Англии в XVII—XVIII вв. С начала XVII в. и вплоть до конца первой трети XIX в. сущность голландских колониальных владений заключалась в обладании в Азии многочисленными факториями на побережье, т. е. гаванями, где были торговые склады, конторы, дома для служащих,. для приезжающих временно или на долгую побывку купцов и их приказчиков и т. д. Тут же располагался и голландский гарнизон, местами нанимаемые Ост-Индской торговой компанией отряды из местных жителей, которыми начальствовали голландские офицеры. Но даже в тех случаях, когда голландцы устанавливали свою формальную власть над островами, фактически владели этими землями местные князьки, которые выжимали все соки из подвластного населения, отдавая Ост- Индской компании лишь условленную дань, за что эта компания охраняла их самих от их подданных.

Исключением, пожалуй, являлась одна Ява, наиболее прочно и реально завоеванная голландцами, но и здесь, когда голландцы вплотную решили перейти к самостоятельному непосредственному плантационному хозяйству и вообще стали утверждаться в глубине острова, это вызвало долгое, пять лет длившееся восстание местного населения. Это было уже в 1825—1830 гг., позднее рассматриваемых нами времен.

Что касается островов Суматра, Борнео, Целебес и более мелких, то, по признанию двух авторитетнейших голландских специалистов, обладание этими островами до начала XIX в. было только номинальным.3 Зато, хотя тяга голландцев к переселению была незначительна, средства их торговых компаний были огромны, гораздо больше, чем аналогичных ассоциаций других европейских государств. У голландской Ост-Индской компании было не только больше денег, благоприятствовало ей не только то, что она объединяла наибольшее число купцов и судовладельцев, но и то, что положение их перед лицом своего правительства было иное. В Голландии по личному составу и по бытовым условиям крупное купечество и правительственная власть были явлениями, почти совпадающими, штатгальтеры и законодательные (местные и общие) органы, около них стоявшие, были в строгом смысле слова лишь политическими органами, творившими волю этой самой Ост-Индской компании или других менее крупных торговых корпо-

раций. В Англии правительству приходилось иногда считаться с давлением социальных сил, например с недовольством потребительских масс и их протестами против монополистов-богачей. В Голландии подобные протесты были либо так слабы, что заглушались и подавлялись, либо так сильны, что протестующие подкупались и дезорганизовывались искусственными мерами. Так или иначе Ост-Индская компания всегда достигала в правительственных кругах всего, чего хотела. Она содержала армию в несколько тысяч человек голландцев и местных жителей, большой по тому времени собственный военный флот, к которому в случае надобности присоединялись правительственные корабли, и еще гораздо больший торговый флот. Она не только быстро вытеснила португальцев из Индонезии, но скоро прибрала к рукам всю торговлю несметно богатых восточноазиатских территорий. Теряла она только то, чем сравнительно мало дорожила со своей специальной, узко купеческой точки зрения немедленной выгоды. Так она потеряла, как мы покажем позднее, североамериканские владения.

Для характеристики поступательного движения Голландии на Востоке остановимся к примеру на малоизвестных сношениях голландцев с Японией.

Голландцы завязали сношения с Японией после своего утвер-ждения на далеком Тайване. Тайвань стал складочным местом, куда привозились китайские товары, эти товары переходили в руки голландских купцов и уже ими отвозились отчасти в Европу, отчасти же в Японию, где голландцы впервые появились еще в 1609 г. Как это ни странно на первый взгляд, голландцам удалось уже в первой половине XVII в. стать торговым посредником между Китаем и Японией. У них завелась своя фактория в Фирандо близ Нагасаки, впоследствии — на острове Десима. Кроме них, японское правительство почти до середины XIX столетия только в виде исключений изредка допускало в страну европейцев.

97

7 Е. В. Тарле

Процветание голландской торговли началось после жестоких преследований, обрушившихся в 1637 г. на португальцев и кончившихся изгнанием португальцев из Японии в 1642 г. Эти пре-следования были вызваны крайней ретивостью, проявленной пор-тугальскими миссионерами в насаждении христианства. Но сама быстрота и бесследность (навеки) исчезновения португальцев показывает, что сколько-нибудь прочных корней португальская торговля тут не пустила. Все выгоды этой торговли перешли к голландцам. Были годы, когда, например, голландцы вывозили из Тайваня в Японию китайских шелковых материй на большую сумму, чем они ввозили этого же товара (и из тех же складов на Тайване) во все остальные места, с которыми торговали. Они стали не только торговыми посредниками между Китаем и Японией, но и между Китаем, Молуккскими островами и островами

Индонезии, с одной стороны, и Персией, Аравией, даже Восточной Африкой — с другой. Еще со времен ранних путешествий Питера ван дер Брука в 1616 г. к берегам Персидского залива голландцы завели торговую факторию в Бендер-Аббасе (тогда называвшемся Гамброном), а в 1645 г. получили от персидского шаха разрешение свободно проживать и торговать во.всей Персидской империи. Они широко воспользовались этим разрешением, и их торговые экспедиции уже проникали в глубь Западной Азии, к Северной Аравии, к Малой Азии, к Сирии. Недаром Лейбниц советовал Людовику XIV завоевать Египет и этим нанести удар голландской торговле. От Китая и Японии через полуостров Малакка, острова Суматра, Целебес, Ява, Цейлон, через торговые фактории на берегах Индии Голландия распространяла свое влияние на Аравию, Персию, страны Леванта. Весь Восток оказался ее данником.

Уже в 1610 г. голландские купцы впервые привезли в Европу китайскую сушеную травку — чай, и этот продукт к середине XVII в. приобрел громадное коммерческое значение. Европа стала потреблять чай в гораздо больших количествах, чем это делала Азия, кроме разве самого Китая. Чай, шелк, лакированные изделия — вот чем Восточная Азия одарила голландских предпринимателей. А Западная Азия, именно Аравия, дала им драгоценный, лучший в мире кофе. В 1616 г. голландцы, пройдя Баб-эль- Мандебским проливом из Аденского залива в Красное море, нашли у выхода из этого пролива, на восточном аравийском берегу Красного моря, в той южной части аравийского Йемена, которая называется Ходжрия, селение Моха, по голландскому выговору Мокка. Здесь-то они нашли драгоценный кофе, получивший название селения, где голландцы впервые его увидели. В том же XVII в. голландцы завели плантации мокко (перенеся зерна для посева из только что названных южноаравийских мест) на островах Индонезии и на Антильских островах. В Южной и Центральной Америке, в частности в Бразилии, кофе мокко появилось, таким образом, через посредство голландцев. Американское производство кофе в скором времени вытеснило из коммерческого оборота южноаравийский продукт, и только название наиболее высоких сортов кофе сохранило память об аравийском селении.

Что касается Африки, то голландцы успели в конце XVII в. забрать в свои руки остров Маврикий, открытый португальцами на юго-востоке этого континента в Индийском океане в первом десятилетии XVI в. (лет через 11 —12 после первого путешествия Васко да Гамы), и владели им больше 100 лет. В 1710 г. он был захвачен французами, переименован в Иль-де-Франс и до конца рассматриваемого в наших очерках периода оставался в руках французов, став одним из богатейших колониальных владений старой Франции как поставщик сахара, рома, ванили, алоэ и других ходких восточных продуктов потребления.

В дополнение к объяснению причин громадных успехов торговли голландского объединенного в компании крупного купечества и голландских промышленников следует отметить еще одно обстоятельство, облегчившее их далекие и сложные операции. Я имею в виду не только обилие денежных средств, уже бывших в страна к моменту избавления от испанцев, но и превосходную организацию банковского дела. 31 января 1609 г. была подписана правительством хартия на основание Амстердамского банка. Этот банк просуществовал до того времени, когда Голландия была завоевана французами уже в эпоху французской революции 1789 г. В XVII и XVIII вв. он считался одним из богатейших, а временами и самым богатым банком в мире. Этот банк пользовался в коммерческих кругах Европы неограниченным доверием, его кредитные билеты ходили наравне со звонкой монетой. Слова Маркса (именно об интересующих нас временах) о том, что государственный долг делается одним из сильнейших орудий первоначального накопления,4 блистательно подтверждаются историей сношений Амстердамского банка, с одной стороны с голландской государственной казной, с другой — с голландской Ост-Индской компанией.

Голландская колониальная торговля со всеми войнами, которые она породила, не только имела в своем распоряжении государственные народные средства, но в образе Амстердамского банка — удобнейшее орудие для выкачивания из населения метрополии нужных ей средств. В Голландии еще раньше, чем в Англии и во Франции, колониальная система создала те неслыханно благоприятные условия для образования государственного долга, которые Маркс приравнивает к оранжерейным, искусственно благоприятным факторам, способствующим усиленному и ускоренному расцвету плода. Этим ядовитым для всех, кроме капиталистов, плодом и оказался государственный внутренний долг сначала Голландии, а потом, как мы увидим, и других колониальных держав.

Вернемся к началу освобождения голландских провинций.

Еще шли в европейских дипломатических канцеляриях рассуждения о том, признавать или не признавать Голландию самостоятельным государством, — вопрос, решенный лишь в следующем столетии, — как Тордесильясскому договору был нанесен непоправимый удар: в 1595 г. у берегов Индии появились голландские корабли.

После победоносного восстания против испанского владычества голландцы продолжали борьбу. За океаном — на побережье Индии, на индонезийских островах, на Цейлоне, Целебесе, Яве и других — они в первую очередь столкнулись с португальцами, которые хотя и подчинились с 1580 г. испанцам, но успели к тому времени обосноваться в факториях к югу от Малабарского побережья, на островках Гоа и на Молуккском архипелаге.

Уже с первых лет XVII в. начинается быстрое безостановочное вытеснение португальских колонизаторов, причем всюду, где порту- гальцы теряли свои фактории и земли, они исчезали без малейшего следа, как будто их там и не бывало.

В первые времена захвата индонезийской торговли голландские коммерсанты не только не делали никаких сколько-нибудь замет-ных территориальных завоеваний, но совершенно сознательно и не стремились их делать. «Мы нашли море, а не землю», — говорили о себе голландские мореходы и купцы, проникавшие все дальше и дальше к востоку и к западу Индонезии. Голландская Ост-Инд- ская компания желала одного — захватить всю эту торговлю исключительно в свои руки, заменить португальскую монополию своей.

Последствия факта овладения индонезийской и отчасти индийской торговлей были, однако, для Голландии иными, чем для Португалии. Южноазиатская торговля с ее прибылями оказалась фактором, могущественно содействовавшим ускорению ликвидации феодальных отношений в обоих государствах, но в то время как в Португалии мануфактура и до, и во время, и после эпохи коло-ниального могущества развивалась крайне слабо, в Голландии бывшая налицо уже со второй половины XV в. и усилившаяся в XVI в. промышленная деятельность росла, по мере того как голландцы отнимали у Португалии ее колониальные владения и ее торговые фактории и связи. Произошло это именно потому, что в Голландии до ее выступления в качестве колониальной державы уже были прочные экономические основы для зарождения и подъема капиталистического производства. Это производство переживало еще младенческий мануфактурный период развития, когда «торговая гегемония обеспечивает промышленное преобладание»,5 когда господство принадлежит торговой буржуазии.

В этом смысле Маркс и берет сравнение Голландии с Португалией 6 как наглядный пример того, что одних лишь американских продуктов и азиатских сокровищ недостаточно, чтобы дать той или иной стране возможность перейти к высшим формам производства, к капиталистическому производству, если нет налицо уже раньше выработавшейся экономической основы для этого.

<< | >>
Источник: Е.В.ТАРЛЕ. ОЧЕРКИ ИСТОРИИ КОЛОНИАЛЬНОЙ политики ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИХ ГОСУДАРСТВ( конец XV-начало XIX В. ). 1965

Еще по теме ОЧЕРК ТРЕТИЙ:

  1. ЖАНР РЕПОРТАЖА В ОЧЕРКЕ В.А. ГИЛЯРОВСКОГО «ВОСХОДЯЩАЯ ЗВЕЗДА»
  2. ОЧЕРК. СЦЕНАРИЙ ДЕЛОВОЙ ИГРЫ «ПОДГОТОВКА ОЧЕРКА»
  3. Глава третья. Маркс - экономист.
  4. ОЧЕРК ТРЕТИЙ
  5. ОЧЕРК ДЕВЯТЫЙ
  6. ОЧЕРК ОДИННАДЦАТЫЙ
  7. Очерк научного творчества Л. С. Выготского
  8. ОЧЕРК ТРЕТИЙ.
  9. ОЧЕРК НАУЧНЫХ ПОНЯТИЙ ПО НЕКОТОРЫМ ВОПРОСАМ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
  10. Владимир Эммануилович Грабарь (1865-1956)Биографический очерк
- Археология - Великая Отечественная Война (1941 - 1945 гг.) - Всемирная история - Вторая мировая война - Древняя Русь - Историография и источниковедение России - Историография и источниковедение стран Европы и Америки - Историография и источниковедение Украины - Историография, источниковедение - История Австралии и Океании - История аланов - История варварских народов - История Византии - История Грузии - История Древнего Востока - История Древнего Рима - История Древней Греции - История Казахстана - История Крыма - История науки и техники - История Новейшего времени - История Нового времени - История первобытного общества - История Р. Беларусь - История России - История рыцарства - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - Історія України - Методы исторического исследования - Музееведение - Новейшая история России - ОГЭ - Первая мировая война - Ранний железный век - Ранняя история индоевропейцев - Советская Украина - Украина в XVI - XVIII вв - Украина в составе Российской и Австрийской империй - Україна в середні століття (VII-XV ст.) - Энеолит и бронзовый век - Этнография и этнология -