5.1. Диалог культур как первая философия.

Вернемся на минуту к началу.

“Снятие снятия” вовсе не учение Гегеля преодолевает, а то в духе времени, что было Гегелем уловлено и продумано, — не что думал или утверждал Гегель, а как мы все мыслим и, соответственно, действуем, может быть, ничего о Гегеле не слышав или даже ниспровергая его.

По сей день философия понимает свои шаги, прорывы, открытия по схематизму снятия предшествующего, а то и вовсе на просветительский лад: как избавление от скрытых предрассудков.

Выход из смыслового поля гегелевского духа, который я назвал тут снятием снятия, снимает также и это последнее превращение: мысль как прогрессирующее само-преодоление или критическое самопознание.

655

Диалектика это ведь и есть мысль, понятая как непрерывная само-критика, т.е. самопознание: критическое переосмысление духом истины наличной формы истинности, бытийности мысли, критическое углубление в суть первичного, изначального, движение вперед как возвращение назад, — непрерывное само-переопределение мысли, ведущее к тому, что, в конце концов, сама эта чистая критическая негативность духа открывает себя в качестве первичного: в качестве духа самого бытия.

Этот дух негации сразу же после Гегеля и в самом деле обретет характер души самого бытия, а именно растущей, постоянно выходящей за свои пределы жизни.

На сегодняшнем языке негативность (т.е. собственно духовность) духа будет называться “деконструкцией”: чистый критический метод, снимающий также и собственную синтетическую субъектность, даже собственную методичность, т.е. дух как искусство, искусность. Дух, деконструирующий тождество собственного самосознания, и вновь распадающийся на искусство субъекта-в-себе (критик, различитель, аналитик, — деконструктор) и бессубъектную материю смыслов-в-себе (текстура текстов, письмо). Творящий дух, растворяющий сложившиеся вещи, смыслы и слова, чтобы вновь, словно после потопа, носиться над водами возможных миров, накануне творения...

Между тем, если понимать последний критический шаг в самопознании новоевропейского духа (пусть и на гегелевский лад) не в плоскости просветительской борьбы с предрассудками (и тем более не в идеологической злобе дня), а, напротив, в полноте логического разумения, вопрос окажется поставленным гораздо радикальней. Вся духовность этого духа (диалектичность) как раз и заключалась ведь в неуклонном вопрошании себя, испытании на истинность (бытийность) своего наличного бытия, в критике этого наличного бытия и в приобретении, таким образом, опыта о себе. Последним вопросом “абсолютный” дух ставит под вопрос самого себя в целом, во всей своей абсолютности, в средоточии своей духовности, в идее своей истинности. Эта идея может быть выражена

873 Хайдеггер М. Время и бытие. М. 1993. С. 383.

656

уравнением: «Бытие в сущности есть мыслящий дух».

Вопрос о самом так понимающем себя, в такой логике мыслящем духе заглядывает в начало глубже, чем мог это сделать дух, абсолютно захваченный собой. Вопросом о себе этот дух отодвигает себя — в качестве определенной идеи мышления, определенной идеи бытия и определенной идеи тождества бытия и мышления, т.е. онто-логической идеи истины, — иными словами, в качестве особого духа времени и эпохального мира — от самого бытия.

В свете такой предельной вопросительности открываются странные рубежи и зияния.

Во-первых, на этих пределах — и только на этих пределах (на краю света, в конце века, в спекулятивных парадоксах обоснования онтологических осново-пред-положений) — само бытие появляется в мысли как мыслью — в познании — не снимаемое, фундаментально не тождественное мысли, вне-мысленное, как неустранимая загадка. Загадка, загадочность и неустранимость которой открывается только на пределах возможного разгадывания, т.е. путем развертывания некой логики разумения вразумительного мира. Так в Новое время философское наукоучение развертывает логику познания мира, истолкованного (разгаданного) как предмет познания.

Во-вторых, само бытие может взойти над горизонтом сбывшегося мира только там, где весь этот мир-разгадка стоит под вопросом, т.е. там, где он не совпадает с самим собой, может посмотреть на себя как бы со стороны, выйдя за собственные пределы, открыв свою сопредельность, пограничность с другим возможным миром-ответом. Иными словами, мир разума открывается бытию, этим разумом неснимаемому, только там, где в мире допускаются возможности быть всецело другим вразумительным миром, другой идеей понимания (разгадывания), соответственно, другими идеями (смыслами, опытами) бытия мира и его “сфер”, — положим, “природы”, “истории”, “человека”... Стало быть, в средоточии загадки бытия (бытия-загадки), в общей изначальной озадаченности соприсутствуют — сообщаются — неизбывные возможности всех, казалось, отбывших, ушедших в прошлое, снятых осмыслений бытия.

Внемысленное, неснимаемое мыслью бытие мыслится как загадка, загадываемая возможными разумными мирами-разгадками, лишь в том случае, если эти онто-логические миры сами не снимаются друг в друге

657

или в некоем обобщающем их сверх-мире (сверх-уме), а сообщаются друг другу (друг с другом) в своих началах, канунах, возможностях как онтологические допущения. И наоборот: миры эти необходимо в самих себе открывают друг друга, встречаются друг с другом и способны общаться только там, где они возвращаются к собственному началу-допущению, озадачиваются сами собой в целом, в корне, в начале, в своей идее бытия. Это происходит в тех средоточиях культуры, где ее мирообразующие силы (мысль, воображение, воля...) не просто действуют, а рождаются, складываются в определенный образ действия. Иначе говоря там, где действие по образу (в традиции, в развитии, по методу, по логике...) отбрасывается к началам, даже начинаниям, ставится на грань с возможностью иных начинаний-образов, на край небытия. Другое во всей его неизбывной странности можно понять ровно в той мере, в какой способны открыть неслыханную странность своего.

Здесь В.С. нашел гениального собеседника (увы, заочного) — М.М. Бахтина. Очень близкий по вкусам, предпочтениям, самой манере мыслить, Бахтин был для В.С. самым насущным оппонентом. Многие формулы Бахтина стали любимыми присловьями для В.С. Например, «там, где вы находите структуры, я слышу голоса», «культура внутренней территории не имеет, она живет на гранях культур», «каждое явление погружено в стихию первоначал бытия», «актуальный смысл существует только как ответ на вопрос и принадлежит только двум встретившимся смыслам», «большое время культуры, или современная культура как современность культур»... Нет ничего ближе диалогизму В.С., чем диалог в понимании Бахтина, но нет и более расходящихся пониманий: именно там, где Бахтин видел конец всякой диалогичности, двуголосности, — в лирике и в логике (философской), — там-то В.С находил предельно напряженный, уже никак не устранимый личностный и смысловой диалог.

Библер В. С. Михаил Михайлович Бахтин или Поэтика культуры. М. 1991.

658

оснований и начал, тем яснее и настоятельней слышится хор опасных вопросов, спор принципиальных разнотолков, диалог возможных смыслов.

Такова — в моем понимании — онто-логическая схема основной идеи философии В.С. — диалога культур.

Как видим, ни “культура”, ни “диалог” здесь не исходные понятия. Они появляются на путях решения онтологической проблемы. Речь не идет ни о культурологии, ни о психологии, ни о личностной коммуникации. Исходный вопрос относится к философии, со времен Аристотеля именуемой первой: вопрос о первых началах бытия и мышления, или — о сущем как таковом, в его бытии.