<<
>>

Боги сии и свирепой вражды и погибельной брани

Вервь (ттеГрар), на взаимную прю, напрягли (javvaaav) над народами

оба,

Крепкую вервь, неразрывную, многим сломившую ноги. (358-360).

Гнедич здесь чрезвычайно удачно поставил русское слово «пря», которое образует как бы единый корень двух слов, связанных в этом образе: «рас-пря» и «пряжа». Боги прядут и напрягают пряжу самой распри; равной прытью и напором препирающихся в сражении ткется та сеть, смертельные петли которой окажутся пределом многих жизней.

Возьмем далее слово avd-укт].

Оно произведено от глагола ayxw — сдавливать, душить. 'Н dyxovq означает удушение, или же веревка для удушения, петля117. Доля — yuoipa — надевается на человека как некий венец, и тоже связывает (см. Од., ХI. 292; III. 269; Ил., IV. 517). Рок, участь — аГста — соединен обычно с перф. прич. irenyxo^eW, и как правило, переводится - «обреченный року» (Ил., XVI. 440 сл.; ХХII. 178-181). Но по установленному родству это причастие должно также переводиться как «связанный», «повязанный». Так, например, Посейдон называет себя в сравнении с Зевсом (Ил., XV. 209):

... la6ixopov ко! ору ireirpco^vov ahV

...Равного с ним и в правах, и судьбой одаренного равной

(«равноудельного и повязанного той же участью»).

За дальнейшими подробностями мы отсылаем читателя к труду Онианса.

Здесь, как и в случае с «телесностью внутреннего», мы стоим на пороге, когда реальное магическое значение готово превратиться в источник художественной метафоры. Переход настолько легок, что он сплошь и рядом совершается при переводе, так что необходимо отстраняющее действие специального филологического исследования, чтобы можно было почувствовать мифо-магическую подоплеку. Но и сам эпос являет нам здесь свою предельность и пограничность: контекст эпоса

Ibid. P. 356. (Рус. пер., с. 321).

119

поселяет в старых словах новые значения, и речь мифа как бы уходит под почву эпоса. Так, например, мы слышим слово «обреченный», и оно незаметно удовлетворяет нашему пониманию текста, хотя и оно заставило бы нас остановиться, если бы мы расслышали в нем слово «речь». Такая остановка приоткрыла бы дверцу в мир мифа, но, без сомнения, нарушила бы эстетически-цельное течение художественной речи. Для эпоса характерна, говорим мы, пограничность и в этом отношении: переход от «магического» значения слова к «художественному» осуществляется в нем непрерывно и подобен музыкальной модуляции.

В плане содержания проблема этого перехода (речь идет о терминологии судьбы) есть проблема героической свободы. Прежде всего заметим, что сама тема человеческой участи вообще отсутствует в мифическом сознании. Пожалуй, только в аккадском эпосе о «Все видавшем (Гильгамеше)» (да еще в «Книге Иова») ставится вопрос судьбы человека вообще. Гомеровский же эпос, хотя — в противоположность только что упомянутым творениям — никогда не оспаривая «участь смертных», отчетливо рефлектирует эту тему. Все эти «роковые» нити, путы и сети ощущаются с очевидной зримостью. В решительные моменты, когда неизбежно прямое вмешательство бога, Зевс действует отнюдь не по приходи, а по показанию «объективного прибора»: он взвешивает жребии. Ощутимость судеб, которым подвластны даже боги, означает, что стал заметен сам формализм мифической структуры. Эпос освобождает эту «основу» мифической ткани, для него судьба — определение формальное, — поэтому в подавляющем большинстве случаев речь идет о всеобщей судьбе, а не о частном «призвании».

Уделы разнятся лишь по «величине» отпущенной жизни и по насыщенности ее бедствиями. Эпический человек, расценивающий свою жизнь через героическую «славу», помимо разных частных функциональных самоопределений, узнает одно всеобщее определение — «смертный». В результате он выходит за рамки особого рода и открывает себя в качестве члена единого рода человеческого, в котором каждый, помимо прочего, имеет и одно существенное “назначение” — быть смертным. Смертность — не функция существования, а определение человека в сути его бытия, поэтому она называется просто «доля смертного» mo‹ra qan?tou — см., например: Од., II. 100; II. 238; XVII. 326). Этим «пределом», этой «петлей», человеческая жизнь схватывается в нечто целое, не распадающееся на сумму занятий и поступков118. Смерть, конец, несет в руках венец жизни (напомним, например, знаменитый рассказ Геродота о Солоне и Крезе (I. 30-32) с его заключением: «...Во всяком деле нужно иметь в виду его исход, чем оно

Лосев А.Ф. Указ. соч. С. 331-341.

120

кончится»). Она вершит жизнь, и поэтому хорошо, если она придет в момент, когда сам человек находится на вершине, в расцвете. Такова логика героя.

Герой, который не просто смертен, а как бы делает смерть своим призванием, делает тем самым себя человеком по преимуществу, иными словами, — в славе героя людям явлена суть бытия человека вообще. В этом смысле — героическая слава (как и героическая красота) «теоретична».

Что такое героический подвиг? В нем повторяется в наиболее напряженной форме обращающее и завершающее действие эпоса. Жизненная деятельная энергия извлечена из всех практически расчленяющих ее занятий, сосредоточена в мощь героического тела, доведена до предела в боевом раже, и в этот самый момент она встречается с мощным противотоком запечатляющей смерти (это разительнее всего представлено в сцене гибели Патрокла, падающего от руки самого Аполлона (Ил., XVI. 783 сл.).

Молниеносная вспышка подвига потому и остается для всех и навсегда в слове славы, что здесь явлена суть всего человеческого, свет всеобщности, в котором люди отныне видят себя и смысловые формы мира. В свете этой молнии выступает «все». Поскольку сам эпос и есть это слово, он и становится культуротворческой почвой нового мира.

Попробуем суммировать наши результаты. Переход от мифа к эпосу, говорили мы, можно понять, только раскрывая сам эпос как культурную форму исхода: по способу его существования, по характеру языка, по поэтической конструкции, наконец, по глубинному духовному устремлению. Эпос не потусторонен мифу, но в его стихии миф превращается в искусство, и этим превращением жив эпос. Собственно, впервые является здесь и само искусство, что немаловажно для понимания его природы. Естественным порождением эпического — не скажу искусства, но — сознания, понимания, восприятия жизни оказывается лирика и трагедия...

Эпос — не результат, а само движение перехода, обживание границ. Он переходит от мифа к мифу, собирает их, компонирует, комбинирует, импровизирует, образуя их общее место, место сообщения, принадлежащее всем и не входящее ни в один миф. В этой особой точке миф экстатически (эстетически) превосходит себя. В художественном свете эпоса атрибуты и содержания мифа превращаются в сказочно-легендарную и метафорическую материю. Эпос создает из этого общего места (из этой «точки») особый мир и вкладывает в суть обитателей этого мира собственную природу: внутреннюю свободу от своих “практических”

121

функций. Эта возможность, внутренне присущая человеку как мыслящему существу, но отныне как бы впервые открытая и воплощенная в культурной форме.

Исход из мифа есть исход человека в новое измерение своего бытия, но в отличие, например, от библейского исхода — исхода не из Египетского рабства, а из мира мифических связей — в свободу бытия лицом к лицу с Богом, — эллинский эпический исход совершается в другой, иначе определенной сфере: в эстетико-теоретической отстранении, отвлечении, освобождении от впутанности в ткань мифа, — будь то «отрешенность» в облачении красоты, «отрешенность» в облачении героической славы или олимпийской «феории».

И красота и слава не представляют собой ничего помимо того, что

они суть разные формы исхода, — исхода из, когда нет ничего, к чему мог

бы быть совершен переход.

Это не исход в землю обетованную, а исход в

исход. Прекрасное не означает здесь «красивое на вид», «пышное» или

что-нибудь в этом роде, — только: отвлеченное и замкнутое в своей

цельности. Слава не означает «известность» или нечто, чем славятся, —

слава — неиссякаемая, “вечно-текущая”, по слову Гераклита, — есть

исполненность жизни, полнота-красота, цельность, завершенная смертью,

т.е. запечатленная навечно. Это появление индивидуальности (всеобщей

единичности), которая оказывается не вне мира мифа, но как бы рядом с

ним и, следовательно, некоторым образом равноцельной с ним, хотя это и

не мир, а индивид (Ахилл, Агамемнон, Диомед, Гектор, Андромаха именно

как самоценные художественные индивиды равны Зевсу, Гере, Аполлону,

Афине…), — появление такой индивидуальности и знаменует переход,

потому что сам переход и составляет внутреннее определение этой индивидуальности119.

Рассмотрим это на примере отношения род — герой.

Мир мифа, как известно, установлен тотемными предками в «очень давние времена», и включение в этот мир предполагает ритуально-магическое отождествление с этими предками. Почитание предков как основной родополагающий ритуал существовал в Греции еще в догомеровские времена и никогда не утрачивал полностью своего значения. Но эпос, носителем которого был безродный род аэдов, выдвигает на первый план наряду с великими племенными родами некий общий род «эллинов». В ходе войны и в контексте эпоса каждый род

119 "Сущность свободы состоит в том, что она благодаря самой себе должна быть тем, чем она является; поэтому то, что сначала представлялось как предпосылка и условие возникновения, лежащее за пределами классического идеала, должно войти теперь в собственный круг последнего, чтобы... реально выявить истинное содержание и подлинную форму" (Гегель Г. Эстетика. Т. 2. С. 153).

122

должен был утвердить свою “родовитость” и всеобщее значение своего прошлого посредством славы принадлежащего ему героя, индивидуальной славы, которая облетела бы весь эллинский мир.

Эпос поэтому есть такое же основание общеэллинского мира, каким является для отдельного рода миф о его предках. Герои эпоса суть общеэллинские предки.

Но каждый герой имеет собственное имя и кровнородовую мифическую память, наполняющую это имя собственным значением. Посредством этого собственного значения имени героические индивиды распознают друг друга, представляя свои родовые мифы как паспорта. Военный лагерь образует особый род, род родов, род героев. Их родовая “субстанция” — это слава, т.е. сама всеобщность. Таким образом, героический индивид принадлежит сразу двум родам: роду крови и роду славы. Что оба рода вполне реальны и что их двойственность конфликтна внутри себя — покажет трагедия.

Героический индивид — член кровного рода, но как член “славного” рода он как бы соразмерен своему кровному роду.

При этом собственное мифическое и родовое прошлое становится как раз индивидуализирующим, обособляющим признаком. И по отношению к этому “родовому пятну” герой чувствует себя свободным.

В сети сражения, в единственной сети, которая пока еще стягивает новый род, кровно-родственные нити распущены, род не обеспечивает герою славы, он должен создать себе сам славное имя и как бы заново породить родивший его род.

Таким образом, герой и являет собой точку перехода. Через него можно войти в мир его мифа, но через него же мы выходим в общий роковой мир троянской войны, в мир эпоса, новой почвы эллинского рода. Важнее, однако, что эпический герой становится местом рефлексии мифо-родового человека над собой, — рефлексии, благодаря которой Эакиды, Дарданиды, Кадмейцы, Пелопиды и проч. узнавали себя как «смертные». Сам герой представляет собой такую рефлексию внутри себя. Смысл его подвига двойствен. С одной стороны, он вполне утилитарен, дело ведь происходит на реальной войне, а не на спортивном состязании, герой защищает стены родного города, в этом его героическая функция. Однако героический фатализм, знание, что все заранее предрешено, способность смотреть на свой поступок глазами богов — отрывает подвиг от этой его функции и превращает героя в отрешенный, обращенный на себя образ.

Может быть, наиболее героичен в этом смысле в «Илиаде» — Гектор. Патрокл гибнет, но до последнего вздоха он уверен в отмщении

123

собственной гибели и конечной победе ахейцев. Ахилл знает о своей грядущей гибели, но при этом главный противник, последняя опора Трои

— Гектор, будет убит и ахейская победа — обеспечена. И только один

Гектор — герой, знающий не только о своей личной гибели, но и о

бесплодности своего подвига:

Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью и сердцем, Будь некогда день, и погибнет священная Троя, С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама, — говорит он Андромахе. (Ил., VI. 447-449).

Если первая сторона героической славы связана с отношением герой

— род, то вторая — с отношением герой — бог. Способность смотреть на

себя глазами бога — это способность “теоретически” рассматривать себя,

видеть себя свободным от функционально-роковых пут. Героическая

гибель для смертного есть такой же способ освобождения от частностей

своих действий, своего характера, своего мифо-родового прошлого, какой

для бессмертного — смех. Смех, который составляет глубочайшее ядро

олимпийского божества, который превращает все земные события — если

их рассматривать с точки зрения богов — в некую игру, этот бессмертный

смех имеет своим эквивалентом в мире смертных героическую смерть,

готовность к которой герой с самого начала поместил в самое средоточие

своей натуры.

Итак, мы подошли теперь к роду олимпийцев. Здесь можно пройти тот же путь, который был нами пройден при описании гомеровской концепции тела, судьбы и героя в его отношении к роду.

Отношение олимпийца к своему мифическому прошлому уже отчасти было нами затронуто. Следы древнейшего хтонизма довольно отчетливо различимы, и пласт этот может быть детально реконструирован120. В эпосе этот древнейший пласт превращается в эмблематический орнамент божественных атрибутов, спутников, устойчивых определений и некоторых экстраординарных проявлений (как, например, сотрясание «многохолмного Олимпа» мановением Зевсовых бровей или гневным возмущением Геры, титанический крик Афины на колеснице у Ахилла, огромные размеры раненого и рухнувшего на землю Арея и т.д.). Обратим внимание лишь на один аспект, в котором, на наш взгляд, обнаруживается мифопреобразующее действие эпоса. Речь идет о взаимоотношении “многоименности” бога и его художественного единства.

Мифо-магический “структурализм” предполагает жесткое тождество функции и деятеля при парадигматическом понимании самой функции (бог

120

Лосев А.Ф. Указ. соч. С. 288-296.

124

дождя есть бог плодородия, плодотворения, пророчества, силы, но не потому, что он объединяет эти функции, а потому, что они парадигматически суть одно и то же). Многоименность же олимпийца -иной природы. Она собрана из разных сфер, образуя настолько изменчивую композицию имен, что часто провоцирует к изобретению новых.

Помимо традиционных эпитетов Зевса — «молниевержец», «тучегонитель», «туч собиратель», «владыка», «отец», «промыслитель небесный», - существует еще Зевс-гостеприимец (защитник гостя) (Ил., III. 350, 365; XIII. 624; Од., III. 346; XIV. 158), Зевс-мститель за молящих (Ил., XXIV. 570, 586; Од., VI. 207; VII. 164, 180, 316; IX. 270 и т.д.), Зевс-покровитель царской власти (Ил., I. 175, 279; II. 196, 482 и т.д.). Трагедия знает Зевса-хтониона (подземного), который вершит суд над мертвыми. Помимо этого, Зевс объединяет вокруг себя композицию древних природных функций (кроме «молний» и «туч»). А.Ф. Лосев в своей книге о Гомере перечисляет с указанием мест следующие «натуралистические» определения Зевса: насылатель дождя, снега и погоды вообще; бог года; бог, живущий в эфире; породитель рек, ветров, бурь и грома121.

Афина, помимо своего стандартного хтонического эпитета «совоокая», имеет, например, такой атрибут, как эгиду, представляющую собой собрание хтонизмов:

Бросила около персей эгид, бахромою косматый, Страшный очам, поразительным Ужасом весь окруженный: Там и Раздор, и Могучесть, и, трепет бегущих, Погоня, Там и глава Горгоны, чудовища страшного образ, Страшная, грозная, знаменье бога всесильного, Зевса!

(Ил., V. 738-742).

Традиционное прозвище Афины - Паллада (потрясающая?). Но в Тегее и Мантинее ее прозвище Алея (от aXia - убежище) (Герод., I. 66; IХ. 70), на острове Хиос она зовется Полиухос — градохранительница (Герод., I. 160), в Дельфах - Прония (от ттрбуоса) - Афина-провидица (Герод., I. 92), на острове Саламин есть праздник в честь Афины-Скирады (Герод., VIII. 94) и т.д.

Несмотря на всю эту многоименность, эпический олимпиец - единый индивидуальный, художественно осмысленный образ, в котором устойчивые функциональные эпитеты и прозвища располагаются в одном ряду с качествами, только что импровизационно открытыми эпическим поэтом. Функциональные узлы системы превращаются в черты

Там же. С. 291.

125

художественной характеристики. Это свойство эпической поэзии в особенности ярко проявляется в так называемых гомеровских гимнах, созданных по образцу исконной гимнической поэзии, но представляющих собою нечто существенно иное. Древний гимн также отличался от обрядовых и культовых песней другого рода тем, что дело в нем шло не столько о каком-либо сакрально-практическом акте, сколько о рассматривании, любовно-восхищенном описании божества и вдумывании в его природу. Гимны же гомеридов почти целиком представляют собой образцы блестящей художественной характеристики бога. Все это функциональные определения превращаются в материал для такой характеристики.

Так, например, наиболее многоликий и неуловимо изменчивый бог Гермес — по традиции — посланник, вестник богов, бог дороги, порога, проводник душ в Аиде — в гомеровском гимне, рассказывающем о том, как Гермес похитил у Аполлона быков и как потом помирился с ним, подарив Аполлону изобретенную им лиру, - этот Гермес с самого начала характеризуется буквально потоком прозвищ.

…Ловкач изворотливый, дока

Хитрый пролаз, быкокрад, сновидений вожатый, разбойник,

В двери подглядчик, ночной соглядатай...(ст. 13-15).

Цель такого описания, разумеется, не просто перечисление всех функций и свойств Гермеса, их как бы каталогизация на гесиодовский манер, — речь идет о художественной характеристике персонажа, в которой древние прозвища неразличимо смешаны с новыми определениями, открытыми в этом индивиде художественно внимательным взглядом.

Бог, который обитает в стихии эпоса, в его контексте, относится к своим функциям и «силам» как к чертам характера и способностям, будучи сверх того еще единым индивидом, существенно свободным от системы своих определений, аспектов, функций, действий, сил, способностей и божественных обязанностей. Боги прежде всего «блаженные» (^карея), эпитет, который в применении к богам едва ли можно найти в Месопотамии или Египте.

Таким образом и происходит расщепление единого мифического мира на “практический” мир действия, страстей, долей-долгов, функциональных предназначений, особых сил-способностей и “теоретический” мир “блаженного” смеха, рассматривания, славной памяти и героически освобождающего фатализма.

126

Однако, как и все другие состояния этого “теоретического” мира, “блаженство” богов оказывается двусторонним, т.е. и оно есть внутри себя некий постоянно совершаемый акт перехода.

Можно выделить, например, следующие противоречия.

Множество божественных равно-частных (laS^pov) индивидов не только полемизируют друг с другом (их олимпийское общение противоречит распределению богов по лагерям и всем прочим “практическим” конфликтам), но и в каждом из них “теоретический” характер блаженства, спокойствия и ненарушимого пребывания в себе, в позиции зрителя театра военных действий полемизирует с характером, нравом, с “практическими” свойствами, в которых этот бессмертный, будучи богом, т.е. деятелем по преимуществу, «выступает» из своего блаженства, чтобы вмешаться в действие, прямо принять в нем участие, даже быть раненным, как Афродита.

По своему функциональному определению божество знает себя подчиненным божественному роду, т.е. рожденным. Само обладая множеством способностей, оно способно распасться на ряд божественных индивидов, породить их. Человеческие страсти “порождают” богов в том смысле, что каждая из них осознается как действие бога. Любая существенная категория способна стать и почти всегда становится персонифицированным божеством. Мы обнаружим Л1Щ, 'Avdyrq, даже 'Eifxapfxivrj, МГаа, Molpa, даже Пепршц&г) в пантеоне греческих богов (см., например, о культе этой Яеттро^еЧ-«Повязки» - у Павсания: VIII. 21. 3). Позже этот взаимопереход позволил осуществить противоположную операцию и расшифровать божественные имена как метафизические или даже политические и физические категории. Однако ни созидать новые божества, ни тем более расшифровывать их как категории было бы невозможно, если бы в их природу с самого начала эпос не вложил момент отстранения от функции. “Блаженство” представляет собой такое состояние, в котором бог, а вслед за ним и человек, внемлющий эпической речи, может взглянуть на мир природных “сил” и человеческих “прав” со стороны и увидеть их… эпически: «Так оно есть!» “Стихийность” и “справедливость” олимпийца уравновешивают друг друга. Он не хтонически бесчинен, но и не догматически законен. Его “блаженство” — это точка равновесия, вокруг которой движутся весы произвола и подчиненности некоему высшему закону. Отсюда образ весов, на которых Зевс взвешивает жребии ахейцев и троян или Ахилла и Гектора:

Но лишь сияющий Гелиос стал на средине (!) небесной, Зевс распростер, промыслитель, весы золотые, на них он

127

Бросил два жребия смерти (86о кфе...0а^тош), в сон погружающий

долгий:

Жребий троян конеборных и меднооружных Данаев;

Взял посредине и поднял: Данайских сынов преклонился

День роковой (peVe 8' а'итцюу ^ар), и тяжкий до самой земли

многоплодной

Жребий спустился, троянский же к звездному небу вознесся.

(Ил., VIII. 68-74). (См. также: Ил., XXII. 208-213).

3. Очень сложный вопрос у Гомера - это отношение богов и судьбы. Что такое судьба, которой и боги не могут избежать? Что это за узы, которые боги не властны разрешить?

Секрет ее, по-видимому, в той «изоморности» бога, о которой говорит Посейдон (Ил., XV. 209). Посмотрим, в каких ситуациях действует эта “невозможность”. Зевс однажды захотел спасти от неминуемой смерти своего сына Сарпедона, «...мужа, издревле уже обреченного року»

(tLvbpa dv^ov e...Ежели сам невредимого в дом ты пошлешь Сарпедона, Помни, быть может, бессмертный, как ты, и другой возжелает Сына любезного в дом удалить от погибельной брани. (445-447).

В подобной же ситуации Афина упрекает Зевса в желании спасти от смерти Гектора. И в том и в другом случае Зевс отступает от своего желания. Однако, как видим, не потому, что перед ним некая несокрушимая неизбежность. Выдвигаются “убедительные” доводы, и если Зевс не поступает по своему желанию, то лишь по благодушию и уважению («благосклонности», как он говорит) к своим родственникам. Всегда тем не менее предполагается, что Зевс мог бы это сделать («Волю твори, — говорят ему богини, - но не все, олимпийцы, ее мы одобрим»).

В начале XV песни, в критический момент сражения, когда Зевс, восстав «из объятий владычицы Геры», замечает, что успели натворить Афина и Гера на поле сражения, он впадает в гнев на супругу и в ярости гонит ее на Олимп. Гера возвращается на Олимп и жалуется богам на Зевса, обвиняя его в том, что

...Он, удаляся, об нас и не мыслит,

Нас презирает, считает, что он меж богов вековечных

Властью и силой своей превосходнее всех несравненно.

(XV. 106-108).

128

Как бы между прочим она сообщает Арею, что пал от руки троянцев его сын Аскалаф. Арей немедленно кидается к доспехам, повелев Страху и Ужасу седлать коней, чтобы мстить троянцам во что бы то ни стало, хотя бы потом ему было суждено «...Пораженному Зевса перуном / С трупами вместе лежать, в потоках кровавых и в прахе» (ст.117-118). Но Арея удерживает Афина, напоминая о власти Зевса и все о том же непреложном законе, по которому смертные должны умирать в положенные им сроки (Там же, ст. 128-141).

Мы видим, таким образом, что эта таинственная, властвующая над богами “неизбежность” основана как бы на взаимном договоре небожителей не нарушать единственную грань, которая решительно отделяет богов от людей, — грань смерти. Как известно, боги даже не могут видеть смерть (Еврипид, Алкеста, 23; Ипполит, 1437). И не могут они этого делать потому, что в противном случае разрушилась бы та “рампа”, которая отделяет театр военных действий и человеческой жизни вообще от “теоретически” рассматривающих его богов. Грань между “практическим” и “теоретическим” не должна разрушаться.

К чему же сводятся вехи и результаты пройденного пути?

Мир эпоса условно расчленяется на три сферы, отделенные друг от друга некими гранями и находящимися в отношении взаимной рефлексии. (1) Подразумеваемая и периферийно присутствующая в эпосе сфера обыденного мира и общинного мифа. (2) Сфера захватывающая основной объем эпоса, — сфера героической жизни, отделенная от первой гранью войны. (3) Третья сфера — Олимп, отделенный от второй (и, стало быть, от первой) всеобщей гранью смерти. Между этими сферами отношение экстатического и эстетического исхода. Обыденная жизнь может “теоретически” отнестись к себе (освободиться от своей внутренней ограниченности), поскольку находит в эпической героике возможность подобного самоотстранения. В славной смерти героя родовой человек открывает для себя всеобщий смысл бытия, свою принадлежность общему роду “смертных”. Героическая слава общего прошлого включает его в общий род “эллинов”. Только этот внутренний переворот, только этот эпический исход в себя делает его потенциальным гражданином полиса, строящегося на основе столь же надродового и в этом смысле всеобщего определения — свободный.

Герой же превосходит свою героическую “функцию” в боге. Эпически осмысленная слава героя превосходит славу его военных подвигов. В славе бессмертные боги замечают смертного человека, а смертный встречается лицом к лицу с богом (как, например, Патрокл с Аполлоном. —

129

Ил., XVI. 786-817). Эпос и бог открывают в герое самозначимую форму пре-восходного отношения к бытию.

Верно и то, что и боги — бессмертные — исподволь включают в свое самопонимание понимание человеческого удела. Потому-то они и “договариваются” не нарушать эту конститутивную грань, не спасать своих любимцев от предназначенной им смерти. “Бессмертные” тем самым ограничены человеческой ”смертностью”.

Герой также не разрывает своих отношений с родом. Род начинает в нем иную жизнь. Некотрым образом герой становится родоначальником “всеобщего” рода. Ярче и предельнее, чем в эпосе, это раскрывается в трагедии. Родовые связи приобретают здесь характер роковых, прошлое рода открывается внутри героя как его собственная природа, и в этом трагическом противостоянии роду как самому себе очищаются и проступают личностные черты человека.

Такова система эпических исхождений и возвращений, взаимоопределений и взаимораскрытий. Всякая сфера и всякое существо здесь суть смысловые формы и события, события исхода. Героический подвиг или героическая слава по своему внутреннему содержанию есть, с одной стороны, взаиморефлексия рода и героического индивида, а с другой — героя и бога. Божественное “блаженство” есть также внутреннее движение и переход между действенными “силами” и отстраненным “смехом”, между свободным вмешательством и роковым следствием, которое это вмешательство может вмешать в свободу, между равно-свободой олимпийцев и их взаимоограничением.

Пожалуй, единственным явлением в рамках этого мира, которое представляет собой непротиворечивое соединение всех “теоретических” сторон и, сверх того, как бы наглядно реализует в себе суть описанного отношения, — оказывается красота. Это не удивительно, раз все “теоретические” определения являются разными сторонами именно эстетического отношения. Это тот самый пункт, в котором эстетическое не просто позволяет найти в себе “теоретические” определения, но само непосредственно превращается в “теоретическое”, как только совершенная красота будет понята не в виде некоего прекрасного тела, а в качестве тела красоты как таковой.

1976.

130

А.В. Ахутин. ПОВОРОТНЫЕ ВРЕМЕНА. Статьи и наброски. 1975-2003.

I. Диалог мифа и логоса

<< | >>
Источник: А.В. Ахутин. Поворотные времена (Статьи и наброски) 2003. 2003

Еще по теме Боги сии и свирепой вражды и погибельной брани:

  1. Боги сии и свирепой вражды и погибельной брани