<<
>>

  КНИГА ПЕРВАЯ 

 

(1) Начиная разговор о предмете истииного и ложного блага (о чем толкуют эти три книги), я решил скорее всего следовать такому разделению с тем, чтобы мы верили, что существует лишь два блага — одно в этой жизни, другое — в будущей. О том и другом из них нам необходимо будет рассудить, но так, чтобы стало видно, как от первого мы сделали некий шаг ко второму. Ибо вся наша речь ведет к этому второму, которого мы достигаем, как исстари завещано, с помощью двух вещей — религии и добродетели.

Но о религии говорить [у меня] нет намерения, ее достаточно широко обсуждали другие, особенно Лактанций и Августин, один из которых, будучи первым, очевидно, превосходнее опровергал ложные религии, другой — утверждал истинную 2. (2) У меня же появилось желание довести до конца [разговор] об истинных добродетелях, с помощью которых мы подымаемся к истинному благу. Для чего? Разве, к примеру, то двое, о которых я упомянул, не разъяснили этот вопрос обстоятельно? Напротив, обстоятельно [разъяснили], насколько лично я [это] понимаю. Но что делать с извращенными умами, которые увиливают и противятся очевидным доводам и не позволяют увлечь себя истиной? Тогда для чего же? Неужели я беру на себя столь много: обещаю, что сам увлеку тех виляющих и противящихся истине? Вовсе нет! Но хотелось подражать врачам: те, иидя, что больные отвергают некоторые целебные средства, не понуждают принимать их, но применяют другие, которые, как они полагают, не будут отвергнуты. Так часто случается, что менее сильнодействующие [лекарства], вовремя [данные], больше способствуют здоровью. Сейчас это ко мне относится. В самом деле, те, кто с презрением отвергают лекарства знаменитых врачей, может быть, примут мои. (3) Каковы же эти мои лекарства? Н назову [их], однако прежде укажу, кто больные3. Они довольно многочисленны, и, что позорнее, они уче-

3 Лоренцо Валла

ные [люди], при их беседах я сам часто присутствовал: они вопрошают и ищут причину, почему многие из древних, а также современников, кто Бога либо не знал, либо не почитал так, как мы, не только не приняты, говорят они, в небесный град, но даже ввергнуты в адский мрак. Разве столь высокая их нравственность, говорят они, их справедливость, верность, непорочпость и сонм прочих добродетелей не могут ни в чем помочь им, чтобы не сосуществовали они вместе с преступниками, нечестивцами, злодеями и не ввергались в вечные мучения? Они — о нечестивый голос! — были в добродетелях и мудрости не ниже, чем многие, которых мы называем святыми и блаженными! (4) Стыдно перечислять, кого и кому они предпочитают. Приводят многих философов, многих из тех, о ком философы и писатели говорили, к чистейшей жизни которых, считают они, едва ли возможно что-то добавить. Зачем много говорить? Они подражают тем, кого хвалят, и одновременно — что менее всего следует терпеть — они старательнейшим образом склоняют к своему мнению, чтобы не сказать, безумию, других. Что это иное, спрашивается, нежели допускать, что Христос приходил на землю даром, а вернее, признавать, что не приходил? Не терпя такое бесчестие и оскорбление, причиняемые Христову имени, я задумал этих людей укротить либо исцелить. И поскольку свидетельства наших предков, к тому же очень веские, не вполне принимаются [во внимание], я обдумал некий новый прием, и раз те, о ком я сказал, столь много воздают древности (говорю о древности язычников), что уверяют, будто те [язычники] наделены всеми добродетелями, я, напротив, докажу с помощью доводов не наших, но самих философов, что язычество ничего не делало добродетельно, ничего правильно.

(5) Поистине, это труд большой и тяжелый и, пожалуй, более дерзновенный, чем какой-либо из предшествующих. Действительно, я не знаю никого из писателей, кто обещал показать, что не только афиняне, римляне и прочие, кого превозносят высшими похвалами, но даже сами наставники в добродетелях, были очень далеки как от свершения их, так и от их понимания. Сознаюсь, что, забыв о своей слабости и загоревшись рвепи- ем защищать наше общее дело, т. е. христианское, я не заметил, насколько тяжкое бремя взял на себя, и думал только о том, что все, что мы предпринимаем, дабы это осуществить, ие от нас зависит, а от Бога. Разве не ме- иоо всего приходится уповать на то, что юноша, еще пе новобранец, одолеет воина, закаленного в сражениях с молодых лет и, безусловно, храбрейшего среди двухсот тысяч [воинов]? Однако именно Давид обезглавил филистимлянина Голиафа 4. Чему более надо удивляться, как по тому, что другой [человек] такого же возраста обратил и бегство тех же филистимлян, с которыми не дерэал начать сражение даже весь Израиль? Но это был [именно] Ионафан \ (6) Итак, прекратим удивляться и считать это трудным. Юноши сражались щитом веры и мочом который есть слово Божье те, кто защищены отим оружием, всегда выходят победителями. Поэтому, осли мне, кто пойдет на поле [битвы] и будет сражаться но славу Христа, сам Иисус даст щит веры и протянет тот меч, то о чем мы будем помышлять, если ие о стяжании победы? И подобно тому, как один из тех юношей, кого я только что назвал, использовал меч, вырванный у врага, чтобы убить его, а другой вынудил своих противников обнажить мечи друг против друга, так и мы возложим добрые надежды п вообразим, что иноплемепии- ков, т. е. философов, частично уничтожаем их мечом, частично побуждаем к междоусобпой войне и взаимной погибели, и все это будет при содействии нашей веры, осли таковая есть в пас, и слова Божьего. (7) Но вернусь к делу. Тогда как стоики решительнее всех защищают высокую нравственность, добродетель (honestas) 7, нам кажется достаточным выступить против этих врагов, воспользовавшись защитой эпикурейцев. Почему я намерен это сделать, отвечу позже. И хотя к опровержению и сокрушению школы стоиков относятся все книги, однако первая показывает, что наслаждение (voluptas) явля- отся единственным благом, вторая — что высокая нравственность философов не является даже благом, третья определяет истинное и ложное благо. В ней будет уместно как можно ярче сложить, так сказать, похвальное слово о рае, чтобы призвать души слушателей, в меру моих возможностей, к надежде па истипное благо. (8) И к тому же эта книга имеет сообразно с самой темой некое достоинство. К предыдущим кпигам, и особенно к первой, примешано нечто, располагающее к веселью и, можно сказать, [нечто] вольное; этого моего поступка тот пе осудит, кто и обстоятельство дела обдумает, и обоснова- ниє моего вамысла выслушает. Что касается сути дела, то что более чуждо защите наслаждения, чем речь мрачная и суровая; говоря в ващиту эпикурейцев, вести себя как стоик? Ввиду этого надлежало изменить этот суровый, страстный, вдохновенный стиль речи, которым я пользуюсь во многих местах, на более веселый и более радостный стиль. И поистине, в услаждении — большая сила оратора. (9) Это сделано также с намерением (если говорить теперь о эамысле) сильнее изобличить древних, которые имели любую иную религию, а не нашу. Мы ведь не только предпочитаем эпикурейцев, людей отверженных и презренных, стражам честного, но также доказываем, что эти самые приверженцы мудрости следовали не добродетели [virtus], но тени добродетели, не высокой нравственности, но призраку [ее], не долгу, но пороку, не мудрости, но безумию и что они лучше бы поступили, отдаваясь наслаждению, если [еще] не отдались.
А говорящими об этом предмете мы делаем самых красноречивых и весьма дружественных нам мужей, каждому из которых мы поручили [приписали] речь в соответствии с достоинством личности и подобную той, которую он произнес в предыдущие дни.

I. (1) Так вот, в один из праздничных дней немного спустя после вавтрака мы случайно сошлись в грегориан- ском портике8 — Антонио Бернери, папский викарий, муж, рожденный для больших дел, а также преисполненный всяческих похвал; Антонио да Ро, минорит, а также теолог, кого следует сравнить в том, как он обучает искусству красноречия, с великим Исократом; Кандидо Де- чембрио, который, не энаю, государю ли милее за верность и усердие или народу приятнее за человечность и нравы; Джованни Марко, кого называют Эскулапом 8а чудесное искусство исцеления и кто — вещь редкая — не чужд гуманистических занятии; Маффео Веджо, которого как не дерзнул бы я поставить выше всех наших поэтов, так не внаю сегодня никакого поэта лучше; (со мной же был Антонио Босси, сын превосходнейшего человека Амброджо, мой слушатель, который, если не заблуждаюсь из-за любви, превосходит чудесным образом свой юношеский возраст и скромностью и ученостью). А вот появляется и Катон Сакко, павиец, и с ним Гуа- рино из Вероны, прибывший сюда накануне из Феррары, чтобы присутствовать на судебном процессе по поводу большого наследства двоюродной сестры, и остановившийся у Катона, с которым вел давнюю дружбу и который был тогда защитником на этом судебном процессе. (2) О них я мог бы сказать так: Катон именно тот, кого я без колебаний ставлю среди самых красноречивых древних юристов, [а] также оратор приятный, обстоятельный и серьезный; а когда слушаешь Гуарино, пожалуй, не скажешь, лучший ли грек или латинянин тот, кто, будучи [сам] достойным учителем красноречия и превосходным оратором, вместе с тем отец множества достойных учителей красноречия и ораторов. Когда эти двое подошли и нас поприветствовали и сами, мы, поднявшись, ответили им приветствием, наступило небольшое молчание. (3) Тогда Катон [говорит]: «Почему не продолжаете начатый разговор? Разве мы явились, как «волк в басне»? 9 «Нисколько, Катон,— отвечает Бернери,— не волк и не в басне, мы ведь решительно ни о чем не говорили. Мы же только пришли и лишь усаживались перед твоим приходом».— «Так как вы, я вижу, ничем не заняты,— говорит Катоп,— то почему бы нам не потолковать по обычаю древних о чем-нибудь значительном и не поспорить, [например], о честном и о благе? Нет ничего полезнее, ничего достойнее человека, как вы зпаете, чем такая беседа, особенно когда у нас будет участвовать в пой ученейший муж Гуарино». Тогда Бернери [в ответ]: «Мы действительно ничем не заняты, как ты говоришь, Катон, и готовы потолковать. Ну что Яч, тебе, кто положил начало, мы предоставляем право говорить первым и на какую тебе угодно тему. Еще и Джузеппе Брипи будет участвовать, вижу, что он подходит. Прибыл же, чтобы встретиться со мной, человек, весьма сведущий в делах божественных и человеческих, выдающийся достойной жизнью и даром красноречия». (4) Здесь Джованни Марко замечает: «Послушаем тебя, Катон, ты настолько всегда готов говорить, что кажешься мне всегда самым подготовленным, и к тому же, по словам Марка Фабия, «у добрых людей всегда наготове честная речь, всегда наготове речь о наилучших вещах» 10. И мы все остальные, каждый от себя, дали знак, что будем охотно слушать. А Бернери говорит Брипи, уже входящему в портик: «Отлично, мой Брипи, что пришел на эту беседу. Если бы у тобя не было намерения со мной повидаться, я бы скапал, что тебя Сивилла побудила обратиться сюда, чтобы присутствовать на речи Катона и других. Поэтому мне нет необходимости убеждать тебя сесть послушать здесь вместе с нами в кругу ученейших людей». (5) «А меня,— говорит Брипи,— совсем и не нужно убеждать, я пришел сюда, если угодно, пе ради встречи с тобой, но поспешил к этому месту по увещеванию Сивиллы и Минервы, как пишет о Тидиде Гомер1|, так что [мне] угодно дать прорицание: в вашей беседе должно обсуждаться нечто значительное. Но почему мы мешаем Катону, который, как я слышу, должен говорить первым?» Поэтому все мы там же, где стояли, вновь сели и повернулись к Катону, чтобы слушать его.

II. (1) Тогда Катон, опустив на мгновение очи долу и затем вновь взглянув на слушателей, начал так: «Хотя мпе всегда приятнее слушать ученых мужей, среди которых вы в этот век, без сомнения, первые, чем самому быть ими выслушанным, поскольку я понимаю, что скорее могу научиться, чем научить (и по этой причине я побуждал вас рассмотреть что-либо зпачительпое), однако, так как вам, мудрейшие мужи, угодно было, чтобы я говорил, и притом самым первым, я исполню то, что вы приказываете. И вот то, что я посчитал должпым сказать, предпочтительнее всего среди многого, что приходило на ум. (2) Я обычно часто поражаюсь душевной порочности либо слабости людей в том, пожалуй, более всего, наряду со многими иными вещами, что они [люди], как вижу, стремятся скорее овладеть тем, что именно по природе не является благим; напротив, то, что истинно, что высоко, что единственное и составляет благо, этого настойчиво добиваются не только редчайшие [люди], но этого либо не знают даже, либо это презирают и ненавидят. Каковы же суть эти блага? Бесспорно, те, что относятся к добродетели, такие, как справедливость, мужество, умеренность; лик этой добродетели, «если бы ты мог узреть телесными очами,— как говорит Сократ в „Федре",— вызывал бы невероятную любовь к мудрости» 12. (3) Но поистине лик этот слишком превосходен и божествен, чтобы быть зримым и восприниматься нашими глазами. Но умом и душой надлежит его созерцать, и чем острее будет ум каждого, тем совершеннее узрит он лик добродетели, подобный лику солнца. Такими были те, кто увековечен в памяти и прославляется у наших предков бессмертной славой, это бруты, горации, муции, деции, фабпи, курии, фабриции, регулы, сципионы. У греков — фемистоклы, аристиды, эпаминонды. И те, кто прославился не на войне, а в науках: пифагоры, сократы, илатоны, аристотели, феофрасты, зеноны, клеанфы, хрисиппы, гомеры, пиидары, менандры, геродоты, Еври- пид, Демосфен и бесчисленные другие. И это [только] греческие писатели, не говоря о латинских. (4) А те вещи, назвапные выше, для достижения которых претерпевает трудности род человеческий, таковы или подобны тем, о которых говорит паш Вергилий:

Тот вослом шевелит ненадежное море, а этот

Меч обнажает в бою иль к царям проникает в чертоги.

Третий крушит города и дома их несчастные, лишь бы

Из драгоценности пить и спать на сарранском багрянце.

Прячет богатства иной, лежит на закопанном кладе;

Этот в восторге застыл перед рострами; этот пленился

Плеском скамей, где и плебс, и отцы, в изумленье разинул

Рот; приятно другим, облившись братскою кровью,

Милого дома порог сменить на глухое изгнанье

Родины повой искать, где солнце иное сияет 13

Достаточно будет напомнить о разнообразных человеческих страстях и заблуждениях, примерами чего полна древность, полно и наше время. И потому я воздерживаюсь приводить их. (5) И хотя кажется, что Вергилий ясно осуждает 8аботы этих людей, на которых указал, и это вполне справедливо, однако я не знаю, правильно ли он столь хвалит одну лишь жизнь земледельцев, говоря сразу после [тех слов]:

А земледелец вспахал кривым свою землю оралом 14 -

и следующие далее стихи. Вам ведь известна песнь, в которой он изложил не свое мнепие, а мнение мягкого и изнеженного Эпикура, чтобы потешить этим народпый слух. А то, что сам он думал, оп показал немного перед этим, там где говорит:

Но для себя я о главном прошу: пусть милые музы, Коим свящепно служу, великой исполнен любовью, Примут меня и пути мне покажут небесных созвездий, Муку луны изъяснят и всякие солнца затменья, Землетрясенье отколь; отчего вздымается море, после ж, плотины прорвав и пазад отступив, опадает;

И в океан почему погрузиться торопится солнце 1в.

Зимнее; что для ночей замедлепных встало препопой

  1. Видите как, увлекаемый очарованием честных вещей, я стал многословнее. Ведь я знал, что эта песнь вам, пожалуй, более известна, чем та, но хочу признаться: то, что мне не правилось, я не мог переносить равнодушно. А эти [стихи] поправились бы даже, десять раз повторенные, как говорится, и потому я поступил смелее, поскольку полагаю, что вы теми же вещами услаждаетесь, какими, как видите, и я. Итак, жизнь земледельцев, если не хотим мы, коли богам угодно, быть эпикурейцами, мы отвергнем полностью. Ибо она преисполнена, как показывает сам Вергилий, глупости и разнузданности, какой она была в те времена до права, законов, морали. О ней тот же Вергилий [говорит]:
<< | >>
Источник: Н. В. РЕВЯКИНА. ЛОРЕНЦО ВАЛЛА. Об истинном и ложном благе. О свободе воли. Издательство • Наука • Москва 1989. 1989

Еще по теме   КНИГА ПЕРВАЯ :

  1.   КНИГА ПЕРВАЯ
  2.   Книга первая ОБЩЕЕ ВВЕДЕНИЕ В ЧИСТУЮ ФЕНОМЕНОЛОГИЮ
  3.   КНИГА ПЕРВАЯ
  4.   КНИГА ПЕРВАЯ 
  5.   КНИГА ПЕРВАЯ
  6.   КНИГА ПЕРВАЯ
  7.   ПРОСТЕЦ О МУДРОСТИ. КНИГА ПЕРВАЯ 
  8. КНИГА ПЕРВАЯ
  9. КНИГА ПЕРВАЯ
  10. КНИГА ПЕРВАЯ