<<
>>

  Он дикарей, что по горным лесам в одиночку скитались, Слил в единый народ и законы им дал...18  

  Но для чего эти [слова]? Очевидно, чтобы прояснить, что Вергилиевых, или скорее Эпикуровых, земледельцев не следует исключать из числа глупцов и заблуждающихся. Поскольку это так, то покажется бесспорно справедливым мое удивление тому, почему человеческие умы, которые мы считаем божественными, побуждаются столь извращенно добиваться вещей ничтожных, пустых, бесполезных, нелепых и, говоря одним словом, дурных, и очень крепко их удерживать, скорее, чем [стремиться] к истинной и падежной добродетели, единственно благодаря которой мы и приближаемся к богам и, да позволено [будет] сказать, становимся богами. В обучении ей наиславиейшими среди всех представляются стоики, говорящие, что единственное благо добродетель; ими я обычно восхищаюсь превыше остальных, они, как верно и тонко заметил наш Сенека, среди прочих философов кажутся как бы мужчинами среди женщин 17.
III. (1) Итак, перед вами то, что после долгих и многих размышлений приходит в голову и что является моим взглядом. Только две причины, насколько могу заключить, я нахожу, из коих и та и другая установлены природой: одна [в том], что более многочисленна армия пороков по сравнению с добродетелями, так что мы пе можем, даже если хотим, выйти победителями [в борьбе] против столь сильного войска; вторая [в том] — это кажется чудовищным, что мы не желаем побеждать этих наиболее отвратительных, наиболее жестоких и наиболее опасных врагов, даже если [это] было бы возможно. До такой степени наделила нас она [природа] от рождения какой-то пагубной любовью, что нас услаждает сама наша болезнь, и пороки, которые являются как бы язвой для души, для нас вместо наслаждения; напротив, добродетель, наставница и сопричастиица божественных благ, кажется большинству суровой, горькой, тягостной. Но об этом немного позже.
IV. (1) А теперь, если угодно, посмотрим на то, о чем мы прежде упомянули, говорю о чрезмерном числе врагов. Так, чтобы пояснить на примере,— скупость, без сомнения, всегда была порицаема у Марка Красса, словно домашний порок и родовое наследие той семьи. Но этому пороку не одна только добродетель противоположна, которую мы называем щедрость, но также нечто другое, что зовут расточительство. Какого же мужа той эпохи отнесем к числу щедрых? Может быть, Помпея или Цезаря, союзников Красса? Отнюдь нет, но их, полагаю, скорее надо поместить среди расточительных, так как известно об их театрах, играх, даяниях, и щедротах разного рода в отношении людей недостойных. (2) Хорошо, строгость — добродетель. Но сколь немного тех, кого можно назвать скорее строгим, чем суровым, жестоким, неприветливым, или, напротив, легкомысленным, малодушным, изнеженным? По крайней мере, Цицерон многократно обвиняет своего Катона в излишней суровости. Винивший чужую суровость, он сам был такя^е замечен в том, что грешил противоположным пороком. Ведь если мы хотим верить его недоброжелателям и недругам, хотя сам я не присоединяюсь [к ним], он слыл подчас немного легкомысленным и непостоянным. Отсюда и Платон порицал философов, которые стремятся к досугу и уединению ради занятий 18. Ведь пока они избегают того, чтобы не быть случайно несправедливыми по отношению к кому- нибудь, они впадают в другую [крайность] — дозволяют себе оставить тех, кого они должны защищать. Итак, они, если поверим им самим, будучи деятельными, не могут жить честно, а [пребывая] в досуге, сравниваются с перебежчиками и дезертирами. Но не будем говорить с личностях, посмотрим только на само дело. (3) Мужест ву противоположны трусость и безрассудство, рассудительности — коварство и глупость, учтивости — шутовство и пеотесанность и далее остальное, что Аристотель, как всегда, очень тщательно изложил в тех книгах, которые назвал «Этика» 19, однако рассудительность он перечисляет не среди моральных добродетелей, а относит к интеллектуальным.
Я ведь опускаю тех, кто каждой добродетели противопоставили не по два порока, по мпого г0. Прошу обратить внимание и оценить, сколь песообраз- но это сделано. Ведь белизне никакой цвет не противопо- ложен, кроме черного, высокому звуку никакой [иной], кроме низкого, сладости никакое вкусовое ощущение, кроме горького. А другие цвета, звуки либо вкусы называются не противолежащими, но разпообразпыми, ие противоположными, по различными. (4) Добродетель же помещена между двумя противоположностями, как усердие между любопытством и небрежностью, и так помещена, что, отступая от одного, оказываешься в опасности соскользнуть в другое; то, что мы выражаем в общеизвестной поговорке: «Когда избегаю Сциллы, плыву к Харибде», и то, что я сказал выше о философах, склонных к уединению, и что говорит Цицерон: «Пока вы, судьи, избегали упрека, вами совсем не заслуженного, как бы вас не сочли жестокими, вы получили другой — стали считаться робкими и трусливыми» 21. Подобных примеров у нас огромное множество. (5) Я не тем даже возмущаюсь, что получено мпого видов пороков (ибо ведь на это я смотрю сквозь пальцы, терплю, перепошу), а тем, что меньше видов добродетелей; и — что самое недостойное — хотя пороки между собой в разладе, однако против нас они, словно по уговору, приходят к согласию и соединяются и словно берут в окружение, чтобы недостаточно нам было избегать одного порока, чтобы подвергались еще и опасности впустить другой, и притом того же вида, чтобы не впасть из скупости в трусость, но из [порока] того же вида, например, непосредственно из скупости, как я сказал,— в расточительство, как оба противостоят щедрости. И сколь трудно [это] будет, сколь большую рассудительность, неусыпность, усердие надо применить против двойного врага, нападающего с той и с другой стороны, более того спереди и сзади? Воистину против него недостаточно двоякого лика Януса22, но нужны также еще две руки сзади, еще две ноги, одним словом, необхо- димо целиком другое тело. (6) Добавь теперь то, что вынуждает меня почти кричать: часто случается, что в одно и то же время мы, словно ветрами, уносимся разными пороками; читаем, например, о Катилине: он был скуп, и он же слишком щедр, и он же кутила, он же прикидывался умеренным, он же равнодушен к славе, он же тщеславен, он же покрыт всяческими пороками 23. И сегодня нет недостатка во многих катилинах, и всегда их будет в достатке. Почитатели отчизны, какими были Цицерон и Катон, всегда были очень редки и будут еще более редкими. Но вернемся к катилинам! Как же может произойти, что противоположные и враждебные [вещи] в состоянии существовать одновременно? Ради самих богов, знающих это, не понимаю. Равве могут смешаться вода с огнем, легкое с тяжелым, высокое с низким? Так, нет ничего общего между гневом и кротостью, смелостью и страхом, надменностью и смирением. И, однако, мы видим, что эти «циклопы и кентавры», как говорит Стаций 24, «обитают вместе, словно взаимно поклявшись нас погубить». (7) Кто усомнится поэтому, что природа с нами плохо обошлась — не как мать, но, если позволено сказать, как мачеха, которая установила для нас более суровые законы, чем Ликург для лакедемонян, и требует податей и подношений [дани] больше, чем от пасынков, больше, чем от слуг, больше, чем от пленных? Никакая подать любых тиранов не была, как иввестпо попаслыш- ке, никогда столь тяжела, как эта [подать природе] — жить столь трудно и мучительно по правилу добродетели. Но это, что я сказал, я сказал не для того, чтобы скорбеть об участи каждого иэ вас или также о своей, ибо мы [так сказать] с помощью больших трудов и многократных бдений, больше, чем человеческий рассудок в состоянии выдержать, выплыли Но я сожалею о положении тех, кто не одарен таким усердием и, так сказать, искусством плавания. И вы видите, сколь многочисленна сама толпа [их], которую мы именуем по всей справедливости общепринятым уже именем непросвещенной толпы.
V. (1) Но перейду к другой причине. Не правда ли, можно оплакивать то, что оплакивали многие, [а именно] что любовь к порокам мы впитали вместе с молоком матери? Если желаем признать истину, это следует вменить в вину вовсе не нам, но самой природе. В самом деле, можно видеть, как с самых ранних лет дети впадают в пороки чревоугодия, развлечений, наслаждений скорее, чем поднимаются к почету и добродетели [честности], что они ненавидят порицания и любят ласки, избегают наставлений, стремятся к шалостям. Молчу о том, с каким трудом они обучаются добрым нравам. Не только дети, но и старшие по возрасту, и притом многие, с раздражением воспринимают, когда их порицают, хотя, исправленные и узнавшие то, в отношении чего ошибались, они скорее должны были бы радоваться, и, что хуже всего, они часто гневаются на тех самых [людей], от которых получили благодетельное исправление. (2) И чтобы никто не соблазнял себя сам случайно каким-то пустым мнением, пусть знает: то, что по природе есть благо, к тому стремятся по собственному побуждению, и, напротив, то, что есть зло, того по природе избегают, как избегают дикие животные, которым не дано ничего лучше тела, голода, жажды, холода, жары, усталости и гибели. Для нас, кто обладает разумом и благодаря ему становится сотоварищами бессмертных богов, единственным благом является высокая нравственность [добродетель], злом — порочность. Хотя это так, откуда все-таки происходит, что мы бежим честных вещей, ищем и любим пороки? Одно дело — заблуждаться, падать, вовлекаться [в порок] ради надежды на что-то (хотя это участь дурных), другое — находить удовольствие в самом проступке, как очень хорошо [об этом] как и обо всем [остальном говорит] Квинтилиан: «Есть у негодяев какая-то пагубная любовь к бесчестному, и их высшее наслаждение — пятнать честное» 2б. И Цицерон: «Такая была в нем страсть к совершению преступлений, что одно это его бы услаждало, даже если бы не было случая совершить преступление» 27.(3) Разве нужна здесь долгая речь и разве это само по себе не очевидно более, чем достаточно? Действительно, почему нам доставляет столько удовольствия соблазнять целомудренных, непорочных, благочестивых, уважаемых женщин и почему мы загораемся [желанием] нанести бесчестие скорее им, чем распутницам, женщинам непристойным, бесстыдным, низким, даже если эти превосходнее красотой? Ведь Секста Тарквиния побудила учинить насилие над Лукрецией 28 не столько красота со, т. е. то, что он видел и в других местах, сколько строгий образ жизни, о чем он прежде не имел понятия. В этом [своем действии] он, видимо, не жаждал ничего иного, кроме самого преступления, и того, чтобы запятнать честное, о чем, как известно, справедливо сказано у Овидия:
Радует только позор, свое наслажденье - забота
Каждого, мило оно даже от боли других 2®.
  1. И раз я начал говорить о любви, [скажу], не только сама преступная страсть вводит нас в позор, но даже и то, что должно бы отвращать: мучения, утраты, опасность. Понимая это, тот же Овидий, порой несколько непристойный, дает совет любовнице, как удержать поклонника: она должна часто выставлять его за дверь, часто оскорблять, часто бывать к нему несправедливой30. Откуда и Хремес у Теренция говорит:

Разлад в любви любви возобновление И Гораций:
(Это тебя ведь ярит), повстречаешь препятствий немало82.
Невероятно, если бы мы не знали этого! Как раз из-8а того, что эти вещи мучительны, их домогаются и ими пленяются, в противном случае, их следует отбросить.
  1. Неужели столь мало эначит яшть честно, спокойно, безмятежно, безопасно, мирпо? Потому и в мифах рассказывается, что Юпитер редко довольствовался Юноной, своей божественной супругой, он больше искал любви не столько (открытой] человеческой [к земным женщинам], сколько тайной — с Алкменой, Ледой, Дамной, Европой и иными [женщинами]. И в поговорке дошло до наших дней: «Запретные плоды наиболее сладки». Если они в цене неизменны, то уже утратили прелесть. Далее, мы не можем отрицать, что природа зла, понуждая нас (чтобы сказать о меньших проступках) разражаться смехом или хохотом над глупостью, непристойностью, вздором и тому подобными вещами других [людей] или порой над нашими собственными. Поистине это какой-то вид злорадства, как в случае с Менотом у Вергилия, выныривающим из морской пучины и изрыгающим соленые струи, или с Энтеллом, тяжело падающим на землю в равгар битвы38, (б) Она также часто побуждает нас нападать на других и приводить их в негодование — и именно благодаря насмешке, и мы тем больше радуемся, чем больше видим, как человек приходит в ярость.

Так случилось с Гекубой, которая от нанесенных ей греками оскорблений и позора сделалась такой неистовой, что, говорили, превратилась в собаку 3\ Что еще сказать? Примеры нам являются отовсюду; поэтому мы и видим, что поэты, пишущие иносказательно, дошли до того, что выдумали киклопов, каков, сфинксов, гарпий, сирен и многое тому подобное, означающее, что немало [людей] от природы склонны любить насилия, грабежи, позорные дела, так что не от них зависит уклониться от естественного порока. Однако довольно о любви к порокам. (7) А что сказать о ненависти к добродетолям? Поскольку тому, кто находит усладу в позорных делах, должно быть ненавистно всякое обиталище высокой нравственности. Он так мало радеет о приобретении этой добродетели, что не уважает даже чужую. О, если бы у нас не было в изобилии столь многих примеров — Анаксагора, Терамена, Сократа, Каллисфена, Зенона, Сципиона, Рутилия, Цицерона, Сенеки и прочих, кого, воспользуясь словами Марка Фабия, сделали несчастными добродетели". Но скажут: добродетель всегда [должна быть] наготове к [отражению] нападений пороков, поскольку природа нам [это] внушает. Я действительно признаю, что добродетель является, бесспорно, какой-то божественной вещыо, и не только самым превосходным из всех благ, но также и единственным благом; однако забота о ней и любовь к ней уступлены как милость и особый дар природы крайне редким [людям]; большинству же из-за злобности той же природы [в этом] отказано, подобно тому как мы наблюдаем это в отношении уродов, слабоумных, [людей] с телесными пороками. (8) Ибо та, которая должна была просвещать, ослепила души людей, чтобы не созерцали они света мудрости. Заставь нетопыря предпочесть свет потемкам; внуши кроту желание жить скорее па поверхности земли, чем в ее, так сказать, чреве, [видеть] скорее этот обычный дневной свет, чем вечное погребение; жди, что лев сам собой станет кротким. Что говорить о животных? Попроси глухого слушать, немого говорить, слепого видеть, косолапого бегать быстро. Нет, нельзя требовать всего того, чего природа не предоставила по своей воле. Так, мы видим, что многие и даже большинство почитают злодеяния, бесчестные поступки, несправедливость враждебными добродетели не потому, что пороки благи, но оттого что извращена при- рода их самих. Однако я не отрицаю, что каждый, если бы захотел, мог сделаться мудрецом, по:
Вот что труднее всего! Лишь немногим, кого справедливый
Царь богов возлюбил, вознесенным доблестью к звездам,
Детям богов удалось возвратиться оттуда, где темный
Вьется Коцит, ленивой струей леса обегая зв.
    1. (1) Но хотя так обстоят дела, она [природа] проявляет по отношению к человеческому роду одпу лишь суровость. Она вызывает против нас кораблекрушения, бесплодие, наводнения, пожары, повальные болезни, войны и [все] это в огромном множестве. С другой стороны, она каждодневно посылает солнечный зной, яростные ветры, ливпи, снегопады, град, лед, стужу, которые так изнуряют всего человека, что, кажется, едва ли отличаются от обессиливающей лихорадки, и, что меня часто пугает, каждое лето опа мечет молнии, выпуская [их] разгневанной рукой со сверкапием и ужасающим громом, чтобы дать знак, что она устрашает, бранит, наказывает людей. Что сказать о столь многих болезнях, едва ли достаточно известных самой медицине? О столь многих змеиных ядах, губительных влагах, вредоносных животных? Эти вещи, когда я размышляю [о них], меня часто так мучат. что, если бы она сама [природа] могла где-то существовать и появиться перед нашим взором, я бы дерзнул, поверьте мне, потребовать от нее отчета в ее деяниях и так [к ней] обратиться.
    2. (1) Так-то тебе с нами угодно поступать, о мать- природа, которую мы считаем и зовем родительницей? Нас, которым предстоит бороться с сильнейшим войском, ты обеспечила столь жалкими силами, дала в столь трудном сражении такую же [жалкую] душу, которая [скорее] предпочитает быть побежденной, чем победить, [а] если мы не одержим полной победы, ты преследуешь нас настоящей местью, и притом ужасной. Может быть, ты надеешься принудить нас, как детей, побоями? Другого пути тебе надо держаться! Этот, жестокая, даже в отношении детей не одобряют. Ведь те, кого словесным порицанием не побудить к учебе, не побуждаются и наказанием побоями. Так и душа человеческая никогда не сможет по принуждению полюбить добродетели: смотри, как бы она [их] скорее не возненавидела. Может быть, случайно всех самых ученых [людей] более всего секли наставники? Совсем нет. Так и наилучшие не те, кто многократно переносил твои удары. (2) А потому я простираю к тебе с мольбой руки и, склоняясь, обнимаю твои иоги. Если ты мать, какой ты воистину являешься, позволь, чтобы твои сыны в свой черед узнали тебя. Вообрази, что все народы и как раз те, которых ты считаешь непокорными по отношению к тебе и враждебными, перед тобой повержены ниц, грявные [запущенные], безобразные, обессиленные от скорби и слез. Если бы это позволено было ради исцеления, они сделали бы именно так и сделают, если ты захочешь. Они тебя, мать, лишь бы ты пожелала, так как сами не могут, [то] при моей помощи просят, умоляют, заклинают даровать им одно из двух: или чтобы ты уменьшила такое множество пороков и чтобы в человеческих душах увеличилась любовь к добродетели [честности], или если за некую прежнюю жизнь наказание не должно быть снято, то чтобы за проступки назначались более мягкие мучения и в меньшем числе, и чтобы ты позволила живущим жить и подати, которые не могут быть взвешены, ты не пыталась бы исторгать путем жесточайших мучений, чтобы закон твой не был подобен тому заслуженно отвергнутому [закону], который приказывал разрубить тело неплатежеспособного должника пропорционально между кредиторами чтобы не казалось положение безгласных и неразумных [существ] лучше, чем наше, и чтоб смолк, наконец, тот жалобный возглас многих: о, если бы мы родились зверями, а не людьми или пикогда бы не рождались! (3) Если бы я лицом к лицу так говорил с самой природой, не знаю, достиг бы я чего-то, однако имел бы надежду. Но поскольку не дозволено вводить ее [природу] в речь других (скрытая поистине в защищенном убежище, она не страшится порицания других), то, если у вас есть что-то, чтобы за нее ответить, я жду и настоятельно требую, чтобы вы сказали. Ведь хотя я и считаю, что нет ничего, что меня опровергает, однако я жажду быть опровергнутым, чтобы смягчить свою душевную муку или скорее скорбь».

VIII. (1) Когда Катон окончил речь, Веджо, чуть- чуть улыбаясь, говорит тогда: «Хотя и решается дело действительно большое и наидостойнейшее из всех и я вижу, что Катон взволнован как речью, так и в душе, не могу, однако, удержаться от смеха, понимая, что столь большой оратор, и притом такой, под защитой которого никогда никакое дело не подвергалось риску, втайне содействовал противной стороне и чуть ли не выступал против своего дела. И чтобы [этот] столь суровый цензор ие говорил, что в моем смехе есть злорадство, и чтобы он но порицал меня, прежде чем я начну говорить, [скажу], что я радуюсь не тому, что он содействовал противной стороне; я радуюсь тому, что он сказал в мою пользу. Водь хотя он говорит и ручается, что он единомышленник именно стоиков и всегда самый решительный противник моих эпикурейцев, как показала вся его речь, однако сама речь [его] потрачена на то, чтобы народ, т. е. земледельцев и подобный род людей, не скажу, похвалить как мудрецов (чтобы не казалось, что пальму первенства, каковую он отдает стоикам, он уступил толпе, которая является эпикурейской), но оправдать, защитить, оплакать. (2) Таким образом, что иное ты сделал, если пе предпринял защиту наслаждения? О, верный стоик! Ты хотел, чтобы людям было позволено безнаказанно утопать в наслаждениях! Радуюсь за тебя и поздравляю тебя с тем, что никто из той школы [стоиков] не присутствовал здесь на твоей речи, однако достаточно будот [и того], что я, эпикуреец, присутствовал. Оии-то тебя бы осуждали, а я смеюсь, оии-то негодовали бы, когда ты так старался, [так] скорбел об участи несчастных, наконец (на что едва ли осмелился бы Эпикур, кого ты называешь изнеженным, расслабляющим) жалобно молил об избавлении преступников от наказаний; а я легко перепо- сил и втихомолку то и дело наслаждался не только потому, что ты мое дело защищал, ио и потому также, что ты совлек какие-то покровы со своей души. (3) Но, плохо думая о роде человеческом, ты, видно, испугался, что не сможешь безнаказанно порицать общую жизнь и, как ты считаешь, [жизнь] непросвещенной толпы, если не припишешь пороки людей вине природы. Я предпочел бы, чтобы ты воздержался от этого двойного обвинения — природы, а равно и людей, хотя бы для того, чтобы не навлечь [на себя] скорее ненависти за свое порицание дурного образа жизни, пока ты стараешься снискать себе общую благосклонность, оплакивая жалкое его [человеческого рода] положение. Мы вычитали, что некий Гераклит, всякий раз, как выступал и разбирал деяния людей, оплакивал их как безумцев, и, напротив, Демокрита всегда видели смеющимся в общественном месте. То, что один из них оплакивал, другой в свой черед осмеивал. (4) Могу сказать, что ты очень похож на Гераклита, поскольку оплакиваешь людей, за тем лишь исключением, что не так часто льешь слезы; еще бы, ты боишься выплакать глаза, чего, удивляется Ювенал, не случилось с тем [Гераклитом]38. Ты же меня с Демокритом сравнить не можешь, хотя я уже давно смеюсь. Но я не людей осмеиваю, а человека, и притом оплакивающего других. А если ты думаешь, что я Демокриту подобен, то, право, Гераклит Демокритом высмеивается; и совершенно справедливо, тот до стоиков был стоиком, этот — учителем Эпикура. Итак, ты, единственный на земле подражатель Гераклита, попрекаешь людей, как я сказал, за дурной [извращенный] образ жизни, чем ты меня весьма сильно удивляешь. Они [люди] никоим образом не жалуются на свою глупость, ты, кто по сравнению с прочими украшен преимуществом исключительной мудрости, не воздаешь благодарности [природе], но напал на нее, бранишь, вызываешь на суд. (5) Действительно, это оправдание людей тем, что от природы происходит их порочпость, больше, мне кажется, ее обвиняет, хотя [и] несправедливо, чем извиняет их. Если же ты мудрец, как ты убеждаешь себя (и я, [соглашаясь], приписываю это и трудам твоим и бдениям), почему другие не следуют мудрости, особенно когда ты выставлен примером и учителем? Никому не отказано в том, чтобы стать мудрецом. Тебя обмануло и привело к такому порицанию то, что еретические стоики ни богов, ни людей не почитают, не на словах, а на деле, согласно их всегдашнему обычаю поступать иначе, чем говорят. (6) Да и природу они порицают во многих вопросах и пытаются переделывать [ее], словно она может быть переделана, например, в душевных волнениях или аффектах, которые они хотят вырвать из нас с корнем 39, и утверждают, что нет человека, который не был бы глупым, неистовым [яростным] и таким, которого можно [было бы] назвать еще оскорбительнее. И думая так, они тем не менее говорят, что не обвинители они, а свидетели. Поэтому, что касается меня, соглашаясь с тобой в остальном, я избираю для себя защиту природы вместе с защитой человеческого рода, что, как я покажу, не отделяется от предыдущего.
IX. (1) Не легкомысленно и не дерзко, мужи наилуч- шив, я взял на себя обязанность отвечать прежде всех. Простите в силу вашего человеколюбия мое желание говорить против стоиков как эпикуреец, поскольку никому из вас такого не подобало: никто не предан какой-либо из этих школ. Но я уверен, что моя речь не будет вам неприятна, не потому, что у меня есть какая-то способность [говорить], а потому, что я открою все тайны стоиков, которые мне очень хорошо известны, так как я исследовал самым тщательным образом их тайники [убежища]. Ведь если сделал приятную вещь римскому народу Гней Флавий, предложивший, чтобы были обнародованы фасты40, сохраняемые частным образом, словно книги сивилл Ь1, разве моя речь не принесет удовольствия, если и я выколю глаза воронам 4а, т. е. стоикам, разгласив их тайны, которые действительно покажутся не менее смешными, когда будут преданы гласности [разглашены], чем те фасты? Однако я не произнесу ии слова, если не почувствую, что оно дано мне и предоставлено вами с охотой». (2). Тогда Брипи [говорит]: «Продолжай же, Веджо, я отвечу тебе за других; знаю, что они так охотно будут тебя слушать, что поручат тебе эту обязанность по своей воле, даже если ты не просишь. Насколько охотнее мы будем слушать тебя теперь, когда ты вызвался вести это дело добровольно. Мы хорошо знаем, сколько живости, какое остроумие, какую силу [убеждения?] ты обычно показываешь. Потому знай, что всего этого от тебя ждут». (3). Но Веджо [говорит]: «Вы мне действительно делаете приятное, что обещаете слушать меня без неудовольствия, но благожелательно и со вниманием, как я и надеялся. Но, пожалуй, не ждите от меня никаких красот речи. Если они где и были, то [теперь] в сравнении со столь замечательным и блестящим оратором я, словно какая-нибудь звезда, скрываюсь в лучах солнца. Прошу только, чтобы вы посчитали необходимым сопоставлять [в речи] существо с существом [содержанием], дело с делом, но не красноречие с красноречием.
X. (1) Теперь к тебе, Катон, возвращаюсь, с которым у меня битва, словно с неким императором заморских народов, далеких от наших нравов. Итак, вначале я мог бы правдиво и по совести, не оскорбляя ничьих ушей, ответить на то, что ты сказал о природе: то, что создала и устроила природа, может быть только свято и достой- діо похвалы, как это небо, например, которое простирает- ся над нами, украшенное днем и ночью светилами и возведенное с великой разумностью, красотой, пользой. Надо ли упоминать о морях, землях, воздухе, горах, равнинах, реках, озерах, источниках, даже о самих тучах и дождях? Надо ли упоминать о домашних и диких животных, о птицах, рыбах, деревьях, пашнях? Ничего не найдешь устроенного, как уже говорилось, без высшей разумности, красоты, пользы, не наделенного и не отмеченного ими. Свидетельством тому может быть хотя бы само строение нашего тела, как очень ясно показал проницательный и красноречивый муж Лактанций в книге, названной им „О творении1143; хотя можно еще привести и гораздо больше примеров, и не хуже тех, о которых он упоминает. (2) Однако пусть тебя не удивляет, если я, который кажусь защитником Эпикура (ибо высшее благо, как и он, помещаю в наслаждении), признаю, что все создано провидением природы, чего он не считал. Да и не он сам выдумал это представление, а следовал ва некоторыми предшественниками, как, например, Евдок- сом44, мужем весьма ученым, а также хвалимым при жизни противниками, который написал не о случайности атомов, но о постоянстве и провидении неба. И тем не менее каждому позволено привлекать для своего дела вспомогательные средства, откуда ему будет угодно, как сделал твой Сенека, особенно усердный защитник этой школы; он так много усваивает [повторяет] из самого Эпикура, что иной раз кажется, либо он стал эпикурейцем, либо тот стоиком45. И насколько больше следует позволить это мне, кто посвящен с помощью предков, и к тому же наиболее выдающихся, в тайны не философии, но красноречия и поэзии. (3) Ведь философия словно воин или трибун при красноречии — повелительнице и, как называет ее один большой трагик, царице 4в. Также Марк Туллий позволил себе говорить свободно обо всем, что ни пожелал исследовать в философии, не связанный ни с какой школой, и это замечательно. Но я, однако, предпочел бы, чтобы он заявил, что исследует это не как философ, а как оратор, и в этом проявил ту же, даже в большей степени, вольность или скорее свободу и чтобы решительно потребовал назад то, что нашел у них [у философов] из ораторского украшения (а все, что философия присваивает себе — наше) 47; а если бы кто- то сопротивлялся, то он обнажил бы против философст- вующих разбойников тот меч, который он принял от царицы вещей — красноречия, и недостойных жестоко бы покарал Насколько же яснее,, серьезнее, благороднее эти вещи обсуждаются ораторами, чем исследуются философами — непонятными, грубыми, безжизненными. п заявил так, чтобы выразить свое желание рассуждать об этом деле, по поводу которого жестоко бьются философы, не по их обычаю, а по нашему, как, вижу, весьма разумно сделал Катон».
  1. (1) «Вот ты и попробуй,—говорит Брипи,—раз пытаешься возвратить ораторскому искусству обширнейшее наследие, неизвестно кем разграбленное. Действительно, если тщательно выспросить [прошлые] времена: о паиболее значительных и великих делах говорили ораторы на площади города, прежде чем начинали болтать в закоулках философы: также и в наши времена, хотя философы называют себя руководителями других4в, однако, как показывает само дело, ораторы являются руководителями других, и именно они должны называться властителями. И потому я одобряю твое намерение предпочесть говорить по-ораторски, нежели по-философски, и побуждаю тебя говорить воистину по-ораторски».
  2. (1) «Я буду стараться в меру сил,—говорит Вед- жо,— а для тебя, Брипи, сверх сил. Итак, Катон (возвращусь к твоим доводам), мне прежде всего очень пе по душе, что вы, стоики, какие-то мрачные и суровые лицом оттого, что почти все порочно и безнравственно; вы сводите все к одной кичливой мудрости, во всех отношениях совершенной, во всех отношениях законченной. В то время как вам доставляет удовольствие чудесным образом воспарить и устремляться ввысь, ваши крылья, не природные, но искусственные и скрепленные воском, исчезают, и вы падаете, как глупый Икар, в море. Зато ([скажу] ради самих богов!), какую [вы] обрели ловкость так изображать мудреца, что ни одного не найти, даже при ваших клятвенных заверениях: один лишь он блажен, один лишь он ревностен, один лишь он благ, один лишь он свободен. (2) Ладно, как бы там ни было, я бы это стерпел, если бы не оставалось с неизбежностью по вашему закону [и] это: кто не мудрец, тот глуп, тот нечестен, тот изгой, тот враг, тот перебежчик, т. е. все таковы, ибо никто еще не был мудрецом. И чтобы кто-то случайно не мог [им] стать,—как вы жестоки! — вы нагро- моздили больше пороков, чем добродетелей, и измыслили бесчисленные и мельчайшие виды проступков, так что не больше болезней в теле, которые, как ты сам говоришь, едва ли самим врачам достаточно иввестны. Если какая- нибудь одна из них поразит тело, не значит, что все здоровье потеряно; но если человек совершит один, даже малейший, проступок, как неизбежно бывает, вы говорите, что он не только лишен почета как мудрец, но что даже обезображен всяческим позором и бесчестием. Вещь достойная удивления (клянусь Геркулесом!), хотя медики говорят, что есть одно здоровье, много болезней, вы даже не скажете, что есть одна добродетель. Впрочем, почти то же самое так объявить: тот, кто имеет одну добродетель, тот имеет их все. (3) К чему я это говорю? Вы искуснее, чем я считал, превосходите медиков во всем. Вы хотите, не чтобы была одна добродетель, а чтобы [вообще] никакой не было. Кто имеет одну добродетель, тот имеет все: никто не имеет всех, следовательно, никто не имеет никакой 4в. Где, стало быть, обретаются добродетели, если их не найти в людях? Ради самих богов, разве вы не понимаете, когда говорите, будто никто не здоров [умом], что эти поношения и наветы обрушиваются на вас самих, которые, как и мы знаем, ц вы признаете, не являетесь мудрецами? Не о собственном ли бесславии вы скорее печетесь, и пока лицо других забрызгиваете грязью, не возражаете, чтобы они вас самих свалили в отвратительные нечистоты, словно радуясь позору других и собственному и тому, что говорите и слушаете дурные вещи и упражняете язык и уши в брани и в злобных словах скорее, чем в добрых? (4) Вообще-то я не о тебе говорю, Катон. Ибо ведь я сказал и думаю, что ты мудр, и тем охотнее говорю, что иной мудр, что это противоречит мнению всех стоиков. Итак, ты мудрец, Катон, повторяю я, чтобы знал ты, что получил большее благодеяние [милость] от эпикурейцев (мы ведь щедрый народ), чем от своих стоиков, от которых я желал бы тебя отклонить [отозвать]. Нечто подобное им [их взглядам] ты, кажется, высказал, когда порицал даже сам смех, чтобы отсечь от себя не только прекраснейшую часть искусства, которым занимаешься и которое тебя украшает, но чтобы осудить даже тот особенный дар, что дала нам природа по сравнению с прочими животными. Ведь говорить мы от природы не можем, смеяться [же] можем. В самом деле, посмотри, как немые пе с другими, а сами с собой часто смеются, даже громко хохочут, этот вид радости природа дала нам словно дар. Ты корил его, полагаю, для того, чтобы похвалить скорбь, которую ты принес, получив ее в школе [стоиков]. (5) Но оставим разговоры только о тебе, не против тебя я выступаю, но против всех тех, кто и себе и нам остальным оказывают плохую услугу, воображая, что существуют бесчисленные проступки. Ведь что не будет виной, если и в самом деле следует порицать страх, надежду, радость, боль, слезы, веселость, в особенности когда они не превышают меры? И потому пусть они [стоики] винят себя, если люди не вахотят слушать их порицания, особенно когда ваши слова никогда не свободны от оскорблений, откуда Персий и говорит: Но этот стоик вымыт крепким уксусом 50.

Ты разгневался на слугу? Также и тебя в слуги. Плясал на свадьбе друга с товарищами? В цепи тебя следует заковать. Надел на себя одежду более вольную? Заслужил ходить голым. В чем-то ошибся? Да не будет [тебе] никакого снисхождения. (6) А потому этим людям я бы только пожелал, чтобы им была впушена такая мысль: пусть то, что опи нам возвещают, они промеж себя практикуют — друг друга наказывают, мучат, секут и представляют нам столь похвальное зрелище. Достаточно было и тех, кто этот нелепый взгляд подтверждал также делом, например, те, кто всю жизнь сохранял молчание, неизменную строгость в лице, нище, одежде и даже дикость. Как тот Диоген, который и назывался сходным именем киник, т. е. собачий, он много лет прожил в бочке, словно бы имея матерью кабак, с голыми ногами, с голой головой, разве лишь прикрывали ее растрепанные волосы, и с прочими качествами, достойными удивления не красотой, а безобразием. (7) О, если бы наши стоики захотели быть такими же! Вижу, что прежде всего этого ты не соблюдаешь, ты, кто ни в чем почти не отступает от общего обычая и гражданской и общественной жизни. И с большим умением действительно, и с достоинством: раз ты оратор, так и должен им хотя бы казаться. Поэтому меня окрыляет надежда, что мне не будет столь трудно отвлечь тебя от предвзятого мнения. Но ты скажешь: я и сам не одобряю школу киников, я одобряю школу стоиков, как более мягкую и более близкую к общим обычаям. Хотя трудно отделять стоиков от киников м, но если бы ты захотел ради меня изгнать этот стоический образ мыслей [облик], я бы все же нокаэал, как говорится, путь, на котором помирю тебя с природой, более того, помирю тебя с самим собой, как у Теренция Микион брата ДемеюВ этих двух братьях, мне кажется, автор изобразил те две школы, о которых мы говорим, и нашу при этом одобрил, вашу же осудил, отверг, высмеял, поскольку одпа из них была в согласии, другая в противоречии с природой, с которой я стараюсь тебя примирить.
XIII. (1) И не создала она [природа], как я сказал, многих пороков и не позволила им свирепствовать против нас, как полагают самые простодушные либо глупейшие из людей — стоики, которые бегут от прикосновения и бледнеют от [одного] вида мурен53, словно это змеи; мы же мурен не только не избегаем, по даже с величайшим удовольствием употребляем их в пищу, и если не хватит прочих приправ, то наверняка у нас всегда есть возможность пошутить во время пирушки над простодушием [простотой] и глупостью стоиков. (2) Но я невысоко ценю эти утехи, скажешь ты, и считаю их ребяческим вздором. Я предпочитаю обрести добродетель — вещь святую и вечную, с чьей помощью достигают блаженства, [и] это блаженство не только не заключается в жизни, исполненной наслаждения, но даже нет ничего более далекого от него, [чем такая жизнь]: ведь жизнь людей, любящих наслаждение, приближается к жизни зверей. Вам, [стоикам], кажется, что это голос крепких и здоровых людей, мне же, напротив,— что это голос больных, которые, чуть услышав шепот сидящих у постели, кричат: „Уходите, замолчите, перестаньте жужжать11. [А] если на их тело наброшено чуть больше покрывал: „Горю, погибаю, уберите, поспешите, что стоите?'* Такие вещи следует приписать не слабости человеческих тел, а их болезни. Равным образом относительно пищи и питья, если сладкое покажется на вкус отвратительным, то виноваты пища и питье или вкусовые ощущения? (3) К чему я говорю [это]? Разумеется, [к тому], что природа сделала доступными для себя наслаждения и одновременно дала и сформировала душу, склонную к ним, а ты теперь не воздашь ей благодарности? Но не знаю, из-за какой болезни душевной (имепно так подобает [это] пазвать) ты предпочитаешь вести жизнь оди- покую и печальную, и чтобы довести вашу несправедливость до высшей точки, вы, [стоики], папали на природу, мод руководством которой вы могли бы жить счастливее всего, как с самой ласковой матерью, если бы вы [хоть] что-то соображали. (4) И у тебя нет причин устрашать человеческий род этой своей речью против природы, как будто именно она вызывает войны, кораблекрушения, бесплодие и прочее — в наказание злым. В большей части [этих бедствий] повинны люди. Однако, о проницательный человек, когда ты видел, чтобы в милости у природы находились более остальных честные люди? Ведь если ты уступаешь [позволяешь] ей наказание бесчестного, то в гораздо большей степени признай за ней возвеличивание честных [людей]. Понимаю, что это, конечно, весьма далеко от стоиков. Поэтому и говорит Вергилий:
Пал и Рифей, что всегда справедливейшим слыл среди тевкров,
Следуя правде во всем (по иначе боги судили)...
Папф и тебя не спасли, когда был ты повержен врагами,
Ни благочестье твое, ни повязки жреца Аполлона!54
И в другом месте:
Простерт Галеэ престарелый 55
В миг, когда вышел вперед он, чтобы стать посредником мира.
(5) С другой стороны, ты сам назвал многих, которых сделали, как ты сказал, несчастными добродетели. Но разве ты не зпаешь, что существует общее мнепие всех философов (не только тех, кто говорит, что Бог ничего сам не делает, ничего не требует от других, по и тех, которые полагают, что ои всегда чем-то занят, что-то создает), что Бог пи па кого не гневается и никому по вредит? Ведь природа то же самое, что Бог, или почти то же самое, как утверждает Овидий:
Бог и природы почип раздору конец положили 5в.
Возьмем кое-что и у твоего Сенеки, стоика и мужчины; он говорит: „Бессмертные боги не хотят вредить и не могут"б7. Как ты говоришь: природа гневается на ллых людей? В чем провинились животные, в чем птицы I! рыбы провинились? Их положение не лучше, ЧЄхМ наше, как ты полагаешь, но они гораздо несчастнее.
(6) Поверь мне: природа не гневается и не создавала опа против нас яд змей, вредоносные влаги, свирепых животных. Если правильно поймешь, эти вещи скорее созданы для нашего блага, поскольку от них получают больше пользы, чем вреда. Чем, в самом деле, была бы медицина, если бы пе было трав, если бы не было семян, если бы не было живых существ, если бы даже самих змей не было? Я бы сказал, сколько целительных снадобий изготавливают из пих, если бы не знал, что тебе известны книги медиков как на греческом, так и па латинском языке, и если бы здесь не присутствовал глава медиков, перед которым говорить о медицине было бы не менее бесстыдно, чем жестикулировать в присутствии Росция 58 или рассуждать о военном деле перед Ганнибаломй9. В таком случае от него ты можешь разузпать, как много пользы медицина получает от тех самых вещей, которые ты винишь. (7) Но иногда [скажешь ты] они приносят вред и убивают человека. Вижу, отчего ты скорбишь, разумеется оттого, что пе рожден бессмертным, будто тебе сама [природа?] что-то должпа. Почему? Если она не может предоставить большего, так как даже родители пе могут всего предусмотреть для детей, [неужели] ты не будешь питать благодарности за то, что получил? — Но я ие хотел бы подвергаться этим каждодневным опасностям со стороны оружия, от укусов, [ядовитых] влаг, заразы.— Кто в таком состоянии, тот бессмертен и наравне с самой природой и Богом, чего ни требовать нам ио следует, пи по природе невозможно. Но оставим эти вещп, что говорить нелепо, и ты, возможно [их] и не говорил. Так что же говоришь ты? Притом много [говоришь], по особенно там, где ты желаешь вызвать слезы, кто мог бы удержаться от смеха? Когда с таким жалким трепетом ты боишься ветров, Ливией, холода и обычно цепенеешь от страха при ударе грома, словно слышал от какого-то математика или халдея, что будешь сожжен, как Туллий Гостилий, молниейб0. (8) Так вот, если будешь слушать меня, я не перестану оказывать тебе услуги. Ты поплывешь в Египет, где тот страх никогда не сможет тебя поразить, где редкие ветры, пет никаких ливней, никаких молний, где погода всегда очень спокойная и очень мягкая. Но, думаю, ты бы сделал [это], [при условии] если бы тот народ жил согласно не учению Аристиппа, а Хрисиппа61. А теперь шутки в сто-» рону! Молнии созданы для [наказания] злых; а ты, Катон, больше, чем Катилина, трепещешь62, когда они попыхивают. Что иное это означает, если не признание, что они возникают случайно? Как свидетельствует Лукреций:
...и чтоб ясное небо
грома ударами бить, и чтоб молньи метать, и свои же храмы порой разносить, и, в пустынях сокрывшись, оттуда Стрелы свирепо пускать, и, минуя нередко виновных, Часто людей поражать, не достойных того и невинных? вз
Этот поэт для тебя, возможно, имеет меньшую веру, поскольку он наш; но Лукаи, наверняка из ваших, говорит:
Ибо нам рабство - позор! Богов-покровителей вовсе Нет у нас, случай слепой у нас похищает столетья, Мы же - мы мним, что Юпитер царит. Неужто держащий Молнии - станет с небес созерцать фессалийскую бойню? Что ж он, Фолою громить или Эту громить он огнями будет? Родопский ли лес неповинный и сосны Миманта,— Цезаря Кассию дав поразить? Ведь звезды Фиесту Днем оп явил и облек неожиданным сумраком Аргосв4.
(9) Как бы то ни было, чтобы показать, что вы, как говорится, совершенно сбились с дороги, [скажу]: природа людям предложила очень многие блага, наше дело — уметь хорошо пользоваться ими. Иные к войне готовятся? Ты не оставляй мира, если только он полезнее. Те вверяют себя морю? Ты, с берега безмятежно взирая, смейся над плаванием, или скорее над плавающими. Эти из-за барышей, утомляясь, трудятся дни и ночи? Ты спокойно радуйся тому, что заработал. Здесь бесплодие, чума? Ты удались в другое место, где условия жизни боле благоприятные. Так это разнообразие [условий] даст место наслаждению, будь то днем и ночью, в ясную и облачную погоду, летом и зимой. Будем стремиться то к многолюдью городов, то к свободе и уединению сельских мест; пусть доставит нам удовольствие передвигаться то верхом, то пешими, то на корабле, то в карете, игру в кости сменим мячом, мяч пением, пенпе пляской. В высшей степени педостойно перепосить вашу глупость на наилучшую природу вещей [миропорядок]. Л если когда-нибудь не по твоей вине тебя поразит какое-то несчастье, выноси его мужественно и в то же время надейся на лучшие времена и опасайся, однако, как бы не лишить себя радости от веселых вещей, пока ты хочешь оглядываться на печальные. Таким образом, в нашей власти следовать благам. (10) Но что называть благами, [здесь] между мной и тобой большой спор. Желаем ли мы в таком случае сопоставлять между собой и взвешивать эти два [понятия] — наслаждение и добродетель? Ведь если все следует отнести к наслаждению, ничего к добродетели, то, на мой взгляд, оба твои положения оказываются несостоятельными».

Тогда Катон [говорит]: «Ты, Веджо, претендуешь на доказательство этого; ты считаешь, что ты теперь говоришь поэтически [говоря так], когда не только не говорится истинных вещей, но часто даже и правдоподобного? Одно дело, поверь мне, говорить с тобой, другое — с противником. Но вижу, что ты решил по своему желанию говорить поэтически об этом деле, т. е. лживость предмета окутывать некоей привлекательностью. Охотно послушаем, как ты говоришь в защиту дела, столь достойного осуждения; впрочем, ты сам увидишь, как их [слушателей] удовлетворишь, если будешь говорить не всерьез, а в шутку, как делал [это] до сих пор». (11) «Услышишь,—говорит Веджо,—и прошу выслушать охотно, как ты обещал. Если ты действительно это сделаешь, то не покажется, пи что я сочиняю стихи, ни что моя речь шутка или забава. Но прежде всего я призываю и требую, чтобы мы не проявляли ненавистного упрямства стоиков. Ведь, поскольку они считают непозволительным отказываться от принятого однажды мнения, они никогда не признают себя побежденными и предпочитают убить себя в процессе спора, чем сдаться, как самые свирепые звери, тигрицы, например, которых почти никогда нельзя захватить живыми. Что же до меня, то если кто-то представит что-то лучшее, чем то, что я скажу, я не буду противиться ему и вдобавок буду ему [за это] признателен. Судебное дело не ведется ведь таким способом, чтобы адвокаты в тяжбах одолевали один другого, но чтобы из их спора воссияла истина или справедливость. [А] если я увижу, что кто-то противится очевидной вещи, я, разумеется, буду отрицать, что он оратор. (12) Оратор, хотя и самый красноречивый, не является истинно оратором, не будучи равным образом доб- рым точно так, как нет ничего опаснее человека ученого и дурного. Но по отношению к тебе, Катон, я посчитал бы совершенно излишним говорить эти вещи, если бы я представлял тебя только оратором, который не должен клясться исполнять законы какой-либо школы. Теперь, когда я вижу, насколько дорог тебе взгляд стоиков, я побаиваюсь, как бы ты не воспротивился истине более пылко. Страх этот, однако, ослабляет то, что ты обещал присоединиться к другому мнению, если кто-то выскажет лучшее. Поэтому я прошу тебя быть последовательным, тебя само дело убеждает сделать это. Ведь ты желаешь, если верить твоим словам, быть опровергнутым, чтобы ослабли твоя печаль и душевная мука. Твою душевную муку я не только смягчу, но даже утолю [устраню] и превращу тебя ив Демеи в Микиона. Но имеет ли значение то, что возможность говорить дается мне от Катона, если я не получаю того же самого от вас остальных? Катон ведь сторона противоположная, а вы являетесь судьями, разве лишь кто-то из вас не предпочтет по этому делу выступить защитником». (13) «Напротив,— говорит Джованни Марко,— то, что было угодно Катону, мы все это одобряем, и мы остальные с удовольствием выслушали тебя, Веджо, в молчапии и будем слушать и не отказывай нам несправедливо в том удовольствии, какое [ты нам доставил], начав речь. Пользуйся, если захочешь, непрерывной [цельной] речью, и никто не прервет тебя, когда будешь говорить. Я радуюсь, что по воле счастливого случая прибыл на этот ваш диспут».
XIV (1) «Ты превосходен, Джованни Марко,—говорит Веджо,— но вернусь к делу. Ты, Катон, считаешь, что надо стремиться к добродетели (honestas), я — к наслаждению; оба эти [принципа], очевидно, сами по себе противоположны, и между ними нет никакой связи, подобно тому как говорится у Лукана:
...Как пламя от моря
Или земля от светил - отличается право от пользы вв.
Ведь полезное — то же самое, что исполненное наслаждения, справедливое то же, что добродетельное, хотя некоторые, чье невежество слишком явно, чтобы нуждаться в опровержении, отделяют полезное от исполненного наслаждения. Зачем же называть полезным то, что не является добродетельным или не исполнено наслаждения? Ничто не является полезным, что не ощущалось бы, то же, что ощущается, либо приятно, либо неприятно. Вернее [сделали] те, кто разделил все благо па справедливое п исполненное наслаждения, что содержит в себе пользу. (2) Поэтому с самого начала надо установить, что добиваются — или этой или той цели блага, никоим образом обеих. Ибо не может быть одна и та же цель и один результат у противоположных вещей, как-то: вдоровье и болезнь, влажность и сухость, легкое и тяжелое, свет и мрак, мир и война; [они] могут быть только при условии, что добродетели не являются частями высокой нравственности, а служат для получения наслаждения, как это полагает здраво Эпикур07 и как я это одобряю.
XV. (1) Уже с самого начала нельзя допустить, чтобы мы обошли молчанием определение того предмета, о котором идет речь, что необходимо делать в начале любых диспутов и что обычно делали все учепейшие мужи и у Цицерона предписывает Антоний: «Чтобы объяснить, что является предметом спора, дабы не вынуждать речь блуждать и ошибаться, если противники не будут понимать под тем, о чем они спорят, одно и то же» 08.
Итак, наслаждение есть благо, которое ищут повсюду [и] которое заключается в удовольствии души и тела, почти так определял [его] Эпикур; греки называют его [наслаждение] «гедонэ». Ибо, как говорит Цицерон: «Нельзя найти никакого слова, которое вернее, чем наслаждение, выражало по-латыни то же, что по-гречески [понятие] TjSov^ Под этим словом все [люди], где бы онн ни находились, понимают две вещи: радость в душе от сладостного волнения и удовольствие в теле» 89. (2) Высокая нравственность (honestas) есть благо, смысл которого заключается в добродетелях [и которое] желанно ради него самого, а не ради чего-то другого, в этом мнении сходятся Сенека и прочие стоики. Или, как говорит Цицерон, «под добродетельным как таковым мы понимаем то, что может быть похвальным по праву само по себе, независимо от всякой пользы, от каких-либо наград и результатов» 70. Греки называют honestum xaXov, и я полагаю, что к этому определению ты, Катон, ничего не можешь добавить. Каждый из нас называет свое благо не только высшим, но и единственным, ты — основываясь при этом на авторитете Зенона71, я же — Аристиппа, который, на мой взгляд, понимал это правильнее всех.

XVI. (1) Дело же я поведу в соответствии с правилами риторического искусства, т. е. законным образом. А именно начну с обоснования своей задачи, затем позабочусь об опровержении противника. Итак, то, что наслаждение является высшим благом, не только полагали, как вижу, многие выдающиеся авторы, по и удостоверяет само общее мнение, которое называет общепринятым словом [в обиходной речи] блага души, блага тела и блага судьбы. Из них два последних, как считают трезвые люди стоики, не имеют в себе никакого блага, будто они суть зло 72. Поскольку нельзя отрицать, что они созданы природой и отданы во власть людей, пе понимаю, почему они не числятся среди благ, разве лишь всюду мы порицаем саму природу и виним ее в неразумии либо в несправедливости. (2) И называть ее именно неразумной свойственно людям, говорящим безрассудно. О том же, что она установила что-то более несправедливое, я даже не посчитал необходимьш спорить, раз Катон не поставил это под сомнение в своей тщательной, как всегда, и страстной речи. А что вы думаете о его взгляде и убеждены ли им, [здесь] я испытываю опасение и из-за авторитета [этого] человека, как я сказал, и из-за его красноречия. Теперь же, паилучшие мужи, ради вашей ко мне и моей к каждому из вас благосклонности — я хочу попросить [вас], во-первых, измерять это дело, действительно значительное не личностью [его] защитника, ио качеством самой [защиты]; затем не благоволить в молчаливых размышлениях скорее стороне добродетели, чем наслаждения. Предоставьте делу идти своим чередом. Я покажу, где потребуется, что само понятие высокой нравственности является пустым, нелепым и весьма опасным и что нет ничего приятнее, ничего превосходнее наслаждения. (3) Наконец, я молю и заклинаю, чтобы вас уже теперь пе разубеждало множество тех, кто расходится со мной, и чтобы не было у вас желания поддерживать их и скорее соглашаться с уловками людей, выдвинувших некую воображаемую высокую нравственность, чем с законом природы. Они громкоглас- ио воспевают стремления к трудностям, что, несомненно, отрицает природа. Мы, придерживающиеся законов самой природы, говорим о стремлении к удовольствиям, они [призывают] к бесцельным страданиям; мы — к радости, они — к мучениям, мы — к наслаждениям; наконец, они — к смерти, мы — к жизпи. Вы уже ясно видите, в чем предмет спора. И пока я спорю об этом, вы внимательно слушайте и надейтесь, что я не только докажу [правоту] своего дела, но также разъясню, что противники никогда не делали того, о чем говорят, и, постоянно обманывая или по неразумию, или из-за бесстыдства (а это сильный аргумент в мою пользу), они служили наслаждению; это я весьма хвалю. Ибо никакой вещи не следует добиваться, кроме наслаждения; а искусство лицемерия, к которому ты обычно прибегаешь, и более того — хулы, [само] достойно хулы». (4) Тогда Лоренцо говорит: «Ты прекрасно обещаешь, Веджо, и ие только возбуждаешь в нас внимание, но даже и одобрение. Воистину клянусь богами, моя душа молча склоняется в твою пользу, и я прошу (не в обиду Катону будь сказано), чтобы ты доказал то, что пообещал — вещь, которая, право же, послужит миє в удовольствие, что, надеюсь, равным образом выпадет на долю [и] остальным. Итак, не бойся, что в этом деле тебе будет недоставать благосклонного отношения. Даже если мы и испытываем сомнения в том, что ты докажешь [это], однако, что тебе должно быть более приятно, желаем, чтобы ты доказал» 73. (5) Здесь Катон говорит: «Вот у тебя, как в древней пословице, мышь разоблачена своей собственной уликой. Сколь открыто Лоренцо сознался в тайне, чтобы не сказать болезни, своей души! Узнаешь одного, узнаешь двоих. Имей в виду, что соединяются не только в результате расположения, поэтических занятий, возраста, но и порочных взглядов. А что ты будешь делать, когда этот не докажет то, что обещал? Разве сможешь ты, признавшись добровольно в своем грехе и в известной мере похвалившись, прикрыть [его] покровом? Разве будешь отрицать, что сказал эти слова, или заявишь, что они выскользнули по неразумию? А потому, чтобы знал ты, что ты сделал, говоря столь дерзко [развязно], [скажу]: оп ие докажет дела наслаждения, а ты окажешься негодником». (6) Тогда Веджо: «Не страшись, Лоренцо, слов Катона. Если ты окажешься негодником, то я того более негодник. Но тебя и остальных присутствующих я прошу уповать иа благое. Пускай мне будет позволено всегда наслаждаться вашей любовью, чтобы решиться на защиту этого дела — не потому, что я страстно желаю, чтобы наслаждение было высшим благом, но потому, что [так] считаю. Но вернемся к делу. Поскольку надо будет спорить о справедливости деяний природы, так как относительно мудрости ее мы сомневаться ие можем, что обычно признают также стоики, посмотрим, есть ли какие-то блага у тела и внешних вещей.
XVII. (1) Блага, как я сказал, внешних вещей потому называются благами, что готовят наслаждение душе и телу, двум [частям], из которых мы состоим. В противном случае сами по себе они совершенно бесполезны. Действительно, какой смысл в деньгах, страстной любовью к которым охвачены многие, если ие воспользоваться ими теперь или не сохранить их для пользования в будущем, т. е. для наслаждения. Без этого же соображения имеющие денежные богатства кажутся мне очень похожими на драконов и грифов, которые огромные запасы золота и драгоценных камней, бесполезные для них (разве лишь случайно они получают удовольствие от их вида), охраняют в неких местах от захвата их пришедшими людьми ие менее тщательно, чем пищу п нежное потомство. Впрочем, люди глупее драконов и грифов. Те ведь никаких мучений не испытывают, охраняя богатства; а сколько беспокойства, сколько тревог, сколько мук переносим мы, пример чему Евклион, старик у Плавта74. Подобный взгляд [у меня] и на прочие внешние вещи, такие, как благородство, родственные связи, почести, власть, приобретенные для удовольствия их обладателей.
XVIII. (1) А теперь скажу о благах тела, из которых самое главное — здоровье, далее — красота, затем — силы и, наконец, все остальное. О здоровье можно скапать кратко. Никогда пе было никого до такой степени лишенного эдравого смысла, кто враждебно относился бы к вдоровыо. Доказательством этому служит то, что все мы прежде всего думаем о сохранении и возвращении адоровья, хотя иное измышляют о Платоне 78 и некоторых других. Однако те хотели ограничить и урезать | уменьшить] не здоровье, а тучпость тела, подобную бурно растущим травам. Да и сам Платон считает нелепостью пренебрегать здоровьем.
4 Лоренцо Валла

XIX. (1) О втором благе следует сказать подробнее. Хотя из памятников литературы и можно вспомнить по сравнению с красивейшими мужами гораздо больше сильнейших, возвеличенных славой, как, например, Геракл, Мелеагр, Тезей, Гектор, Аякс и прочие, которых называют героями, и тех которые из великих битв часто выходили с победой, как Главк, Дорифон, Милон, Поли- дамант, Никострат, это, однако, не тем объяснялось, что писатели хотели заявить о предпочтении силы красоте. Но поскольку они рассказывали о деяниях, и большей частью о военных, то и называли главным образом тех, кто совершал деяния, т. е. сильных мужей. Ведь деяиие совершается силой, а пе красотой. Однако мне нет смысла судить о дарах тела, поскольку мы решительно утверждаем, что все они имеют отношение к нашему счастью. (2) Но, чтобы не казалось, что мы высказали это без зпания, коротко изложу, что меня к этому привело. Красивые, те обычно не сражаются, но, однако, что гораздо важнее, в войне сражаются за красивое. В самом деле, умолчав о прочих [красивых] вещах, которых жаждут человеческие глаза, я ограничился только одним примером о человеке: все известные смельчаки, и герои, и полубоги, с неутомимым пылом и упорством боролись за одну прекрасную женщину76. И пе следует считать, что греки сражались ради мщения, поклявшись прекратить войпу после возвращения Елены, или троянцы бились ради спасения своего достоинства, чтобы не казалось, что они возвратили Елену из-за страха. Воспользуюсь здесь словами Квинтилиана: „Троянские вожди не считают недостойным, что греки и троянцы терпят столько несчастий в течение столь длительпого времени из-за красоты Елены: (3) Какой же в таком случае должна считаться эта красота?" 77 Об этом ведь говорит не Парис, который ее похитил, или какой-нибудь юноша, или кто-то из толпы, но говорят старцы и мудрейшие советники Приама. И даже сам царь, изнуренпый десятилетней войной, потерявший столько детей, под угрозой величайшей опасности, кому эта красота, ставшая источником стольких слез, должна была быть ненавистна и отвратительна, слушает эти [разговоры] и, называя ее [Елену] дочерью, сажает подле себя, даже оправдывает ее и не считает, что она является причиной несчастий78. Словом, среди великих авторов пет сомнений, что красота в теле — главное, так что многие не колебались предпочесть ее даже хорошему здоровью, движимые, полагаю, тем, что, как считается, она включает в себя равным образом вдоровье. Об этом есть у Цицерона: „Привлекательность и красоту тела невозможно отделить от здоровья"79. Хотя правильнее было бы сказать: здоровье не может быть отделено от привлекательности и красоты. Ведь многие здоровы без привлекательности, [а] без здоровья никто не привлекателен. (4) Не утверждаю того, что Цицерон наилучшим образом рассуждал о здоровом и красивом теле и потому его нельзя порицать. Меня, говорящего о другом, можно было бы порицать, если бы я не сказал того, что думал. Итак, главнейшее в теле — красота, которую Овидий умно называет „даром Бога"80, т. е. природы. Поэтому, если этот дар природы предоставлен людям, кто же посчитает, как неправедный судья, что природа нас не почтила таким даром, а обманула? Клянусь, я не понимаю, как это может случиться? Ведь если здоровье, крепость, силу и ловкость тела не следует отвергать, почему надо отвергать красоту, расположение к которой, как мы знаем, до такой степени укоренилось в наших чувствах? (5) Гомер, безусловно неоспоримый глава поэтов, наверно, не хвалил бы напраспо телесные достоинства двух выдающихся мужей, величайших — одного среди царей, другого среди воителей (говорю об Агамемноне и Ахилле), если бы не понимал, что это огромное благо. Хотя, по-моему, он не столь хвалил красоту, которую нашел в них, сколько ту, которую сам выдумал, чтобы восхвалять fee] и учить, что это огромное благо, свойственное всем великим личностям [и потому] достойное быть помещенным как бы открыто и всенародно с тем, чтобы и сами одаренные этой красотой и остальные, созерцающие ее, получали наслаждение. (6) Также и наш Вергилий, бесспорно, второй после Гомера, почитает в словах красоту Лавза, Турна, Энея, Юлия. Говоря же об Эвриале, он высказал о ней нечто вроде изречения: „Доблесть милее вдвойне, если доблестный телом прекрасен" dl. Этот стих порицал где-то Сенека 8а, как принадлежавший к школе стоиков, будто нужпо желать, чтобы вещи отличались отменным безобразием и будто Платон не увещевал многократно своего Ксенокра- та приносить я^ертву Грациям, чтобы они исправили его единственный порок83. А то, что пекоторые отмечены таким же телесным уродством, как тот Ксенократ, о котором я только что сказал, и Терсит, об уродстве которого упоминает Гомер84, можно объяснить [так]: они потому рождены безобразными, чтобы красивые больше выступали и выделялись. (7) Ведь все кажется ценным только при сравнении с худшим, и настолько очевидно, что не нуждается в доказательстве. И тем не менее сами безобразные в какой-то степени получают удовольствие, когда созерцают, как я сказал, красивых, что, конечно, с большим трудом могут делать сами красивые, взирающие не на самих себя, а на других. Хотя какое отношение это имеет к теме? Я сознательно многое опускаю (надо ведь держаться меры). Сказал бы только об одном: Пифагор, который, говорят, был удивительно красив подозреваю, по этой причине снискал большую доброжелательность, когда преподавал свою науку. Впрочем, общеизвестно, что как судебному оратору, так и актору комедий и трагедий очень помогает телеспое благородство.
XX. (1) Пойдем далее и тут же скажем о другом поле. Природа, родительница мира, дала многим женщинам, по словам Теренция, „красивую наружность, благородную" 8в. Для чего, скажи на милость, чтобы одарить их украшением или оскорбить? Чтобы они наслаждались этим даром или чтобы пренебрегали им? Конечно, чтобы наслаждались и радовались. Иначе л не было, и пожалуй [нет] другой причины, по которой сама природа так старательно потрудилась в отделывании лица. Ведь, что приятнее, что привлекательнее, что милее красивого лица? Даясе смотреть непосредственно в небо едва ли покажется более приятным. Наряду с тем, что в человеческих лицах проявляется особое неописуемое искусство, так что мне часто приходит в голову [мысль] о чуде, в таком большом разнообразии красивых лиц есть, однако, как видим, столь огромное равенство, что мы можем сказать вместе о Овидием: „Множество [красивых лиц] заставляло часто колебаться мое суждение" 87 (2) Но украшение женщин — не только прекрасное лицо^ ио и волосы, так восхваляемые Гомером у Елены и многих других, и грудь, и бедра, и, наконец, все тело, если женщины стройны, если белы, если полны соков, если пропорции их тела совершенны. И потому мы видим многие статуи богинь и женщин не только с обнаженной головой, но также с обнаженными то рукой, то грудью, то голенью, чтобы видна была какая-нибудь часть телесной красоты каждой. Многое вообще не скрыто никакой одеждой, и клянусь, что это еще лучше и приятнее, пример чему — скульптура на горе Челио Дианы, купающейся в источнике в окружении нимф и застигнутой врасплох Актеоном. Правда, Ювенал, говорит: „Где картину велят занавесить14 88. Но почему нужно скрывать то, что, возможно, является лучшим; Овидий, например, считает:
Лучше еще, что сокрыто!89

Ведь если тем женщинам, которые имеют красивые волосы, красивое лицо, красивую грудь, мы позволяем обнажать эти части тела, почему мы не справедливы к тем, которые красивы не этими частями тела, а другими?90 (3) Однако вернемся к тому, от чего отошли. Для какой же цели существует такая превосходная телесная красота, созданная удивительным умом [талантом] природы? Может быть, для того, чтобы блекнуть от старости и терять весь сок и всю прелесть, подобно виноградной кисти, остающейся на лозе до середины вимы, тогда как нам, мужчинам, при виде таких соблазнов сгорать от желания? В таком случае лучше было природе ие создавать женщин красивыми, как сделала она с остальными животными, которые не умеют ни различать, ни выбирать между безобразными и красивыми [самками], хотя Овидий сказал иначе о быке Пасифаи, желавшем больше любви телок среди остальных коров91. Равным образом это встречается и у мужчин. Действительно, как мы провожаем женщин пылающим взором, так и они нас, если видом прекрасны. И кто станет отрицать, что мужчины и женщины потому рождаются приметными и особливо со склонностью к взаимности, чтобы находить удовольствия, взирая друг на друга, имея общий кров и проводя вместе жизнь? Клянусь, что если бы все мужчины и женщины были уродливы, как твои соседи супруги Руфий и Катина, изнуренные старостью и болезнью, я убежал бы в пустыню и избегал вида людей, словно змей. Что сказать более? Кто не восхваляет красоту, тот слеп [либо] душой, либо телом, а если имеет глаза, то должен быть лишен их, раз не чувствует, что они у него есть. Я сказал о зрении и осязании только одного рода.
  1. (1) Можно было бы перечислять п бесчисленные другие [вещи]. В самом деле, для чего, если не для нашего украшения, создала природа золото, серебро, драгоценные камни, ценные шерсть и мрамор? Чей ум столь враждебен истине, чтобы в этом сомневаться? Когда даже сами боги, величия которых ничто в человеческих делах не является вполне достойным, охотно позволяют нам украшать себя подобными предметами, н нет ничего у нас священнее храмов. Стоит ли, с другой стороны, упоминать о том, что создается руками людей, например об украшениях из мрамора и живописных красотах, о величественных постройках и публичных зрелищах? Разве меньше нужно ценить радушие нолей, виноградников и садов, которым, как известно, всячески восхищались не только земледельцы, но также знатные люди и цари, как Лаэрт и Кир? Что говорить о лошадях и собаках, созданпых для нашего удовольствия? (2) И хотя все это так, некоторые суровые философы лишили себя зрения, из-за чего восхваляются многими; клянусь, я тоже их хвалю и заявляю, что они сделали дело, достойное их самих. Поистине такие уроды должны быть лишены зрения, если только когда-нибудь они имели его. Полагаю, что их следует сравнить не иначе как с Эдипом92; мало того, низвергнуть даже ниже Эдипа, так как они не достойны ни видеть, ни быть видимыми. Вообще нет ничего столь нелепого в словах или в делах, создателями чего не были бы философы.
  2. (1) А теперь посмотрим внимательно на слух, т. е. на речь [я8ык], чем едва ли не единственным мы превосходим животных, хотя Ксенофонт то же самое думает о славе93; однако, по мнепию Вергилия, к славе восприимчивы и лошади; например, в „Георгиках" [он говорит) :

Как переносит позор посрамленья, как пальмой гордится ®4.

(2) А о смехе мы уже сказали. Говоря от имени мужчин, если я заслышу случайно какую-нибудь сладкогла- сую, какой, говорят, была Клеопатра 95, неужели я убегу, прервав беседу, которую она со мной завела? И поскольку с помощью слуха воспринимается не только речь, разве закрою и заткну я уши, словно от пепия сирен, всякий раз как запоет чистым и искусным голосом, как Амфризиа нашего Карино, какая-нибудь девушка, а мне слушать их [женщин] пение приятнее, чем наше? (2) Ежели кому угодно [сделать именно] так, стало быть, он должен постоянно отыскивать неприятные эвуки — например, [стук] молотобойцев, [шум] падающих с гор рек, к примеру, Рейна и Нила, а если говорить о человеческих голосах — плачи и рыдания. Поскольку он им радуется, его надо заставить слушать свой собственный плач. (2) Также п здравый смысл настолько далек от того, чтобы отвергать песпю, что никакому делу, по-видимому, люди не отдавались скорее и с большим старапием, чем музыке. Некоторые даже утверждают, что музыка была древнейшим из всех занятий; очевидно, столь же древним было и стремление к паслаждениго. (3) Ведь музыка не доставляет ничего другого, кроме наслаждения. И множество музыкальных инструментов, известных даже неучам, указывает па то, сколь приятно народу это занятие, каковое, говорят, даже на богов, если верить воздействует. И поэты, которые называют себя божественными прорицателями, часто поют, доставляя удовольствие богам или людям или тем и другим вместе. В древние времена музыкапты даже почитались наравне с прорицателями и мудрецами. И Платон считал, как в сочинениях „Государство" и „Тимей", так и в других работах, что музыка необходима гражданину ®8. Что еще прибавить? Наши уши услаждаются не только песнями людей, но и пенпем птиц. Молчу о собственном пепии каждого [из нас], насколько [это] приятно, знают те, кто испытал. Ведь я и сам уже с детства приложил к этой науке старание, как потому, что она, казалось, помогает поэзии и красноречию, так и потому, что является приятнейшим занятием.

XXIII. (1) Пойдем далее, чтобы окончить разговор о двух оставшихся ощущениях, и прежде всего о вкусе. Стоит ли перечислять [разные виды] пищи? О естественных свойствах и мастерстве приготовления которой, то ли из мяса животных, или птиц, или рыб, или пресмыкающихся, или из смеси их, подробно написано в Книгах не только поваров, по и медиков и даже некоторых философов; в пей замечают то же [разнообразие], о котором я сказал, говоря о женских лицах, так что приходится колебаться, чему что предпочесть (впрочем, и с остальными чувствами может, случиться подобное). Поэтому у Тереиция и говорится:
Ставят стол сомнительный...97 -
т. е. когда ты колеблешься, что лучше отведать. Ежели кто-то осмеливается эту пищу бранить или уклоняться от нее, то он, по-видимому, больше хвалит смерть, чем жизнь, так что его самого, на мой взгляд, следует уморить тем постом, который он одобряет, еще и еще раз желаю ему помереть в муках от голода. (2) Ио многих хвалят за бережливость, строгий образ жизни, достойную удивления умеренность. Допускаю [это], но они едва ли [отличаются] от тех древних людей, грубых, диких и почти подобных животным, которые делали [так], исходя из возможностей, и еще не знали богатств [в те времена]
...Когда скромным жилищем
Грот прохладный служил, которого тспь заключала Вместе весь дом — и огонь, и ларов, и скот, и владельца; В те времепа, что супруга в горах устилала лесное Ложе соломой, листвой и шкурами дикого зверя. Эта жена не такая была, как ты, Циптия, или Та, чьи блестящие взоры смутил воробей бездыханный: Эта несла свою грудь для питания рослых младепцев, Вся взлохмачена больше, чем муж, желудями рыгавший 08.

Но мало-помалу те же [люди] удалились от той дикой жизни и с каждым днем все больше радовались как бы блеску жизни, который, где бы ни наступил однажды, словно хозяин, никогда не покидал дома. (3) Однако до сих пор существуют еще многие люди, которые никогда и не уходили от той [дикой] жизни. Но скажи на милость, кто они, если не те, которые не могут жить пристойно, например гараманты09 и многие народы южной зоны, питающиеся саранчой, и, с другой стороны, северные, о которых говорит Вергилий: Кислое пьют молоко, смешав его с копскою кровью 10°. А гимнософистьт хвалимые Ксенофонтом, и жрецы критского Юпитера, видимо, побуждены [к этому] каким-то неистовым безумием, и они как бы фанатики и, можно сказать, подобны стоикам, все делающие из-за одпого пустого хвастовства. (4) Лакедемоняне же, далекие от этого тщеславия, заботились о бережливости пе из-за презрения к пшце, а из-за чрезмерной любви к войне. Думаю, что они поступают вдвойне глупо как потому, что отравляют себе жизнь, так и потому, что легко относятся к смерти. Но стоит ли удивляться нравам спартанцев, тех же лакедемонян, которые рождаются постыдным образом и считают воровство признаком усердия, упражняясь промеж себя в воровстве, словно в каком-то добром искусстве, а искусство красноречия изгоняя из своего государства? 102 А касательно того, что повсюду говорят о воздержании Пифагора, так это отрицали Аристотель и его ученик музыкант Арпстоксен, а впоследствии Плутарх и некоторые другие103; подобное могли выдумать и об Эмпедокле с Орфеем. (5) Если даже они были бы воздержанными, разве следует тотчас же, совсем не раздумывая, подражать им? Что, если они это сделали, чтобы не быть кому-то в тягость? А если [им] казалось, что они мудрее других [и] что не живут по обычаю остальных? [А] что, если [они] не находили удовольствия от этой пищи? Они ведь не употребляли мяса и некоторой другой пищи. Право же, от того, что не нравится, легко воздерживаться, как некоторые, например, отвергают вино, почему и называются трезвенниками. Поэтому нужно смотреть ие на то, что кто делает, а по какой причине и сколь правильно делает. Я уж обхожу молчанием, что один из них [Эмпедокл], желая считаться богом, бросился в Этну, а другого [Орфея] обвинили [подозревали] в каком-то более позорном проступке 10\ (6) Одним словом, что другие думают о пище, пусть сами смотрят Что же до меня, то мне всегда казалось, что в высшей степени умно и справедливо говорил тот, кто желал получить журавлиную шею, чтобы продлить наслаждение от вкуса 106, если только самая длинная шея дает самое продолжительное наслаждение от еды и питья. И почему я устрашусь сказать то, что сам думаю? О если бы у человека было не пять, а пятьдесят или пятьсот чувств! Ведь если хороши те, которые имеем, почему бы нам не пожелать других таких же?

XXIV. (1) Ио перейдем теперь к винам, для восхваления которых любая речь будет более низкой. И в самом деле, разве мы не можем здесь повторить ту самую высокую похвалу, которую я воздал выше, [говоря], что одной только вещью мы превосходим животных? Смех же я не могу так хвалить и воздавать благодарности природе за то, что она как смех, так и плач и слезы дала главным образом людям, хотя Вергилий, следуя поэтическому обычаю, наделил слезами копя Палланта, оплакивающего смерть хозяина 10\ и Гомер — коней Ахилла по случаю смерти Патрокла 107. Не отрицаю, что только людям даны плач, главным образом для облегчения страдания, смех для выражения радости; но я благодарен природе за другие вещи, более важные, тем более что, когда смеешься, очень похоже на плач. (2) Итак, я воздаю величайшие благодарности природе за то, о чем только что говорил [и] что я хочу соединить вместе, выступив с более достойной и громкой хвалебной речью. Пожалуй, двумя вещами мы, люди, превосходим прочие живые существа: тем, что мы можем высказывать [свои] мысли и пить вино, это вводя [в себя], те выводя. И но всегда, одпако, приятпо говорить, даже когда требует момент, пить [же] всегда приятпо, лпіііь бы но были испорчеиы випа или повреждены вкусовые ощущепия; нам и природой было дано так, что в детстве человек пе в состоянии раньше научиться говорить, чем узнавать вина, и старик не раньше разучивается хорошо говорить, чем хорошо пить, до такой степени день ото дня растет удовольствие от этого естественного дара; поэтому у Теренция и сказано „орлиная старость'1108. (3) Поскольку я назвал эту птицу, мне пришло в голову, что кто-то может возразить: разве некоторые птицы не употребляют вина? Им я сам отвечу тем же способом: разве некоторые птицы не разговаривают? Полагаю, что так, но поскольку они это делают по принуждению и несовершенно, то не говорят, что они обладают даром речи, а также что пьют вино. Итак, питье випа, как и речь, является присущим людям естественным [свойством]. Какой достойной похвалой почту я в достаточной мере это благо? (4) О, вино, создатель веселья! О, учитель радостей, спутник счастливого времени, утеха в несчастье! Ты — всегдашний руководитель пиров, ты вождь и правитель свадеб, ты — судья мира, согласия, дружбы; ты — отец сладчайшего сна, ты — восстановитель сил в уставших телах, как говорит твой почитатель Гомер, ты — облегчепие в тревогах и заботах. Ты, наконец, делаешь нас из немощных сильными, из робких дерзновеипыми, из немых красноречивыми. Итак, да здравствуют верные п постоянные утехи в любом возрасте, для любого пола!

Но скажу правду, хотя и неохотно: застолья нас часто утомляют; часто вызывают отвращение, долгое время держат пресытившимися; часто приводят к дурному пищеварению; стариков, во всяком случае, они не слишком увеселяют. В питье же [вина] не имеет значения, сколько пьешь, когда пьешь, сколько раз пьешь, и оно, как говорится, всегда без ущерба и всегда в наслаждение как прочим возрастам, так больше всего старикам. (5) О чем спрашивать? Хотя мы видим, что прочие вещи со временем делаются обычно хуже, эти святые дары Бахуса тем не менее с каждым днем делаются все более изысканными. И если в чем-то верить Тибуллу:
Сок этот нас научил, как голос возвысить до песни,
Так же размеренный лад дал неискусным йогам
Не только поэты воздают честь Бахусу, посвятив одну вершину Парнаса Аполлону, а другую Бахусу, почему у Ювенала говорится: И стремятся к владыкам Нисы и Киррыио,— но также и философы, глава которых Платон как р первой и второй книгах „Законов44, так и в „Пиреи считает, что, если душа и тело пылают от вина, оно — некий стимул и побуждение для ума и доблести ,и. (6) Пожалуй, долго было бы перечислять, как много великих мужей прославилось вплоть до потомков добрым винопитием дома и в походе, на досуге и в труде, например, Агесилай, Александр, сам основатель законов и нравов Солон и равный ему у пас Катон Цензорий, о котором в „Одахи Горация говорится:
И сам Катон свой дух высокий
Цельным вином согревал охотно 112.

(7) А что касается меня, то я предусмотрел для себя единственное убежище в старости, и когда подойдет позд- пяя старость, такая, при которой мы лишены [многого] из пищи, любовпых утех и прочих вещей, я посвящу всего себя служению этому делу. Поэтому я уже давно вырубил в подземной скале, которая, как вы знаете, примыкает к моим строениям, погреба и заполнил их [чёму более всего радуюсь] превосходнейшим вином различно- иого не только цвета, но и вкуса и 8апаха. В нем ведь, что я по опрометчивооти упустил И8 виду (хотя кто мог бы о значительной вещи рассказать в короткой речи?), в нем, говорю, проявляется какая-то удивительная щед- рость природы. (8) Вообще же, если в целом посмотреть па все, что есть в мире, то не найти ничего наделенного таким большим, как я сказал, разнообразием и цвета, и вкуса, и запаха, да еще когда пьешь, паслажда- ет даже самый цвет вина, пе говоря уже об аромате [чего нет в пище], чтобы мы поняли, что надо пользоваться большими и широкими бокалами, что обычно и делали древние цари, как известно от поэтов, также и Гай Марий пользовался по обычаю отца Либера большой чашей113. Поэтому в более веселых застольях, особенно в конце их, подавали бокалы больших размеров. Какие это должны быть бокалы, какого качества и размера — в этом я сведущ. И если вы одобряете мой замысел, то знаете, за кем следовать. [Хотя] я в остальном могу считаться вашим учеником, однако в этом деле свято обещаю быть, если угодно, вашим наставником, неутомимым и испытанным».
XXV. (1) После того как все рассмеялись при этом, Катон [сказал]: «Л ты поступил бы лучше и с большей пользой, если бы поскорее пригласил их в свои щедрые и благословенные погребки. Впрочем, продолжай, как начал, и если я хочу тебе угодить, мне нельзя прерывать твой путь». Тогда Веджо [отвечает]: «Как вам угодпо, конечно; и я спрашиваю, как вам угодно. Ведь моя душа уже давно пребывает в кастрюляхiU, мало того, в чашах, и я устал и слушать и говорить. Подкрепившись и отдохнув, я изложу тогда остальное, о чем мне следует обстоятельно высказаться. (2) Но я сомпеваюсь, как могу я тебя, Катоп, человека сурового и стоика, привести па мой пир эпикурейца, тем более что подозреваю: ты опасаешься, как бы я не стал красноречивее, изрядно выпив и разгорячившись совершенно чистым вином, по обычаю нашего Энния, о котором Гораций [пишет]:
Даже и Энний-отец бросался оружие славить,
Выпив всегда 115, -

или как бы наши судьи 8а богато убрапным пиршественным столом, тем более моего дома, и за чашами побольше единогласно не оправдали моего дела, т. е. касающегося наслаждения, а твое не осудили. (3) Но имей в виду, пожалуйста, имей в виду, что если, напротив, ты их удержишь, от того чтобы они сегодня пришли ко мне па обед, то как бы не приобрести тебе их молчаливую и, несомненно, заслуженную ненависть, тем более что тех, кому ты показал источник и вызвал тем самым жажду, [попробуй] удержи-ка теперь от прихода к указанному источнику. Да к тому же и меня ты обидишь, если мы тут же не встанем и не пойдем в мой дом. Уже почти три часа я ничего не пил вопреки [своему] обыкновению, а уже начались жаркие дни. Но раз ты не желаешь [этого], я буду подражать воздержанию стоиков как по своей доброй воле, поскольку после длительной жажды я буду пить с большим удовольствием, так и потому также, что вижу, как ты вопреки той [стоической] суровости 8ахотел по нашему обычаю пошутить, когда посмеялся над моими благословенными погребками; если не сделал 8то скорее всерьез, чтобы не сказать в раздражении, а не в шутку». (4) Сказав это, он, чтобы не привлекать внимания, приказывает на ушко молодому слуге, стоящему 8а ним, немного спустя тихо возвращаться домой, чтобы приготовить для нас обед. «Ну же, продолжай! — говорит Катон,— и оставь эти пустяки, не относящиеся к делу. За любую свою ошибку я буду отвечать, надеюсь, перед этими превосходными мужами. Но теперь они не нуждаются в эпикурейских утехах. Твоя же речь, если бы ты понимал, позорит не меня, но тебя самого».
XXVI. (1) Тогда Веджо улыбаясь говорит: «Мне следует кратко сказать о последнем ощущении, говорю об обонянии, которое считаю из всех ощущепий, пожалуй, наиболее тонким. Там, где появится запах чуть неприятнее, остальное, что могло быть приятным, обязательно теряет свою прелесть. Но существует много разновидностей этого [запаха], как от природы, например [ароматы] цветов, пряностей, фимиама в честь богов, тех вин, о которых я говорил, так и созданных искусством смертных, например [благоухание] яств, благовоний. Откуда у многих сохранился вплоть до нашего времени прекрасный обычай приходить ь публичные места надушенными благовониями — вещь, весьма достойная почтенного мужа и гражданина. И напротив, нет ничего презреннее тех людей, о которых говорит Флакк:
Пахнет духами Руфилл - и козлом воняет Горгоний ,,в.

(2) К чему многие слова? Нельзя отвергать никаких жоп — ни некрасивых, ни косноязычных или немых, ин больных, наконец,—тех [же], от кого исходит неприят- ный запах, можно. И гораздо больше это следует порицать в нас, мужчинах, как в тех, кто заседает в суде, в сенате, в магистрате, особенно если мы возбуждаем отвращение к себе не [только] пороком тела, как эти женщины, но [и] пороком души, как Руфилл и Горгоний. В этом же, как и в прочих вещах, заблуждаются стоики. Если же кто по бедности своего состояния не может душиться бальзамом или другими ценными благовониями, пусть любит, по крайней мере, чистоту и душится мускусом, который ничего не стоит. (3) О, мудрейшие наши предки! Даже то, что предписывает природа, они не только делать не осмеливались, поскольку эти вещи оскорбляли обоняние, но даже говорить [об этом]. Ведь если правильно рассудить, одна только речь обычно избегает тех вещей, которые оскорбляют это чувство, и я стыжусь в своем слове даже приводить примеры этого. Стоики говорить и делать эти непристойности, напротив, не считают дурным и в частных, и в общественных местах, словно не имея носа, еще бы, ведь это естественно, словно [сами] они ничего не говорят о том, что природой созданы вещи, которых следует остерегаться, например яды. Но оставим стоиков с их дурными запахами и непристойными высказываниями. Спрашивается, почему создано столько запахов? Почему только людям дана и врождена способность их распознавать? Почему людям присуще [чувство] удовольствия от пользования ими?
  1. (1) В самом деле, ощущения прочих живот- пых, хотя они те же самые, менее всего, однако, сходны с превосходными и достойными человеческими ощущениями. Ведь животные, как я сказал выше, не умеют различать и выбирать красивое; наслаждаются только своим пением пли своих сородичей, осязания почти вовсе лишены, вкус имеют не столь приспособленный к разнообразию пищи и даже беспорядочный, поскольку не умеют отбирать лучшее; обонянием пользуются только для того, чтобы позаботиться о пище, находящейся на расстоянии. Однако и это по природе не у всех; и во всяком случае очевидно, что никто из них никакого удовольствия от этого чувства не получает.

  1. (1) Это [то], что касается ощущений. Но не знаю, как случилось, что, когда я начал рассуждать о телесных благах, речь отклонилась к благам внешним. Думаю, что так оттого произошло, что, когда я показал, что красота помещена среди благ, поскольку услаждает глаза, пришло на ум другое, что тоже относилось к тому, что доставляет эту вещь [наслаждение]. Это были внешние блага. Так, я, не подозревая, исследовал всякое наслаждение, которое вызывается внешними благами. И тем не менее вышло очень кстати, так как внешние блага приносят большее наслаждение, чем блага непосредственно тела. Ведь каждому приятнее красота другого, нежели своя, как я сказал относительно мужчин и женщин. А если кто наслаждается своей красотой или собственным голосом, то наслаждается ими словно внешней вещью. (2) Ибо не может одна и та же вещь содержаться [в чем-то] и заключать [его в себе]. Иное есть цвет по сравнению с глазом, пение по сравнению с ухом, этим цвету и пению так радуются эти два чувства [глаз и ухо], как уста гранату и нос запаху розы. И потому цвет и звук, как наши, так и чужие, числятся среди внешних благ, сила же, а также быстрота и другие качества, которые являются благами тела, ни чужие, ни свои никому не приносят радости, потому что после красоты они, по-видимому, не принимаются в расчет, поскольку паслаждения не доставляют. Из этого ясно, что внешние блага дают наслаждение, воспринимают же его не блага тела, но ощущения. И после этого кто-то будет удивляться, что внешние блага называются благами, [между тем как] они являются чуть ли не единственными благами.
  2. (1) Однако блага тела будут важны для другого, даже для многого, например, [чтобы приносить] похвалу, которая является подлинной радостью души, приходящей извне, из восхшцепных отзывов людей. Важны будут также и для многого другого. И если даже сами они со своей стороны не рождают телесного наслаждения, однако готовят нечто [такое], чем тела наслаждаются. Например, Геракл, сообщают поэты, среди многих выдающихся женихов был расценен как самый достойный получить Деяниру, поскольку был сильпейшим среди соревнующихся. А Пелоп и Гиппомеп добыли супруг, один — Гипподамию, другой — Аталанту, соревнуясь в беге 117.

  1. (1) Поэтому, как показал я выше, подобно тому как красота превосходит силы, так внешние блага превосходят блага телесные. Я ведь объяснил, что кра- сота является внешней вещью, силы же в нас, хотя они многим могли казаться ощущениями [чувствами] тела, являются благом здоровья, так как без них нельзя ни возвратить здоровья, ни сохранить его.
  2. (1) Как бы то ни было, следует заметить, что только то должно называться благом, в чем сходятся обе вещи: то, что воспринимает, и то, что воспринимается, как глаза и блеск, небо и гранат и равно остальное. Поэтому наслаждение, происходящее от обоих, словно от того и другого родителя, мы справедливо называем благом. Душа и тело со своей стороны воспринимают, внешнее воспринимается.
  3. (1) Мы сказали о тех из внешних благ, которые относились к телу. К душе же те [относятся], которые я назвал выше: благородство, родственные связи, власть, общественные должности и тому подобное; впрочем, некоторая часть их служит телесной радости. [У меня] нет намерения говорить о них пространнее, поскольку происходят они не столько от природы, сколько от людей, как и такие блага души, как искусство, знание, наука. Мы же говорим о провидении и разумности природы, которая, как я показал, создала столько [благ] для того, чтобы мы ими пользовались [наслаждались].

  1. (1) Те же четыре [качества], называемые добродетели, которые вы черните именем высокой нравственности и на которые вы претендуете с обычным для вас высокомерием, не достигают ничего [другого], как этой же самой цели. Но я бы сразу не согласился с тем, что есть только четыре источника добродетели и только четыре аффекта, о чем будет сказано в другое время; теперь [это] не важно. Благоразумие, рассудительность (скажу же об этой ясной вещи очень кратко) [состоит в том], чтобы уметь предвидеть выгодное для себя и избегать неблагоприятного. Поэтому Энний тонко замечает: „Тщетна мудрость того мудреца, который не может быть полезен себе самому41118. Умеренность — в том, чтобы воздерживаться от какой-либо одной радости, с тем чтобы наслаждаться многими и ббльшими. Но, чтобы быть понятпее, приведу пример от противного: о Марке Антонии пишут, что он, даже собираясь вступить в битву, не мог отказаться от общества Клеопатры, вследствие чего, возможно, был побежден. Ибо она подала пример бегства прочим и до битвы обратила тыл, что является признаком трусости, т. е. стало причиной утраты власти. (2) Справедливость — в том, чтобы снискать себе у людей расположение, благодарность и [приобрести] выгоду. Поэтому вождей, которые, достигнув победы, не раздают воинам добычу, или покидают, или часто карают смертью, как нередко мы видели; чтобы этого не случилось, надлежит соблюдать справедливость. Скромность же (некоторые исключают ее из числа четырех добродетелей) является, насколько лично я понимаю, не чем иным, как средством как-то снискать авторитет и расположение у людей тем, что нет нелепости в голосе, лице, жестах, походке, одежде.
  2. (1) Перед вами истинное и краткое определение добродетелей. Среди них наслаждение будет подобно не блуднице среди матрон, как болтает злоречивый род людей — стоики, а госпоже среди служанок; одной она приказывает поспешить, другой возвратиться, третьей остаться, четвертой ожидать, восседая сама без дела и пользуясь их услугами 11И.
  3. (1) Итак, у тебя нет оснований упрекать нас в том, что мы соединили два вопроса: [а именно], что любят бесчестное и [любят] как раз больше из-за того, что оно бесчестное. Называй бесчестное как угодно, между тем как не подлежит сомнению, что само название к делу никак не относится, как яснее я покажу в дальнейшем. Ты привел много примеров, вступать в рукопашную схватку с ними всеми мне нет смысла. Нужно раз и навсегда иметь в виду следующее: что бы ни совершили те, которых ты перечислил, они совершили это ради одного наслаждения, то, что даже ты не можешь отрицать. Чтобы заложить основу этого дела, [скажу], что ничего так не выделено роду живых существ природой, как [способность] сохранять себя, [свою] жизнь и тело и уклоняться от того, что может принести вред. Так вот, что более сохраняет жизнь, чем наслаждение, как-то: от вкусовых ощущений, зрения, слуха, обоняния, осязания, без чего мы не можем жить? Без добродетели можем? Так что если кто-то будет суров и несправедлив но отношению к какому-либо из чувств 120, то он будет действовать вопреки природе и вопреки своей пользе.

  1. (1) Поскольку же иной раз наслаждение является приятным, вопреки обычаю, у тебя нет основа- ний ни винить это, ни удивляться, так как ничто не наслаждает более, нежели разнообразие и редкость. Разнообразие: к примеру, [можно] то сидеть, то стоять, то ходить, то лежать, то бегать и упражнять члены все новыми и новыми движениями, ни одно из которых мы ие можем выносить долго. Равно и в пище, нам требуется то сладкое, то кислое, то жидкое, то сухое, как у Плавта, „то говядины, то каперсов"ш. То же и в прочих вещах. Редкость [же] имеет такую силу, что мы пойдем скорее смотреть на урода, чем на нормального; па смерть осужденного, чем на религиозную службу; на фокусы, чем на свадьбу. Почему так? Потому, что второе случается ежедневно и оно как бы под рукой и им мы можем воспользоваться по своей воле; первого, если мы как можно раньше не используем представившийся случай, пожалуй, и не будет возможности увидеть позже.
  2. (1) Как же так, скажешь ты, если тебя так услаждает разнообразие и редкость, более того, если ты все измеряешь наслаждением и все делаешь для себя, а не ради другого, неужели ты соблазнишь жену, сестру или дочь другого человека, даже если он будет тебе другом или близким человеком? — Если не смогу иначе, то сделаю это. Я ведь не хочу разрушаться, чахнуть и, возможно, даже умереть от вожделения. Но ты другое можешь, заметишь ты, если заставишь себя по крайней мере воздержаться от всякой связи. Я мог бы при желании только раз в день принимать пищу, мог бы удовлетвориться очень скудным сном, мог бы отрастить волосы и бороду. Но это стоикам свойственно, не мне. В самом деле, если ты тщательнее расследуешь, что я могу, то найдешь, что я могу себя самого даже убить. Нет разницы, от любви ли я погибну или от меча. Спрашивается: если женщина нравится мне, а я ей, зачем ты, словно третий лишний, будешь пытаться нас разъединить? Разделяй несогласных и дерущихся, а не дружных и доставляющих друг другу приятное.

  1. (1) А как же насчет того, что ты совершаешь прелюбодеяние? — ненавистный, право же, голосі Если мы хотим учитывать природу, то почему нападаем на прелюбодеев? Вообще нет никакой разницы, любит ли женщина мужа или поклонника. В самом деле, устрани различие, [которое идет] от нелепого слова «супружество», [и] ты сделал тождественпым прелюбодеяние и супружество. Ибо что иное есть супружество, либо брачный союз, либо брак, если не то, что женщина или соединяется с мужчиной, или посредством мужа становится матерью? И то и другое женщине может предоставить также другой, не муж. А муж, что другое означает, нежели мужчина? Или прелюбодей ие мужчина? Смотри, как бы он случайно не был более мужчина, чем сам муж.

XXXIX. (1) Впрочем, если было бы угодно жить но платоновскому законут, то прекрасные жешцииы принадлежали бы не каким-то частным [лицам], я готов сказать, тиранам, но государству, т. е. самому народу, и было бы позволено без разбора наслаждаться нам их и им нашей благосклонностью. В результате было бы одно сообщество, одно государство, одно супружество и словно бы один дом и одна семья. Ведь кто захотел бы на меня разгневаться за то, что застал меня в объятьях своей сестры или дочери, когда знал бы, что она будет супругой как моей, так и всего народа? Впрочем, никто не мог бы объявить своей как жену, так сестру и дочь. Никто никогда не разгневался бы на меня, обнимающего его сестру или дочь, даже девушку, поскольку ему было бы дано такое же право на дочерей и сестер других людей и поскольку в высшей степени справедливо, чтобы первинки девственности принадлежали тому, кто сначала снискал себе благосклонность девушки и с ее согласия получил этот дар. О если бы мы предпочли повиноваться этому закону Платона, нежели закону Юлия! 123
XL. (1) Почему я говорю [закону] Платона? Вернее, [вакону] природы. Тот Юлиев закон записан, этот врожден, тот мы изучили, приняли, прочитали, этот из природы восприняли, впитали, воспроизвели; по тому обученные, по этому создапные [от природы]; по тому наставленные, этим пропитанные: наконец, тот гражданский, этот естественный. Этот естественный закон сохраняют многие народы, на мой взгляд мудрые.

XLI. (1) Если бы и мы хранили его, то не вспыхи- иали бы, как видим, многочисленные войны. По крайней море, если бы Менелай пылающему страстью Парису предоставил бы на один лишь месяц свою Елену, не говорю по людской доброте, но по царской щедрости, то Парис не был бы побужден к похищению, не погибло бы столько светочей Греции и Трои и не была бы разрушена помимо того сама Троя. Сколь мало, Мене- лай, та щедрость разорила бы твой дом? Никакое благодеяние не стоило бы меньше. (Да почему я должен стыдиться, раз говорю истину?) Пусть тысяча человек получит [его], ничто от этого не пропадет. Но ты пребывал в заблуждении, как и прочие; ты не хотел сделать свое частное владение общественным, так как не было никакого примера. Магистр Платон еще не свалился с неба. Все же, может быть, если бы Парис [у тебя Елену] попросил на один лишь месяц или даже больше, ты бы уступил [ему ее]. Так, клянусь Гераклом, я думаю; я внаю тебя, знаю [твой] дом, внаю щедрость твоего рода. И поскольку она была похищена, ты честно и мужественно, с оружием, потребовал ее назад, и у Париса, который не захотел разделить с тобой то, чего вполне хватило бы вам обоим, отнял все.

XLII. (1) Если дела обстоят так, что мужья преследуют прелюбодеев, скажешь ты, разве не удержит тебя страх перед наказанием или вражда мужей? Соглашаюсь и потому проявлю равным образом благоразумие и сдержанность и не допущу, чтобы я подвергся риску утратить верное и несомненное ради неопределенного и неизвестного, как [это] хорошо поняла деревенская мышь у Эзопа и Горацияш, которая, познав опасность, предпочла сельскую жизнь городской, подобно тому как и делают также и в прочих вещах те, кто обладает некоторым благоразумием. Я не буду наедаться до отвала, так чтобы получить несварение желудка, или не буду перегружаться вином, так чтобы не быть в состоянии двигаться, когда надо делать дела, откуда пошло имя мотов, которые возвращаются полумертвые с трапезы, словно из сражения, не на своих ногах, а на чужих руках т. И Эпикур заслуженно хвалил умеренпость, с помощью которой мы испытываем от еды более сильное чувство наслаждения, и он же сказал, что наилучшая приправа для еды — голод, для питья — жажда 12е. Но не всегда мы можем избегнуть опасности, [скажешь ты], поскольку иной раз прелюбодеев уличают.—Почему ты не советуешь того же остальным людям? Полководцу не набирать войска, чтобы не потерпеть поражения в войне? Мореплавателю — не выходить в море, чтобы но потерпеть кораблекрушения? Даже вам самим, которые ради стремления к достоинству, славе и, если вы правду говорите, к высокой нравственности подвергаете себя многим смертельным опасностям, так что гораздо больше [людей] погибло из-за этих вещей, о которых я упомянул, чем из-за наслаждения? Это явствует как из вашего признания, когда вы говорите, что многие из-за добродетелей сделались несчастными, так и из [исторических] свидетельств. В самом деле, если римляне предпринимали столько войн из-за высокой нравственности, смотри, сколько несчастий [бедствий] она вызвала, добродетель. (3) А если кто-то, застигнутый в прелюбодеянии врасплох, карается смертью или другим наказанием? — Он несет наказание за неблагоразумие, а не за блуд, подобно тому как иной раз полководец попадает в плен по неблагоразумию и мореплаватель разбивается о скалу. Я их не оправдываю, напротив, скорее обвиняю в глупости. Но одно — погибнуть из-за глупости, другое — обвинить прелюбодея. Наконец, в приобретении прочих наслаждений, описанных мной, не следует страшиться тех опасностей, которые ты показываешь; не следует их страшиться также и в отношениях с женщинами. за исключением тех. кто окружен валом и рвом, чтобы нельзя было к ним так легко подойти, и в конце концов более расчетливые находят бесконечное число других. (4) Замечаю, что долго говорю не по делу. К чему, в самом деле, спорить об опасности, которая является доводом в нашу пользу? Ведь каждый, кто подвергает себя опасности, должен быть осужден не вами, кто следует добродетели, а нами, преследующими пользу. Разъясним [это] тебе обстоятельнее. Ты скажешь: Но наслаждение очень часто является причиной бед. Из-за него ведь мы часто заболеваем, из-за него не можем поправиться, из-за него можем даже умереть. (5) — Ты заблуждаешься, поверь мне, заблуждаешься. Больному лихорадкой вредит не наслаждение, котороо ощущается, например, при питье холодной воды, но качество воды, которая и без лихорадки принесла бы вред. Действительно, я помню, что пил [иногда] без всякого наслаждения, ибо, случается иной раз, вода невкусная, и что сладчайшая вода, выпитая и для утоления [жажды], и с большим удовольствием, вопреки предписанию врача при жаре лихорадки послужила к спасению. Поэто- му ничего нельзя вменить в вину сладости воды. Выходит, любое наслаждение — благое.
XLIII. (1) Навряд ли в конце концов для меня [эти соображения] будут важны, и пока я буду следовать наслаждению, я решительно не оглянусь на другое, так что не убоюсь даже жриц и благочестивых женщин, которых и сам Овидий не посмел запятпать словом, когда он наставлял в том, как завоевать также замужних женщин. Ибо он говорит:
Удалитесь, топкие повязки, энак стыдливости,
И ты, длинная оборка, скрывающая ноги почти до пят |27.
Но меня не интересует, почему он [так] сказал, хотя мне думается, он сказал иначе, чем думал. (2) Я же (смотри, с какой свободой и вольностью отвечаю) так считаю: тот, кто первым изобрел [институт] благочестивых дев, ввел в обществе обычай отвратительный и достойный изгнания на край света, пусть и прилагают они [к нему] имя религии, которая является скорее суеверием, пусть и называют этих дев жрицами и благочестивыми, пусть и приводят в оправдание этого деяния авторитет Пифагора, чья дочь, по свидетельству Тимея, стояла во главе сонма дев, и пусть достойны восхищения за [свое] целомудрие пять дочерей Диодора Сокра- тика 12\ как сообщил в „Истории" Филои, учитель Кар- неада. Скажу, однако, то, что думаю: больше заслуг перед родом человеческим у распутниц и публичных женщин, чем у благочестивых и воздержных девственниц.

XLIV. (1) Суеверие, о котором я говорю, как случается во многих вещах, ведет [свое] происхождение от нас, а не от женщин. Они бы этого никогда не сделали, ибо во многом мудрее мужчин, чего нам следует стыдиться, и лучше судят. Сами они всегда это отвергали, и действительно, это делается по отношению к ним несправедливо. Полагаю, что были некие старцы, у которых кровь не была уже такой живой и слабые силы в теле валеде- нели, или были другие [люди], холодные по природе, или, что ближе всего к истине, [люди] бедные либо алчные, которые, поскольку не могли или не хотели дать приданого, измыслили этот призрак [бесплотность] и выдумали некую богиню, которая стояла во главе дев; одни Минерву или Диану, наши Весту,а9. Насколько лучше бы руководили Венера и Купидон! Догадываюсь, что этот обычай изобретен не нашими предками, но заимствован из чужеземных обрядов. Мы ведь охотно перенимаем те обычаи, которые служат нашим выгодам, так что справедливо можно повторить известное высказывание Теренция:
Что зпачит жадпость!130

XLV. (1) А потому мне, словно защитнику женщин, не старух, впрочем, а молодого возраста, хочется выбранить [отчптать] и осудить наших предков (ибо не всё они делали безупречно). Но сделаю я это не как адвокат, а как бы одпа из них, которая против воли посвящается в жрицы и в Платоновом сенате, где присутствуют мужчины и женщины, говорит так: „В чем смысл, отцы сенаторы, столь тяжкой в отношении нас, несчастнейших девушек, суровости, что вы вынуждаете нас влачить жизнь вопреки природе всех живых существ и даже самих богов? Нет в делах человеческих пытки более непереносимой, чем девственность. О, если бы природа позволила, чтобы вы испытали [на себе] полгода, оставшись здоровыми и невредимыми, сколь тяжело это! Теперь поверьте нам в силу вашей снисходительности. И более того, вопросите этих приписанных [к сенату] матерей и ваших жен, помнят ли они, как должно быть, свою девственпость. (2) Я от имени всех девушек и [как] знающая их волю, прошу и требую: что угодно другое предпишите, наложите, умножьте, и мы повинуемся. [Все] легко будет, легко — землю копать, легко — по морю носиться, переносить военную службу. Любой труд, любая опасность, любая битва за ничто почтутся. Мы должпы оберегать девственность, имея глаза, уши, прочие чувства, в покое, в бездействии, в самом молчании, наконец, и в уединении; дни и ночи душой и телом мы выносим мучения. (3) Добавь, что если однажды мы поддаемся соблазну, то всякое усилие, и прошлое и будущее, тщетно, хотя я, жалкая, не могу говорить о будущем без трепета и страха; такое ужасное и достойное проклятия наказапие нам, несчастным, угрожает! О тяжкое положение [женского] пола! Мужья безнаказанно имеют наложниц; жепам, даже обиженным и угнетенным, не позволено иметь поклонника. Мужья могут пренебрегать женами, бедные жены не могут отвергать мужей. (4) И справедливо, даже слишком справедливо то, что, как я слышала, часто говорится со слезами среди женщин:
Воронов мненье щадит, голубок оно наказует 131#
Однако, как бы то пи было, это можно терпеть. Ведь и та, кто страдает из-за наложницы, получает иногда супружеские радости; и та, которую отвергают, видит в будущем для себя новый брак. [Но] вот чего не следует терпеть, вот что плачевно, вот что превосходит всякую жестокость: нас вынуждаете к девственности, мужчин - к браку. (5) Почему, в самом деле, вы приказываете, чтобы тот, кто жил до старости в безбрачии, не был защищен даже уважением к сединам от того, чтобы его деньги не передавались в государственную казну, а если бы он осмеливался вследствие этого жаловаться1 па что-либо, то платил бы двойной штраф с прибавлением [для него] законных оснований: точно так же, как природа предписывает вам закон рождения, так она предписывает вам и закон произведения на свет [потомства], и родители, кормя вас, связали вас долгом, если есть [у вас] совесть, кормления потомков? Идите теперь и оплачивайте обязательный денежный взнос на пользу потомству. Почему, спрашивается, отцы сенаторы, этот святой обычай не перенести на женщин? Разве случайно — только одни вы, мужчины, люди? Мы, так же как и мужчины, способны к произведению на свет смертных людей. Разве вы не видите, мудрейшие мужи, если бы все были такими, как я, сколь великое несчастье произошло бы с человеческим родом? Надо думать, кончился бы род людской. (6) И вы не должны предоставлять самой богине то, чего она не требует; поистине что менее сообразно: в то время как сама богиня всегда пылает, ее жрицы всегда мерзнут? Вы хотите постоянно сохранять почитание и культ богини? Избирайте замужних жриц, особенно тех, чьи мужья жрецы! Не наносите им оскорблений, словно они не достойны совершать священные обряды Весте; и это тем легче [сделать], что мы охотно предоставляем им эту честь. (7) И если вас волнует почитание богов и [их] величие, во имя богов и людей посмотрите на самих богов. Вы увидите, что все наполнено брачными радостями: Юпитера с Юноной, Нептуна с Салакией, Плутона с Прозерпиной, Вакха с Ариадной, Геракла с Гебой, Вулкана с Венерой. Молчу, что Юпптер, насколько это [было] в его власти, не терпел, чтобы были девственницы. Одна Минерва называется девой, но и ее другие боги пристроили к Вулкану. Эта надменная и разборчивая [особа], поскольку была дочерью Юпитера, отвергла его, тем более кузнеца, да и хромого, и в негодовании, словно никто из богов недостоин такой супруги, упорно сохраняла девственность. (8) Но поистине что более справедливое могли бы устанавливать и вершить боги, равно и люди, как не чинить препятствий той, кто хочет быть девой, [и] не принуждать ту, кто не хочет. Ничто ие делается справедливо, если недобровольно. Но вы скажете: никто не захочет быть девой. Следовательно, вы узнаете, сколь велико то зло, которого все избегают; и я клянусь Кастором 132, считаю, что никто не захочет быть девой! И потому, как я сказала, выбирайте замужних, и вы [тем самым] сделаете одолжение и тем и другим — и девушкам и матронам, что важно как для вашего душевного спокойствия, так и для величия богини. (9) Вы не будете вечно обеспокоены тем, как бы жрицы не впали в грех. Ведь я наконец скажу, хоть и стыжусь говорить: воздержание легче для мужчин, чем для женщин, как подтвердил свыше вдохновенный и возвещающий истину Тиресий133. Если же более сильный пол не в состоянии сохранять воздержание — призываю в свидетели вашу совесть,— то подумайте, как может быть в состоянии [ее сохранять] более слабый пол? И чтобы не казалось, что я сужу относительно вас необдуманно [легкомысленно], вы сами выскажете, что думаете о себе. Оттого что никакие мужи, разве лишь израненные или обессиленные каким-либо напитком, не принуждены терпеть это состояние. Не знаю, каким словом назвать их. Ведь как злое дело вы против нас придумали, так и слово нашли: только мы называемся девственницами, словно мужчины не могут и не должны жить в девстве. (10) Ив чем мы согрешили против вас, о родители, отцы, говорю, вы, которые по отношению к детям так снисходительпы? Что за позор такой совершили? За какое преступление заслужили это наказание? Подобных наказаний мы испытали и претерпели более чем достаточно дома, чего с мужчинами не случается. Теперь настает время расцвести, словно в какой-то вес- не жизненного возраста, и принести плоды. Неужели вас удерживает страх выплаты приданого? Мы довольствуемся малым. Мы приданого не требуем, супруг всем будет. Счастливы те женщины Сикки (каковой город находится в Африке), счастливы те, которые по древпе- му обычаю, если не пмеют состояппя, удаляются не в храм Вссты, чтобы страдать от воздержания, но в святилище Венеры готовят себе приданое134. Вы же, [отцы сенаторы], позвольте или заработать его, это приданое, или пайти мужа без придапого, только пусть пас ие понуждают быть девственницами. (И) А не то молю вас всех, матери; молю вас [всех], кто пазван жеищинамп; к вам взываю, несчастнейшие девы, для которых [сейчас] речь идет больше, чем о жизни; сбегайтесь, сбегайтесь и, хватая самих мужчин за руки и [обнимая] за шею, кричите, или просите, или силу применяйте! Поверьте мпо: нпкто нам пе воспрепятствует, никто не отразит нас; вся молодежь, а опа наиболее сильная, окажет помощь против этих старцев. И так долго будем упорствовать и сражаться, пока не будет уничтожен позорный закон. Уверяю вас, обещаю вам, что мы выйдем, и притом вскоре, победительницами из этого сражения44. (12) А потому, если где-то дева весталка, не та, которая отвергла жреческий сан, но та, которую уличили в преступпой связи, воспользовалась бы этими доводами, кто в копце концов не припял бы ее оправдания. Право, если бы я был ее защитпиком (а я был бы им наверняка), я защищал бы ее с помощью такой речи. А если я был бы судьей в этом деле, то я пе только освободил бы девушку, но осудил бы саму Весту и обратил бы огонь па нее п ее храмы. И вы [еще] сомневались, что я осмелюсь говорить о священных девах! Не хочу говорить пичего более оскорбительного против людей, которые почитают женщин-жрпц. Сказал бы только одно: кто их одобряет — либо безумцы, либо бедняки, либо скупцы.
XLVI. (1) Не отрицаю, что у слушающего может возникнуть тайная мысль: ты не избежишь между тем глаз, ушей, мнения общества. Я же [для того], чтобы закрыть все пути противникам, так буду себя вести, что в случае, если что-то будет противоречить общепринятому мнению или если я буду подозревать, что расположению людей [ко мпе] могло что-то повредить, самым тщательным образом уклонюсь от этого — не потому, что те вещи, от которых я уклоняюсь, дурны, но потому, что важнее, чтобы ты был любим народом. Многое должно делать с полным правом, но в одном месте это позволено делать, в другом нельзя. (2) То же, что не является общепринятым, делать запрещается; например, у нас публично завтракать или обедать, публично заботиться о чистоте тела, публично совершать таинство брака (подобной стыдливости иные стоики не испытывают ибо они бесстыдны не только на словах, ио также на деле). 11 напротив, на похоронах близких мы рыдаем, бьем себя в грудь и лицо, рвем волосы, раздираем одежды; эти вещи, хотя и заслуживают порицания по причине их бесполезности, однако их не только ие следует бранить, но даже надо подражать им. Ибо не подобает сражаться с народом, как обычно делают стоики, но нужно повиноваться ему, словно стремительному потоку. Если ты не допустишь по отношению к ному несправедливости и обиды, ты сделаешь уже достаточно.
XLVII. (1) В остальном же со мной заодно, ибо веб определяют наслаждением ие только те, кто обрабатывает поля и кого по праву хвалит Вергилий, по и то, кто населяет город, старые, малые, греки, варвары, имея наставником и руководителем не какого-нибудь Эпикура, или Метродора135, илп Аристиппа, но самое природу; и прекрасно [говориті Лукреций: „И влечет сама богиня — наслаждение — вождь жизни"13в. В самом деле, кто печется о честном, как ты [сам] признаешь, или, как мне кажется, помышляет о пем? Пусть назовут меня лжецом, если кто-то мог допыне объяснить в достаточной степепи, что, собственно, представляет из себя добродетель и в чем ее долг. Это доказывают очень изворотливые, извилистые и чрезвычайно запутанные исследования философов, утверждающих относительно обязанностей различное. (2) Как же может быть она [добродетель] легкой для понимания людьми необразованными? А о наслаждении знают даже сами дети. Что л говорю о людях? Боги, сами боги ие только пе осуждают того, что вы, строгие цензоры, осуждаете в нас, по даже часто предаются ему. Я мог бы перечислить любовные связи, кровосмешения, прелюбодеяния, то, что ньт более всего браните, не только разных богов, по прежде всего Юпитера, если можно было бы пере- числить. Где те [среди богов], кто порицает пляски, пиры, игры? Но Катон, отвечающий из [самого] существа философии, называет их баснями. Ладно, пусть будут басни! Видишь, насколько я уступаю тебе! Но почему, с другой стороны, поэты, величайшие из людей, приписывали это богам? В одном из двух ты должен уступить: пли в том, что поэты говорили относительно богов истину, или что сами они были такими, какими хотели, чтобы были те. Это дело не имеет никакого среднего решения. (3). Ведь никто не считает для себя недостойным и низким то, что, на его взгляд, подобает богам. Или, по крайней мере, кто дерзнул бы, не скажу, ставить себя выше поэтов — Гомера, Пинда- ра, Овидия, по сравниваться с ними и порицать их суждения и жизнь? Иди теперь и скажи, что природа гневается на невежественную толпу, когда видишь, что поэты — вожди остальных [людей], деятельны в наслаждении или, вернее, напосят богам оскорбление, не вызывая их гнева? Есть ли что иное природа, нежели боги? Или ты боишься ее, а их не боишься? Раз это так, [как я говорю], неужели не очевидно, что все писатели, за исключением немногих философов, согласно одобряли наслаждение? И потому опи превознесли столь высокой похвалой первый век, потому называли его золотым, потому передали потомкам, что в нем люди жили вместе с богами, что был этот век лишен тягот и полон наслаждений. Все народы и племена — каждый в отдельности и все вместе — одобрили их мнение, в нем они остаются и навеки останутся.
XLVIII. (1) Право же, если бы этот спор о достоинстве был вынесен на голосование народа, т. е. мира (ибо это дело мировое), и решалось бы, кому из двух школ отдать первенство в мудрости, эпикурейцам пли стоикам, то, думаю, на нашей стороне было бы такое единодушие, что вы, [стоики], пожалуй, не [просто] получили бы отказ, но были бы заклеймены высшим бесчестием. Не говорю об опасности для жизни, которой вы подверглись бы со стороны такого множества противников. Поистине — во имя богов и людей — эачем нужны воздержание [отречение], умеренность, сдержан- пость, если не постольку, поскольку они относятся к чему-нибудь полезному? В противном случав это вещь прискорбная, мерзкая и почти всегда болезненная, чело- нечесним телам неприятная, ушам ненавистная, вещь, вообще достойная быть с шумом и свистом изгнанной всеми государствами в безлюдные места, и притом на самый край пустыни.
XLIX. (1) Но что я делаю? Не подумать ли мне о том, что я обременяю ваши уши возможными доводами, которые нахожу? „В очевидном деле,— как справедливо говорит Квинтилиан,— приводить доводы столь же глупо, как выносить свечу на яснейшее солнце41 ш. Пусть будет достаточно того, что я сказал в защиту нашей стороны. Теперь посмотрим в свой черед, Катон, на твою [защиту], из твоего объяснения наша сторона извлечет еще мпого в свою поддержку».
КНИГА ВТОРАЯ
Начинается вторая [книга], в которой показано, что добродетель философов не является даже благом.
(1) Среди всех достоинств речи, которые почти бесчисленны, изобилие, называемое греками викоpi'av , на мой взгляд, наиболее превосходно. Именно оно главным образом делает предмет ясным и совершенно очевидным, именно оно царит в доказательствах и опровержениях, оно проникает незаметно в души людей, оно показывает все красоты, все блестки, все богатство речи. Опо увлекает слушателя, оно возвращает назад увлеченного, именно оно как бы удерживает около себя прочие достоинства речи. Но будем помнить, что в большинстве случаев дела обстоят так: что чем оно важнее, тем не только труднее, но и опаснее. Посмотри в самом деле, как немало тех, кто, восхищаясь у некоторых славнейших авторов тем изобилием, о котором я говорю, и желая им подражать, впадают в какое-то отвратительное многословие. (2) Ибо ведь у них такое навязывание доказательств, такой переизбыток примеров, такое повторение того же самого, такой извив речи, захватывающей все, что попадается [на пути], наподобие виноградной лозы, что не знаю, бесполезнее ли [это] или недостойнее. Ведь такая ретцgt;, неумеренная и извилистая, трудно запоминается и в тягость ушам слушающих, которые прежде всего надо оберегать от отвращения. К этому присоединяется [еще и то], что при высшем изобилии необходим предельно тща- тельный порядок \ Ибо, как говорится в известной поговорке: беспорядок спутник множества. До какой степени губителен беспорядок, ясно хотя бы из военного дела: приведенные в замешательство войска становятся помехой даже для самих себя, так что тем, кто сражается чуть ли не между собой, невозможно победить противника. (3) Таким образом, перед тем, кто желает считаться говорящим изобильно, обязательно встают две главные трудпости: одна — чтобы говорить только полезное, чтобы не вести в сражение вместе с воинами служителей при обозе, маркитантов и поваров; другая — чтобы разместить все на своем месте: здесь принципов, там всадников, далее копейщиков, затем пращников, потом стрелков и выстроить в боевом порядке войско в соответствии с местом, временем, положепием противника, что в полководческом искусстве наиболее похвально. (4) К чему эти речи, начатые издалека? Разумеется, чтобы объявить, что я хочу добиться того похвального изобилия. (А почему буду добиваться? Потому, что позорно отчаиваться в том, чего можешь достичь.) Но так, однако, добиваться, чтобы не впасть в порок многословия, чего надо бояться всегда, а особенно сейчас. Ибо каков и будет ли предел, если бы я захотел изложить то, что говорится в защиту этого предмета, и посчитал необходимым ответить на то, что можно выставить против? Когда я энаю, что об этом написаны почти бесчисленные книги и что «тяжба все еще не решена» 2, как говорит Гораций. Превосходнее этой темы нет ничего во всей философии, разномыслие среди философов относительно ее одной породило столь различные школы: с одной стороны, академиков, с другой — стоиков, затем перипатетиков, далее киренаиков3, нако- пец, многие другие направления, которые словно реки, вытекавшие с Апеннин и обратившиеся в разные сторо- пы. Так, Цицерон говорит на одном очень крупном судебном процессе: «Не столь изобилие, сколь меру в речи я должен стараться приобрести» \ Поэтому я считаю необходимым так действовать, чтобы не опустить тех вещей, которые относятся, смею думать, к показу и разъяснению дела, и [вместе с тем] не уклониться от краткости, всегда приятной слушателям. (5) А если кому покажется, что не сказано то, что могло быть сказано [на этот счет], мое суждение таково: я касаюсь тех вещей, которые кажутся наиболее необходимыми, прочие вещи но столько опускаю, сколько оставляю оценке людей как подчиненные тем более важным. Как обычно делают те, кто выплачивает крупные суммы денег,— они их не отсчитывают, а взвешивают — и [как] те, кто имеет многочисленные стада скота,— они не включают в их число поголовье ягнят, считая достаточным иметь точное число взрослых [овец], а молодняк включая вместе с матерями. Поэтому я хочу побудить особенно тех, кто будет читать эту книгу, чтобы они попытались исследовать, можно ли будет привести из общих, важных и подобных [суждений данные] для подтверждения того, что я, видимо, не объяснил, и попытались прибавить частное к общему, менее значительное к важному, подобное к подобному, и чтобы они представили себе, что того, что можно сказать, всюду имеется больше, чем того, что сказано, и что всегда было достаточным так говорить, чтобы благоразумный судья из услышанного мог установить, чему, на его взгляд, должно следовать, и что слушают охотнее того оратора, который говорит короче, чем [это] выдержит терпение слушателей. (6) Итак, скорее приятным, чем достойным порицания, должно быть мое дело, по крайней мере, для тех, во имя уважения и почтения к которым я говорил кратко. Что же относится к порядку, то я не менее потрудился правильно расположить найденные вещи, чем найти их в изобилии, так как сам порядок является наилучшим учителем нахождения и изобилия. Если мы тщательно не изложим этого, обычно даже более опасно. Ведь льющееся через край выслушивается с чувством досады, неупорядоченное не воспринимается, даже напротив, оно для самого себя становится, как я сказал, помехой. Точно так же, как больше ошибается полководец, который, но умея выстроить войско, ведет в бой воинов всех вперемешку [смешанных] и устремляющихся кому куда угодно, чем даже тот, кто размещает среди военных отрядов все отбросы [сброд?] лагерей. Если я и не вполне мог избежать этих двух пороков, которых хотел избежать, пусть припишут это частично моей неопытности, частично трудности вопроса. Так как даже сам Ганпибал, иоликий карфагенский военачальник5, переходя непривычные [для него] Альпы, не мог избежать из-за трудностей местности потери значительной части воинов и большей части слонов и даже одного глаза. Теперь возвратимся к установленному порядку и к речи Веджо.

I. (1) Уже вначале, когда ты превозносил почтительнейшей похвалой добродетель, которая является твоим богатством, и перечислял и римлян и греков, скажи на милость, кого ты более всех хвалил и кем восхищался? Несомненно, [восхищался] теми, кто лучше всего сражался за добродетель. Кто же они? Конечно, те, которые более всего заботились о родине, как ты и сам, кажется, отметил, перечисляя только имевших заслуги перед государством. С другой стороны, из всех, кого ты назвал поименно или в общем, кто более всего заботился о родине? Очевидно, больше, Брут, чем Попликола, Деций, чем Тор- кват, Регул, чем Манлий Ибо сильнее и с большим пылом проявили себя первые, чем [их] товарищи, и потому они в большем почете. Следовательно, если мы [по]говорим непосредственно о тех великих, в [оценке] которых заключена суть всего спора, то не будет после этого необходимости говорить о менее значительных [лицах]. (2) Итак, давайте поговорим сначала о мужестве, затем, если потребует дело, и о других добродетелях. Ведь в мужестве, очевидно, есть более широкое поле для проявления добродетели и своего рода признанное упражнение против наслаждений. В нем, как известно, упражпяли себя наряду с прочими и те, о которых мы упоминали. Их, как я сказал, ты превозносишь до небес, я же, клянусь, не вижу причины, почему мы говорим, что они действовали во благо и стали добрым примером. За то, что я не избегаю трудностей, не избегаю жертв, опасностей, за то, что смерти, наконец, не избегаю, какую же награду или какую цель ты мне предлагаешь? Ты отвечаешь: нерушимость, достоинство, процветание родины! Это, стало быть, ты считаешь благом? Этой наградой вознаграждаешь меня? Из-за падежды на это побуждаешь идти на смерть? А если я пе повинуюсь, ты и подумаешь, и скажешь, что я совершил преступление перед государством? (3) Посмотри, как велика эта твоя ошибка, если должно назвать ее скорей ошибкой, а не коварством: ты выставляешь славные и блестящие имена наград — спасения, свободы, величия — и затем не выдаешь их мне. Но я ведь, умирая, не только не получаю этого обещанного, но даже теряю то, что имел. Что, в самом деле, оставляет себе тот, кто обрек себя на смерть? — Разве смерть тех людей, скажешь ты, не помогла родине? И еще: разве спасение родины не является благом? Я пе признаю этого, если ты не разъяснишь.— Очевидно, государство, освобожденное от опасности, наслаждается миром, свободой, спокойствием и изобилием [заметишь ты?]—Хорошо, ты говоришь верно, и я с тобой согласен. Вот почему так проповедуют и возносят к звездам добродетель: она добывает то, из чего более всего состоит паслаждеиие. (4) Но те именно сами мужественно поступили, родина же [благодаря этому] была спасена и достигла величия [блеска].—Разве те, кто содействовал спасению и величию родины, именно они единственные, ие исключаются из этих благ? О, вы, глупые Кодры, Курции, Деции, Регулы и прочие храбрейшие мужи, вы только того и достигли вашей божественной добродетелью, что приняли смерть и лишили себя обманным путем того, что служит наградой за мужество п труды. Вы поистине подобны змеям: те, когда рождают, дают детям свет, себя же лишают света, гораздо лучше было бы для пих не рождать [вовсе]. Так и вы добровольно стремитесь к смерти, чтобы не погибли другие, в особенности те, которые в свой черед были так к вам настроены, что даже не считали для себя должным ради вашего достоинства претерпеть трудности. (5) Я пе могу в достаточной степени понять, почему кто-то хочет умереть за родину. Ты умираешь, так как не желаешь, чтобы погибла родина, словно для тебя, кто погибает, ие погибает и родина. Ведь как лишенному зрения самый свет — потемки, так и для того, кто, умирая, угасает, все угасает вместе с пим. Ты боишься потерять родину, как будто мы можем жить только там, где родились? Иногда [вообще] полезнее провести жлзнь за пределами родного края, что часто делали многие даже весьма ученые люди, например, чтобы ие говорить о других, как раз основатели старой стоической школы Зеноп, Клеанф, Хрисипп. Поэтому продол жает жить известнейшее изречение: «Где хорошо, там и отечество» 7. Но это не будет, скажешь ты, настоящая родина. И потому многие предпочли умереть за настоящую, чем жить на ненастоящей; например, известный мудрейший муж предпочел бессмертию свою Итаку, словно маленькое гнездо, сжатое в острых скалах8. Допустим, что эти вещи были истинными, каковыми они на самом деле не являются; оставим примеры в нашу пользу, которых к тому же очень много. Обратимся к разуму. В самом деле, что, на твой взгляд! называется
5 Лоренцо Валла

„родиной"? Очевидно, город и государство, т. е. люди. Что из них предпочтительнее? Конечно, люди. Ибо город без граждан не более желанная вещь, чем труп. Далее, кто среди самих людей наиболее дорогие? Несомненно, родители, дети, супруги, братья и затем постепенно остальные. Если же за тех, которых я только что назвал, никакое человеческое соображение не заставляет меня принять смерть, неужели я должен буду умирать за других и предпочесть своему спасению спасение другого человека? (7) Но лучше, говоришь ты, благо многих, чем одного. Полагаю так. За 10 варваров я должен буду умереть? Я также предпочел бы спасти от смерти десять, чем одного, и если бы сделал по-другому в том случае, когда все лица были бы равны, то совершил бы ошибку. Но я скорее должен спасти себя, чем сто тысяч [други/]; для меня самого моя жизнь — большее благо, чем жизнь всех других людей. Ведь никто не обязан умирать за одного или за другого гражданина, следовательно, и не за третьего, если сюда добавить, и не за четвертого, и не за пятого и так до бесконечности. Когда же будет иметь силу то почетное — умереть за граждан? Равно и напротив, вообрази, что государство состоит из 1000 граждан. Умереть за 1000, скажешь ты, почетно. Но если я отниму [от этого числа] одного? Так же почетно, скажешь ты. „Отниму другого и еще одного14, как говорит Гораций 9, пока не дойду до одного. Из чего ясно, что нет необходимости умирать даже за тысячу. [8] Впрочем, [хотя], как начал я говорить, что можно высказать или измыслить более извращенное [нелепое], чем то, что кто-то тебе более дорог, чем ты сам? Не только в [стремлении] избежать опасностей для жизни, но и в достижении благ судьбы никто, вероятно, не предпочел бы чужое благо своему собственному. Разве предпочел бы я, если бы мне был бы дап выбор, чтобы царем был отец, которого, клянусь, я очень люблю, а не я сам, я предпочел бы себя, не в обиду ему будь сказано, как сделал бы и он сам, предпочел бы и он себя мне, хотя и называет меня своей жизнью.
Ведь то, что говорит Луцилий:
Кроме того, думать прежде всего о пользе родины.
Затем родителей и в третью и в последнюю очередь - о нашей собственной 10 —

имеет скорее обратную силу: на первом месте должны быть наши интересы, на ближайшем — родителей, на последнем—родины, т. е. других [людей]. [9] Как не отдать жизнь за родину, скажешь ты? Если ты сделаешь это добродетельнейшим образом, даже если не достигнешь никакой выгоды, ничто [иное] не может побудить тебя. Но никакой награды [и] не требует для себя добродетель, являясь сама себе наилучшей наградой.— Я никогда не слыхал ничего глупее этого совета [решения]. Что значит, служить самой себе наградой? Я буду действовать мужественно. Почему? Ради добродетели. А что такое добродетель? Действовать мужественно. Это оказывается забавой, а не наставлением, шуткой, а не увещеванием. Я буду поступать мужественно, чтобы поступать мужественно, пойду на смерть, чтобы умереть. И это ли не награда, и это ли не вознаграждение? Разве не признаешь теперь с уверенностью, что добродетель является воображаемой вещью, которая не может обрести никакого результата. (10) Клянусь, что, если бы кто-нибудь в более легких вещах говорил так: „Беги, чтобы бежать, гуляй, чтобы гулять", все бы расхохотались. Что бы ты сделал теперь с тем, кто убеждает в необходимости брать на себя труды, подвергаться опасности и [претерпеть] смерть и все это ставит в награду? Разве хорош полководец, который умеет побуждать воинов к подвигу [так]: „Бодро устремляйтесь в битву, боевые товарищи, храбро сражайтесь! Никакая награда не ждет вас после победы". или: „Сами раны или смерть будут вам наилучшими наградами"? Разве и сам полководец не был бы преступником, если бы так обратился с речью к воинам, и разве те [воины] не были бы ли они достойны той награды, если бы поверили [ему]? Неужели Вергилиев Эней воодушевлял товарищей на мужественное перенесение трудностей по способу тех философов?
О друзья! Нам случалось с бедою и рапьше встречаться! Самое тяжкое все позади: и пашим мученьям Бог положит предел; так отбросьте же страх и духом воспряньте!
Может быть, будет нам впредь об этом сладостно вспомнить. Через превратности, через все испытанья стремимся В «Наций, где мирные пам прибежища рок открывает: Там предначертано вновь воскреснуть троянскому царству. Ныпе крепитесь, друзья, и для счастья себя берегите!»11
П. (1) Подобное доказательство применяют стоики [и] в прочих вещах. Они ведь объявляют, что для любой болезни имеют целительные наставления. Кто-то потерял богатства либо власть или близких или другие подобные вещи? Тут тебе тотчас и стоик раньше всех наготове со своим убитым видом и дает такое утешение несчастному: надо терпеть человеческие несчастья, судьба дает нам свои блага, с тем чтобы мочь [их], словно взятое в долг, потребовать назад, многие подобные вещи случались со многими [людьми], многие переносили их без душевного потрясения, тщетно скорбеть, всем сердцем надо овладеть мужеством. Когда ты это говоришь, стоик, вижу, что у тебя есть желание лечить других, но нет способности. Ибо от ядов исцеляют лишь противоядия. Ты желаешь вырвать скорбь из души человека? Покажи что-то, чему он мог радоваться,— утеху, радость, удовольствие. (2) Добродетель предписывает пе скорбеть, не радоваться. Что иное, стало быть, [предписывает] (если не быть мраморным?), так что предписание стоиков справедливо можно назвать головой Медузы 12, которая обращает смотрящих [на нее] людей в мрамор. О вечно глупая [неразумная] наука стоиков! Если мы можем ие спать и не бодрствовать, мы можем также не скорбеть и не радоваться. В отношении того, что он хочет нас лишить всякой тоски, это правильно, хотя и ие может осуществиться; но он заблуждается в том, что ничего не обещает. Если бы меня призвали утешить несчастного, я бы давал те же самые советы, что стоик, поскольку для меня они так же или даже в большей степени важны. [Я утешал бы, однако], не таким способом, что свойство слабой души разрушаться от невзгод (ведь это вопрос о слове), но так, чтобы он, [человек], не огорчался и чтобы не умножал страдания, губительного и для тела, чтобы не совершал того, что терзало бы печалью друзей, врагов радовало, чтобы никто бесполезную и чрезмерную скорбь не превращал в порок. Затем я буду побуждать его обратить душу к другим вещам, откуда он может получить наслаждение. Наконец, чтобы возымел добрую надежду; вообще как телам, пораженным болезнями, пе пойдут никоим образом на пользу предписания врачей, если не применяется для исцеления от болезни пригодное лечение, так тоскующей душе не принесут никакой пользы утешения, если не показать ей каких-то наслаждений.
[з]              В таком случае наилучшим образом [действовал] Агамемнон 13: поскольку он был вынужден вернуть отцу Хрисенду и испытывал по этой причине сильнейшую печаль, он позаботился отнять Брисеиду, почти равную красотой Хрисеиде у Ахилла (из-за которого [затем] был вынужден вернуть свою [пленницу]), чтобы выбить клин клином и унять тоску по утраченной подружке утешением с другой. Подобным образом можно сказать и относительно прочих певзгод, однако ради краткости мы [это] опускаем. Но вернусь к предмету обсуждепия; если речь стоиков бесполезна для утешения в бедствиях, есть ли надежда, что она может кого-то побудить претерпевать бедствия, такие, как мучения, опасности, смерть?
III. (1) Ты, однако, здесь будешь спорить со мной с помощью авторитетов (потому что по можешь [вести спор] с помощью разума), так как мы видим, что кроме тех, кто был назван, имелось много других, которые полагали, что ради добродетели не следует избегать никаких тяжких трудов, [и] среди таких более всего выделяются Катоп, Сципион и среди всех вместе Лукреция 14. Эти примеры меня совсем ие убеждают, и я могу содеянное этими тремя лицами во имя закона стоиков опровергнуть. Неужели ты считаешь, что непременно мужественно поступает всякий, кто переносит трудности и не только но отказывается принять смерть, которую встречает, но и сам идет ей навстречу? Кто больше выносит, чем, к примеру, пираты, которым всегда хватает опасностей, или разбойники, которые среди опасностей проводят дни и ночи, или наихудшие слуги, которые предпочитают каждый день подвергаться истязаниям, чем исправляться? (2) Скажу и о тех, кто лишил себя жизни; чтобы не останавливаться на многих примерах, удовлетворюсь одним — с законом 15, который предписывал оставлять непогребенным того, кто наложил на себя руки, прежде чем в сенате не была изложена причина смерти. Этим за кодом дается понять, что многие худо поступали, убивая себя, среди них, если тщательно взвесить, пожалуй,

[и]              были те три человека, которых я только что назвал. Но я не хочу так спорить, чтобы пе казалось, что я требую выкопать [их] из могил и оставить непогребенными и что я хулю столь высокие имена. Хотя какой вред мертвым оттого, что они лишаются погребения? (3) Итак, что следует сказать [относительно этих трех]? Неужели ради добродетели они хотели умереть? Нисколько, но ради наслаждения. Каким же образом? Если кто-то не может жить ради наслаждения, у него есть близкое [к этому]: избегать неприятностей. Ведь Катон и Сципион, каждый в меру своей возможности, понимали, сколь тяжело будет для них (обратите внимание на слабость души!) увидеть Цезаря, правящего в Риме, а именно недруга их обоих, и увидеть не только Цезаря, но всех приверженцев Цезаря облеченными высокой властью и одаренными высокими постами; помпеянцев же, чьими вождями они сами, бесспорно, были, теми, кто [должен] будет терпеть надменность победителей, как побежденные и пленные.
  1. Это, как мне представляется, в общем ясно выравил Демосфен, показывая учителя Платона, когда он говорит: «Но кто считает, что он рожден для родины, обрекает себя па смерть, чтобы не видеть ее порабощенной» 1в. Слушай причину: «Их более, чем смерть, устрашает унижение и бесчестие, которые придется выносить на порабощенной родине». Так, устрашившись этой тягостной судьбы, Катон и Сципион предпочли преимущество смерти жизни. Но сколь мужественно, я уже сказал. Ибо, на мой взгляд, они бы сделали превосходнее, не бежав от судьбы, но сражаясь с ней, свирепствующей против них, хотя многие сами создают себе злую судьбу.

Замечательно [говорит] Вергилий:
...Пусть рок, куда захочет, влечет пас,~
Чтоб ни случилось, судьбу побеждают любую терпеньем.
И в другом месте:
Ты же, беде вопреки, не сдавайся и шествуй смелее, Шествуй, доколе тебе позволит Фортуна ,7.
И потому в одном месте он порицает самоубийц, так как они [убив себя] были невинны, говоря:
Дальше — унылый приют для тех, кто своею рукою Предал смерти себя без вины и, мир ненавидя, Сбросил бремя душп. О, как они бы хотели К свету верпуться опять и терпеть и труды и лигаенья! 18
  1. Даже сам Брут, большой авторитет, особенно в философии, в написанной им книге «О счастливой жизни» не одобряет за то, что он так умер, этого самого Катона, своего дядю по матери и тестя, кого он считал и называл лучшим из всех 10. Я все же не всех порицаю, кто убил себя, ибо сам закон, который я привел, позволяет людям убить себя, если прежде они изложили причину смерти в сенате. Я хотел бы сказанное отнести только к Катону и Сципиону.

IV. (1) А о тебе, Лукреция, что сказать? Хотя я понимаю, что ты была строга, однако осмелился бы утверждать, что ты даже не слышала, что такое добродетель. Еще не прилетала в Италию первая ласточка философов Пифагор20, еще не видели ее, не слышали. Кто тогда научил тебя целомудрию, тем более столь суровому? Разве тебе дано было знать о Дидоне21, которая основала Карфаген? Не думаю, и ты пе позавидовала [бы] ее славе. Какое же соображение тебя подтолкнуло, склонило, устремило к столь безрассудному поступку? Понимаю: стыд иеред женщинами! Ты испугалась, как бы о тебе не распространилась зазорная молва, если каким-то образом дело стало бы известным. Как бы прежняя слава, [обладая] которой ты ступала величественная и гордая, не обратилась бы в мерзкие пересуды. Если бы тебя не удерживал этот страх и если бы ты была уверена, что никто не разузнает о твоей тайне, то посмеешь ли ты отрицать, что принимала бы своего любовника, и не раз? (2) Когда ты была девушкой, то ты терпеливо и кротко вынесла мужа. Теперь, потеряв девственность и познав на опыте, какое благо заключено в брачной жизни, разве противилась бы ты любовнику, если бы не было страха за молву либо за жизнь? И какому любовнику? Не говорю [уж], самому знатному, самому богатому, самому красноречивому, самому храброму, но наверняка молодому и прекрасному. Ты же обвиняешь его в бесчестии. Я признаю это, но:
Мать, жестокая мать,- или матери мальчик жесточе? 22
В самом деле, чтобы поставить тебе в вину кое-какио вещи из многого, [скажу]: не было верным, что ты предпочла [скорее] умереть, чем обмануть мужа; что за злодейское решение! (3) Ты сделала [это] вынужденно. [Но] за дела, которые мы делаем по принуждению, нет как никакой похвалы, так и никакого упрека [порицания]. Представь, что тебя не принуждали. Неужели ты ужасаешься этого преступления? Поверь мне, ты ошибаешься: не преступление это, а опасный поступок. Сде- лай так, чтобы муж не узнал. Когда с осторожностью обманываешь мужа, это не значит обманывать его. «Да разве я обману моего Коллатина?» — говоришь ты. Ах, простота, хотя и родилась в Риме! Так ли ты неопытна в [этих] делах и так ли доверчива, чтобы думать, будто Коллатин довольствовался только тобой даже и тогда, когда он находился в лагерях и нет его дома? Посмотри на Секста, которому ие достаточно его [супруги]. Вполне справедливо, чтобы своим мужьям (а они все одинаковы), занимающимся с другими женами, и вы подражали сходным образом. «Но мой, во всяком случае, хранил святость брака!» Следовательно, если бы ои ие хранил, также и ты не хранила бы? «Я сама ие говорю этого, по [говорю], что ои был таким, кому я обязана верностью и чистотой!» (4) Разве самоубийство [идет] от верности браку, если ты, делая это, низвергаешь п разрушаешь весь брак и все доверие супруга? Тот учинил насилие, ты претерпела. Зачем, безумная, ты караешь себя, словно того, кто нанес обиду [виновника?], зачем ты мстишь себе за свой ущерб? Зачем полученную рану ты бередишь сама своими руками, чтобы больше теперь твоя вина была, чем Секста? Ои совершил насилие над другим, ты над собой. Он использовал тебя как супругу, ты отнеслась к себе самой, словно к врагу. Он пе применил никакого железа, ио свое тело, ты непривычный для женщины меч обратила не против него, но против себя. Он тело твое ничем не повредил, ты себя погубила. Суровая, жестокая, {зачем] ты столь малую вину преследуешь столь жестокой карой? Если твоя служанка, которая, неся сосуд, разбила бы его, задетая каким-то прохожим, и бросилась бы в [тот] самый колодец, откуда брала воду, чтобы ты и остальная семья ие пор-щала ее за пролитую воду и разбитый сосуд, разве ты похвалила бы ее за честность? Если хочешь здраво рассуждать, то не больший ущерб произошел оттого, что оскорблено твое целомудрие (лишь бы не узнали), чем оттого, что был разбит сосуд, полный воды. Чего сомневаться, правильно ли ты сделала, убив себя? Ни одна из римских матрои не последовала твоему примеру.
V. (1) Посмотрим также немного па других, поскольку и они следовали не добродетели, но чему-то иному. Муций23, когда отправился в лагерь Порсеииы с намерением убить царя, мог при благом исходе на многое па- дояться, раз видел, что Гораций Коклит24 за выдающееся деяние был удостоен награды и был в высшей слано и высшей милости. Нет оснований говорить, что без надежды возвратиться живым [невредимым] отправился убить царя тот, кто, даже не выполнив дела, не смог избежать рук врагов. Ведь хотя и был он схвачен, однако (ЧО не убили, что могло бы случиться [с ним] после убийства царя или даже скорее. И тем не менее почему ему не надеяться на возможность возвратиться в безопасности, исполнив дело? Ведь ои видел, что избежал большей опасности Гораций, который, сражаясь против целого войска Порсенны, мог быть либо пленен, либо убит, и, прыгнув с моста, когда отовсюду неслись вслед стрелы врагов, ои, вооруженный, тем не менее спасся вплавь. (2) Имеются также другие причины, которыми он, видимо, мог быть побужден: скудость средств, крайняя нужда родственников, несчастья очень многих [людей], что видеть было горше смерти; не знаю, может быть, также слава после смерти. А если его прославляют за то, что с невероятным терпением сжигал руку, то потому и сжигал, чтобы жизни не потерять и врага обмануть, чего и достиг.
  1. (1) Деции 25 же, отец и сын, видя, что уже дрогнул строй, предпочли погибнуть за войско, чем с войском; последовать славе, нежели бесчестию, что часто делали грабители, разбойники и гладиаторы, желая оставить сыновьям [хоть] такое наследство, чем никакого; им, можно сказать, подражал их внук [праправнук?] в войне, ведомой с Пирром.
  2. (1) А Регулу26, как передают некоторые серьезные авторы, карфагеняне подмешали яд, не быстродействующий, но такой, что медленно действует на внутренние органы, о чем он сам заявил в сенате. Хотя он и не мог долго жить из-за этого, но несчастье [ущерб] краткой жизни он возместил многочисленными выгодами: и приданым дочери, и славой. Кроме того, могли быть и многие другие причины его поступка, даже если бы он не испил яда, но я коснусь только двух, исключая ту причину, которую приводили некоторые, [а именно] что он стыдился жить пленником. Во-первых, он опасался навлечь на себя наивысшую ненависть, если бы после возвращения пленных была либо потеряна надежда на победу, которая была уже в руках, или, во всяком слу- чае, на которую все надеялись; либо если бы продлилась дольше война, либо если бы карфагеняне победили, либо если бы он сам вторично попал в плен; Регул попимал, что, поскольку все это во власти судьбы, он не может этого обеспечить. Во-вторых, ненависть к карфагенянам могла быть [в нем] такой сильной, что он охотно отдал жизнь ради их погибели. (2). То, что часто случается, но будет достаточно [здесь] одного примера. Слушай, что о Домиции пишет Лукан, лгущий менее всех; Но в избиенье таком мужей знаменитых заметна Все же Домиция смерть...

Он пал под сотней ранений. Радуясь, что избежал униженья вторичной пощады 2Т.
Послушай слова его же, умирающего, исполненные непокорности и оскорблений против Цезаря, который слушает его:
«Цезарь, не вижу тебя овладевшим плодами злодейства, Темен еще твой удел, еще ты ничтожнее зятя: Что же! К стигийским теням, как верный Великого воин,— Вольный, спокойно сойду; будешь сломлен ты Марсом
суровым
И за Помпея, за нас потерпишь жестокую кару: С этой надеждой умру».- Едва эту речь заключил оп, Жизнь отошла...28
Ибо если Домиций не признавал достойным жить благодаря милости Цезаря — все же какого великого мужа, чтобы не сказать гражданина,— чему удивляться относительно Регула, если он с презрением отвергал спасение, которым был обязан карфагенянам, врагам не только наиболее жестоким, но и побежденным в справедливейшей войне, в особенности если он мог предвидеть скорее, чем Домиций, наказание от врагов и славу родины? (3) Хотя кто знает достоверно, что Регул ни на что не надеялся в отношении собственной жизни и возвратился в Карфаген для верного наказания? Что касается меня, то я вижу, почему он без труда мог надеяться. Да ведь для пользы и достоинства карфагепян следовало сохранить Регула невредимым или вернуть римлянам в качестве дара. Уже превосходящих врагов скорее [можно было] смягчить благодеянием, чем ожесточить несправедливостью и бесчестием. Если бы Регул предвидел подобную безумную ярость карфагенян (пусть шумно протестует, кто хочет), он бы, думаю, остался у себя на родине, и остаться было бы, без сомнения, простительно.
VIII. (1) Я мог бы сказать о Кодре, мог бы о Мене- кее, мог бы о Сократе, мог бы о сагунтинцах, мог бы о тех, которые были окружены на плоту Опитергия29, и о многих других. Действительно, высочайшей похвалы храбрые мужи достигают со смертью. Но следует позаботиться о краткости. Достаточно сказать одно: к славным заслугам перед родиной все были призваны [побуждены?] какой-то наградой. Ибо, поскольку добродетель не может ничего дать, никто ничего пе совершает или не обязан совершать ради добродетели, от которой, словно от военачальника, не платящего жалованья, следует отложиться [отпасть]. (2) Тут появятся все те философы и объявят, что слава — плата за добродетель, и притом [плата] самая превосходная, наилучшая и вечная, как [плата] за позор — бесславие. Что вечная и самая превосходная награда прежде всего и побудила тех самых, кого ты назвал — Муция, Дециев, Регула, Кодра, оказать наибольшие услуги отечеству. Поэтому Платон, солнце философов, говорит Дионисию: «...когда мы умрем, и о нас самих не умолкнут речи. Так что об этом надлежит позаботиться. Необходимо, по-видимому, подумать и о будущих временах. Именно в силу какого-то природного свойства люди с рабской душой нисколько об этом не заботятся, а люди достойные делают все, чтобы в будущем о них хорошо отзывались» 30. (3) И у нас Вергилий приписал самому Юпитеру подобную речь:
Каждому свой положен предел. Безвозвратпо и кратко
Время жизни людской. Но умножить деяньями славу -
В этом доблести долг 31.
И в другом месте:
...За честь заплатить они жизнью готовы. [У Вергилия «за
славу»]32.
И Саллюстий в начале сочинения „О заговоре Кати- лины44 сразу же [говорит]: „И так как сама жизнь, которой мы радуемся, коротка, подобает оставлять о себе как можно более долгую намять" 33. И Цицерон: „Ибо жизнь мертвых заключена в памяти живых14 34. И Квинтилиаи о Сократе: „Он приобрел память44 во всех веках посредст- вом небольшой утраты — глубокой старости» (4) Я лично не стал бы порицать авторов, говоривших так, как они думали. Но в наши времена многие нас побуждают к тому, чего сами избегают [делать] 36. Поэтому всегда хватает этих учителей, наставляющих словно с ораторской кафедры: „Почему же, о мужи, вы устрашитесь пойти на смерть за общую родину, если мы вас 'непременно будем всегда прославлять [и] вы всегда будете жить в славной памяти? Вспомните стольких храбрейших мужей: Эпаминонда, Фемистокла, Сципионов, Мар- целлов, Фабиев и многих других, которые чем больше брали на себя, тем больше почитаются". (5) Я желал бы заполучить какого-нибудь одного из этих учителей, ему я ответил бы вот [как]: „Почему ты не прикусишь свой пустой язык? Разве не ты говоришь мне со стены, убеждаешь, поощряешь, чтобы я сражался не только храбро, но даже сильно рискуя жизнью? Думаешь, что никто не знает, почему ты это делаешь? Наверняка [потому], чтоб тебе достались власть, богатства, выгоды. Почему по сражаешься скорее ты сам? Почему ты сам не стремишься стяжать эту славу? Но, надо думать, у тебя в жизни есть вещи дороже, чем посмертная слава. Хотя сам ты, наставник других, в таком случае ие ценишь настолько высоко славу, ты [еще] будешь порицать, почему это я ие осмеливаюсь на то, чего, как вижу, ты [сам] сильно боишься? И ты не стыдишься скорее на словах хвалить то, что осуждаешь на деле? Разумеется,— я погибай, ты живи, я, пав наземь,— проливай кровь от многих нанесенных ран, ты извлекай доход из моей смерти. По [зато] меня, сраженного н бездыханного, ты обессмертишь либо словом, либо сочинением, либо каким-нибудь пеобыкповенным титулом. Иди-ка лучше ты сам и умри, а я тебя мертвого похвалю. (6) Но вообразим, что к этому побуждает, восстав из мертвых, кто-то из тех древних и по преимуществу один из тех, что пали за родину. Пусть это будет самый выдающийся — известный юноша Курциіізт. Как мы ему ответим? Благие боги, легко и истинно. Если ты совершил [это] ради славы, как и совершил, то не должно называть твой поступок добродетелью (honestas). „Но она [слава] есть спутница hones- tatis, и потому honestas получила иазвапие от honor, т. е. от славы'4. Хорошо увещеваешь. Ясное дело, не honor происходит от honestas, но honestas от honor и славы 38т чтобы ничего из себя пе представлять, как в действительности ничего и не представляет. (7) В таком случае Эиикур тонко считал то honestum, что было прославлено народной молвой, ибо греческое слово xaXov переводится па латинский язык как «pulchrum» и «honestum», что является почти тем же самым, что «honoratum» 39. И действительно, прекрасные вещи обнаруживают некий почет, как у Вергилия:
Et laetos oculis afflarat honores.
Радости гордый огонь эажгла в глазах у героя 40.
И в другом месте:
Caput... detritus honestum.
Головы не покрыв благородной 41.
То есть прекрасной и почтенной. Итак, «honestum» названо от красоты и почета (honore). Поэтому наши предки пожелали сохранить храм добродетели (virtus) и храм почета, так чтобы в первом был долг, во втором — цель, в первом — труд, во втором — цель труда, первый сам по себе следует отвергнуть, если ие достигают второго 4а. (8) Но допусти, что добродетель что-то собой представляет, а слава ее спутница. Если сама добродетель — глава и госпожа, надо ли добиваться ее служанки и спутницы? Не смею сказать и не хотел бы, чтобы [это] было сказано: всякая жажда славы происходит из тщеты, высокомерия, а также честолюбия. Что это иное, если пе желание видеть либо себя выдающимся среди других, либо других менее значительными по сравнению с собой, что служит источником раздоров, ненависти, зависти? Общность же и равенство между людьми порождают благожелательство и мир. Пусть это будет как я указал [выше], как несказанное.
IX. (1) Но отошлем Курция в его могилу, где находятся его душа и тело, а скорее пи то, ни другое43, и не будем заставлять его жить, слушать и говорить. Ибо это могло бы помешать нам, считающим, что, сколько бы слава ни значила, она ие будет пи в чем полезна Курцию, т. е. всем погибшим за родину. Стало быть, вы будете лишены не только титула добродетели, но также славы, которая, как вы говорите, является спутницей правых деяний. Несправедливо ведь трудиться для посмертной славы. В самом доле, важно ли для умершего то, чего он не чувствует? 44 Ты на моей могиле воспеваешь на лире и кифаре мои труды, усердие, ты кончину мою оплакиваешь, а уши мои [этого] не слышат. Я на устах всего народа, а члены мои беспрестанно разлагаются. Эти вещи касаются меня не более, чем осыпание могилы лилиями, розами и [другими] цветами. Они не поднимают лежащего навзничь тела, не доставляют удовольствия, не радуют. Так и к душе, освобожденной от тела, не относятся те похвалы, они вообще скорее утеха живущих, чем умерших. (2) Насколько это серьезно, стоики оценят. Действительно, все блага до такой степени принадлежат живущим, что если что-то кажется отданным умершим, то этим все-таки наслаждаемся мы, живые, как-то: великолепием гробииц, статуями предков, которые служат украшением не тем мертвым, но потомкам их фамилии, пока они живы. И поскольку я упомянул о статуях, это побуждает меня сказать главпым образом о Горгип4\ Ему афиняне публичным декретом поставили золотую статую в гимнасии, то, чего никогда никому [не делали]. Представь, что Горгий не знает об этом публичном почете. Разве сочтем мы, что он по этой причине [из-за статуи] получает какое-то счастье или благо? Отнюдь нет. Ибо душа и тело чувствуют благо. (3) А разве то, что для живого не имеет значения, будет иметь значение для мертвого? Представь, что на статуе не высечены никакая надпись и никакое свидетельство, как, например, у Фидия на щите Минервы Подобное выпало на долю тем, о которых упомянул Эсхин [в речи] против Ктесифонта 47; в честь них, [как] достойных уважения, побежденные мидяне установили каменные статуи в портике Герм без надписи. Какая, полагаем мы, польза этим людям, когда парод не знал, кто же они были? Или скажу о мертвых; какое благо прибавилось освободителям Афин Гархмодию и Аристогитону48, уже умершим, оттого, что Ксеркс, победив тот город, перенес их медные изображения в свое царство, и что затем по прошествии долгого времени Селевк49 позаботился о возвращении их на прежнее место, и что, наконец, родосцы, после того как приняли их у себя на общественный счет, поместили их, привезенных в свой город, даже в священные храмы? (4) Разве пе статуи почитаются, сами же они, [умершие люди], лишены почета? Так что желательнее быть статуей, которая почитается, чем трупом, более презренным, чем любая стаїуя. О, прекрасное благо посмертной славы, в сравнении с которым камни оказываются счастливее! Разве лишь случайно согласимся с Вергилием, сказавшим, что Палииур50 радуется в подземном мире потому, что горный отрог, в котором он был [погребен], заваленный камнями, будет назван его именем и тому подобное. Это суждение не внушает никакого доверия, так как ни Эней никогда не спускался с Сивиллой в подземный мир, ни Палииур не был кормчим троянского флота или, во всяком случае, не дал своего имели горе, ни Вергилий не мог знать те вещи, которые происходят в царстве мертвых, и [вообще] нельзя доказать, что оно существует. (5) И не понимаю, как тот же автор в другой книге признал, что почетные погребения и похороны не имеют значения для усопших, когда сказал об умершем Палланте:
Мы же Палланта - ведь он небесам ничего уж не должен! -
Грустно проводим к отцу, воздавая почесть пустую
Относительно его мнения или взгляда. Из этого ясно, что он, как это очень часто случается у других поэтов, превознес высшими похвалами людей, которые никогда не существовали, как-то: Ниса и Евриала, Пандара и Би- фию, Палланта и Лавза с Камиллой52. Кто, [будучи] в здравом уме, может сказать, что они счастливы благодаря той самой славной известности, в которой они, видимо, пребывают всякий раз, как мы читаем поэтов. Подобным является рассужденпе об умерших, для которых равно не быть теперь, как если бы они никогда и не были. (6) Право же, когда я вижу, как прославляется кто-то, кого пе называют по имени, или прославляется ложным именем, или неизвестно — кто, или, наконец, после смерти, я думаю, что не человек удостаивается почета, но только добродетель сама по себе славится в человеке. Доколе я буду бояться сказать открыто? Почитать умерших людей с помощью статуй, гробниц, погребений и прочие подобные вещи не более мудро, чем почитать [таким же способом] остальных животных. Обойду молчанием Буцефала Александра, собаку Ксантиппа, комара Вергилия, попугая Овидия и многих других, о которых мы знаем; я сам видел в одном городе крайней Галлии вырезанными на мраморе вот эти две строчки
[стишка]:
О, маленький Лабор, [dot] тебе маленький дом: краткое имя
Имел ты, и кратка надгробная надпись, и краткую яеепю
имей 53.

(7) Пойдем теперь и позавидуем собачьим [надгробным] надписям! Не следует слушать некоторых, не тех, по крайней мере, безумцев, но более алчных к этому жалкому вознаграждению, которые заявляют: хотя после смерти нам не будет важно, что о нас будут говорить, теперь, однако, нам важно позаботиться о том, что скажут потомки. Если это так, то приложим усилия к тому, чтобы мы, мертвые, не коченели, не разлагались, не исчезали. Если это требует от нас предусмотрительности, то я признаю и предусмотрительность о славе в будущем. Но глупости, в самом деле, и то и другое. Ведь погребенные как ие испытывают никакого мучения, так з никакого наслаждения. Молчу о том, что часто после смерти ие приходит никакой славы, на какую мы надеемся, откуда становится ясным, что и радость и труд [ради славы] были глупостью. (8) Если во сие, который так похож на смерть, мы не имеем чувства [ощущения] славы, разве будем иметь в смерти, которая есть вечный сон? О тех, которые так думают, следует сказать, что оии совершенно спят или мертвы. Впрочем, иной мог бы воскликнуть в данном случае: Что ты делаешь, несчастный, зачем в тщетном труде будешь себя изнурять, зачем, слепец, отвергаешь столько радостей жизни ради будущей памяти [увековечивания своего имени]? Сегодня мы умираем, завтра о нас молчат. Никто пе думает кроме как о настоящем, о прошлом забывает, между тем как им владеет желание будущего. Кто вспоминает о Камилле Цин- циннате, Папирии54, высших военачальниках? Сколь многие из-за нехватки писателей не передали потомкам никакого имени? (9) Л ты, поскольку многое терпел, о многом пеусыппо заботился, многое делал, так что даже смерти пе избегал, возлагаешь надежду на то, что ты будешь на устах у людей, хотя видишь, что сами цари и великие правители изгнаны как бы в вечную тьму безмолвия? Скажи-ка на милость, кто был во главе римского государства пятым, кто четвертым, кто третьим [царем] в прошлом? Вопроси народ. Даже о втором не сумеют ответить, а если кто-то среди десяти тысяч узна- ет, то вспомнит, словно во сне, поскольку об этом никогда пе думает. Невероятно, чтобы такие государи не сделали в жизни ничего достойного памяти — доброго или злого; но то, что они сделали, все это погребено вместе с государем [сделавшим это]. (10) Век следует за веком, каждый беспокоится о себе и ие только ие знает, что сделали предыдущие, по даже не стремится узнать, а если узнает, то либо дурно судит, либо не очень восхищается, поскольку часто случается, что кто-то один своей известностью лишает славы прочих, так что лучше быть вообще без звания, чем быть среди последних, подобно тому как в коллегии сенаторов, ораторов, юристов, медиков те, кто в самом низу, обнаруживают больше ничтожности, чем достоинства. (11) В общем, чтобы сказать теперь о моем взгляде, вас призываю в свидетели, боги, хранители неба, земли и моря, если бы мне была дана свобода выбора, что из двух предпочесть, [скажу]: я пе выше ставлю посмертную славу Ромула и Нумы ІІомпи- лия55, чем безвестность какого-нибудь скотовода, о котором ие сохранилось никакой памяти, или, чтобы обратиться к вещам более схожим, ие больше цешо славу тех, чем Тарквшшя Гордого, (скажу смелее), чем бесчестье Ферсита и Синона56 или, если есть что-то более достойное презрения, чем Ферсит и Синоп, или [бесчестие] того, кто, как говорится у Феопомгіа, сжег храм Дианы в Эфесе чтобы прославиться через это преступное [деяние], чего и достиг, поскольку не мог стать из- вестньтхМ никаким похвальным деяиием. Но при этом и те прославленные за их смерть мужи были совершенно глупы, однако еще глупее были эти, которым было позволено жить более счастливо, чем этому эфесскому выродку, и которых бесполезное [ненужное] соображение, или скорее ярость, толкнули к смерти. (12) От убитого человека остается только имя, которое ие является частью человека, зачем стараться о его прославлении, когда это не относится к сохранению тела? Если славу, которая есть некий звук, выходящий из чужих уст, ты не почувствуешь, тело твое не почувствует, без которого, т, е. без ушей, слава не может ощущаться? Лучше те, которые, (как в одном греческом стихе), признают, что 8а их смертью последует всеобщий мировой иажар 58. Эти вещи были сказаны против алчущих посмертной славы.
X. (1) Почему слава, по крайней мере живущих; пе
должна цениться? Я не буду отвечать тебе вместе с Ювепалом: что им в славе любой, если она только слава? 69
Но скажу, что она нелегко достается и быстро начинает колебаться, и, кроме того, даже в наименьшей степени она не должна сравниваться с нашим наслаждением. Ибо не чаще мы пользуемся, как говорится, водой и огнем, чем наслаждением. Куда бы ты пи обратился, оно тут, [наготове], никогда не забыто, короче говоря, без него во все времена и у всех народов нет никакой жизни. (2) Но к чему я [это] говорю, неосторожный? Беру назад свою речь, отрицаю, что слава ничего собой не представляет, и даже утверждаю, что она есть вещь значительная и такая, к которой следует стремиться, однако постольку, поскольку мы признаем ее разновидностью наслаждения. Ведь если она не является разновидностью добродетели, чего никто не отрицает, значит, что она разновидность наслаждения. Третьего не дано. В самом деле, когда я среди вина и гирлянд хвалю свою прекрасную и прелестную подругу, то она, слушая [меня], гордится и больше мнит о себе. Так и ты, но обычаю женщины легкого поведения, чтобы не сказать публичной, наслаждаешься одобрением и болтовней народа. Так, Демосфен (клянусь, в этом месте я неохотно говорю об ораторах, по это, разумеется, совсем неоскорбительно для него [Демосфена], если правильно оценить), Демосфеп, говорю, услышав, что какая-то женщина, проходя мимо, разговаривает с другой и, понизив голос, говорит: «Это знаменитый Демосфеп», действительно возгордился, и вполне заслуженно 60. Со мной часто случается подобное среди женщин не из-за ораторского дара, которым не обладаю, но из-за моих шуток, скорее от природы, чем от искусства. (3) Итак, сколько раз, надо думать, говорили: «Это известный Метродор, это известный Аристипп, это известный Иероним, это известный Эпикур», и говорили не только с восхищением, но и с благожелательством? Почему я говорю о философах? Фемистокл, не чуждый их наставлениям, а также верховный военачальник в1, говорит, что он охотнее всего слушает тот голос, которым возглашается его слава. Клянусь Юпитером и остальными богами, я бы поверил, что многие восхищались известным Сардапапаллом 62 за жизнь, которую он вел, чем за то, что он был царем. Разве не говорит Спмон Теренция: «Одну вдруг вижу девушку наружности...— приятной, вероятно? — И лицом она уж так скромна, уж так прелестна! Лучше нет» 63. Разве это похвала не превосходит похвалу Демосфену, о которой я сказал прежде? Здесь старец хвалит красоту женщины, там женщина — красноречие старика. Ежели, следовательно, жалкая блудница причастна славе, то не посчитаем ли мы, что слава занимает место наслаждения?
XI. (1) А ежели кто-то провел бы мне более тонкое различие между истинной и неистинной славой, то он ничего бы не добавил. Ведь он определяет славу нормой добродетели, каковая, добродетель, как мы уже показали, ничего собой не представляет. И меня совершенно не смущает, что многие авторы, как ты говоришь, стояли на противоположной стороне; я больше поверю примерам, чем предписаниям, делам, чем словам. Ибо вижу, что никто никогда не выбирал, каким способом прославиться, лишь бы прославиться. Хотя всякий, кто совершает что- то из надежды на эту награду, непременно отходит от добродетели или когда терпит и мужественно действует, или, что наиболее близко к ним, когда проявляет какую-то щедрость. (2) Ибо что означают великолепие эдилов, портики, театры, праздничные игры и множество других вещей, посредством чего руководящие мужи государства захотели себе снискать и снискали славу, откуда были названы «популяры» 64, не потому, что были из народа, но потому, что пользовались расположением у народа? Если бы ты взвесил эти вещи на весах стоиков, то они бы тотчас же оказались достойными порицания (ибо чего те не порицают), если на неких народных весах, то показались бы славными. Нечто подобное происходит в настоящее время: во многих государствах на общественный счет содержатся медведи, например в Берне — львы, во Флоренции, а также в Венеции собаки — у заморских царей, орлы в городе Аквилее и многие вещи этого рода65. (3) Все это делается ради славы и свидетельствует, на мой взгляд, о великолепии людей. Так вот, извращенное рвение тех (стоиков) доходит до того, что ни Филипп, ни Пирр, ни Александр, ни Ганнибал и прочие вожди, которые из надежды па славу начинали войну с другими, не числятся среди славных, словно историки писали о стоиках п киниках, а не об известных царях и военачальниках. (4) Также коснусь немногого из занятий литературой; спра- шивается, чего хотели для себя поэты, столько трудясь дни и ночи? Конечно, славы, не добродетели, той славы, для достижения которой, как они заявляли, все стараются изо всех сил. (5) В самом деле, (опущу других) Овидий свидетельствует не только о себе, но обо всех, говоря: Что ищут священные поэты, если не одну лишь славу? Весь наш труд устремлен к этой цели 66.
И затем гордится, что достиг этой славы: Воспевается имя мое во всем мире ®7.
Но в каком месте написал Овидий этот стих о славе поэтов? В самых вольных из всех книг — «Об искусстве любви», чтобы было понятно, что он надеялся достичь наивысшей славы с помощью этой работы и других подобных, как и оказалось [в действительности]. И в самом деле, что иное есть слава, как не похвала за выдающиеся дела, и она тогда совершенна, когда прирастает благожелательством непосредственно тех, кто хвалит и кто слушает. Хотя она может приобретаться в большем изобилии одним способом, нежели другим, однако и более низкие вещи имеют определенное значение и сохраняют свое достоинство. Ведь славятся не только авторы эпических стихов, имеются и лирики, и создатели элегических стихов, как Каллимах, Алкей, Сафо — у греков, Гораций, Тибулл, ГІроперций — у римлян, которые, хотя и говорят о вещах малопристойных, тем не менее весьма хвалимы.
  1. «Не можем мы все всего» в8, мало того, не хотим: не все наслаждаются одним и тем же.

Каждый желает свое и пе жить обетом единым в9,
как говорит ГІерсий. И Гораций:
В конце концов все восхищаются все одним и тем же И не все любят одно и то же 70.
Итак, пусть каждый пользуется тем видом наслаждения, каким желает, лишь бы не впадал в порок. Кто любит сладкое, пусть себя услаждает сладким, кто кислое — кислым, лишь бы имели в виду соображение здоровья.
  1. Из этого должно быть понятно, что я думаю о тех, кто вместо славы приобретает бесчестье, каковым был, как известно, хвастливый воин 71. Многие сегодня подобны ему, как, например, этот наш нелепый поэт Пархи- ний, по его собственному мнению, до того сладкозвучный, что уступает одному Гомеру по причине его большой древности. В его присутствии все рассыпаются перед ним в тем больших похвалах, чем больший смех они могут вызвать, когда он отсутствует. С этой точки зрения я легко допускаю, что одна слава называется истинной, другая ложной, одна доброй, другая дурной.

XII. (1) Я, однако, не обрезаю так славу до живого (как поступают стоики с моими утехами), что утверждаю ее только в славных делах и словах. Она, конечно, будет состоять и в благах судьбы (начну отсюда), души и тела. Блага судьбы, как-то: род, владения, власть, руководящие посты; [блага] души, к примеру, память Митридата, наемника Кинея 7\ и чтобы сказать кратко, таланты поэтов и других писателей; [блага] тела, например, красота и храбрость тех мужей, которых я назвал выше, и также красота женщин, например Елены, Поликсены, Фирны; ясное дело, что даже сами Фаиды, Хрисиды, Бахи- ды73 и прочие жрицы богини Венеры, если только они прекрасны, не исключены из почета славы. (2) Из нее исключаются бородатые козлы, я хотел сказать, стоики, которые, хотя выбиваются из сил в приобретении славы (пусть сами [это] отрицают), никогда, однако, не смогли добиться, чтобы кто-то из них назывался славным, что им выпало на долю заслуженно и с полной справедливостью. В чем же причина того, что в то время, как ты, [стоик], усердно служишь молве, которая есть единогласие народа, ты предпочитаешь искать ее среди очень немногих и даже вне людей, нежели среди множества. Будто кто-то мог быть славным без людей, с единственным свидетелем — безмолвным уединением. Гораздо лучше делают ораторы, у которых чем более каждый нравится множеству людей, тем лучшим оратором считается, как показали родосцы, услышав сначала речь Эсхина, затем Демосфена. (3) Однако и стоики не ищут славы в безмолвном уединении и в собственной совести. Но так как они не могут достигнуть ее [славы] правым путем, ищут ее окольными путями. И потому известный последователь стоиков Туберон, хотя вообще был ценим народом, однако, потерпев провал и будучи чуть ли не заклеймен позором, оставил общественное поприще, так как когда он устроил для римского народа поминки по поводу смерти дяди [тот был последним Африканцем], то вместо три- клипия он накрыл на пунийский лад обеденные ложа и вместо серебряных выставил самосские чаши, «словно поминали не божественного человека Африканца, но умер Диоген-киник» 74, по словам Цицерона.
    1. (1) Добавьте теперь, что эта слава, о которой мы спорим, ищет не только удовольствия для ушей и, так сказать, поэтический плод, но также и нечто иное. В самом деле, почему мы радуемся тому, что нас считают за добрых, справедливых, деятельных? Надо думать, потому, что приобретаем себе авторитет и веру. С какой целью? Чтобы о нас говорили другие так: он храбр, предприимчив, поставим его в паших войсках предводителем. Он тщателен, деятелен, честен в делах управления, кому другому лучше доверить управление нашим государством? Он силен благоразумием и красноречием: изберем его в наш сенат, чтобы он был нам защитой и вместе с тем украшением. (2) Об этом, об этом говорю, заботятся алчущие славы. Примеров этому не только множество, но даже бесконечное [число]. Но приведем один, насколько это необходимо. Цезарь, как пикто другой, добивался красноречия и популярности. К чему же он стремился, защищая права римского народа? К добродетели, что ли? Совсем нет (результат это доказывает), по к тому, чтобы достичь высшего достоинства, высшей власти, чего и добился. (3) Что также можно доказать от противного. Никого не ужасает бесславие и позор потому, что он боится бесчестного, но потому, что он боится, как бы не стать предметом насмешки со стороны прочих, не быть ненавидимым, не потерять доверие к себе, не быть всеми подозреваемым, как бы наконец пе создалось опасности для его жизни; такими были М. Скавр, П. Кло- дии75 (ио таковы очень многие), которые хотя и были один очень жадпый, другой очень низкий [человек], однако стремились казаться незапятнанными и умеренными гражданами. И потому очень мудро говорит Квинтп- лиан: «Никто не столь плох, чтобы желать казаться [таким]»76. Из всего этого следует вывод, что всякая слава служит цели наслаждения, подобно тому как всякое бегство от бесславия служит тому, чтобы избегпуть душевного страдания.

    1. (1) Но от меня не ускользает, честнейшие мужи, что вы ожидаете здесь, чтобы я коснулся того, что можно высказать относительно справедливости, да к тому же и само дело [этого] требует. Конечно, поскольку я вначале подробно говорил о воздержности и скромности, затем о мужестве, следует обсудить справедливость. Ведь о рассудительности не нужно говорить много, она в известной мере является помощницей и предшественницей остальных [добродетелей]. (2) Но эта очень сильная преграда в вопросе о справедливости должна быть подорвана и отброшена, словно строй ветеранов и принцепсов. Если все следует измерять выгодой, например пользой богатства, власти, славы и прочих вещей, т. е. тем же наслаждением, то, следовательно, говорят они, [противники], будут уничтожены всякое милосердие, всякое благодеяние, всякая строгость, благодарность, святость и сразу, словно бы сломав и разбив запоры справедливости, прорвутся в свободные ворота злодеяния. Отсюда же родятся грабежи, отсюда обманы, отсюда предательство, несправедливость, обесчещение, убийства, которыми род человеческий побуждается ко взаимной погибели. (3) Думать так до такой степени нам чуждо, что нет [для нас] никакого человека, столь свирепого и столь отбросившего все человеческое, которому не было бы присуще что-то честное и в котором не пребывало бы словно семя добродетели, заставляющее его действовать не ради себя, ио ради высокой нравственности, без какого-либо понятия о пользе 77. Ганнибал, жестокий и коварный военачальник, тем не менее с почетом похоронил Фламиния, а также Мар- целла, самых грозных своих врагов, павших в войне; старательно отыскал среди трупов Павла, чтобы предать его погребению; кости Гракхов отослал на родину, в то время как прах их почетно захоронил; он больше сохранил, чем разрушил, городов и укреплений, захваченных войсками 78. Также тиран Дионисий, беспримерный образец жестокости, не наложил па сиракузян столько поборов, сколько можно было, и в отношении двух известных пифагорейцев дал наглядный пример человечности (4) Напротив того, если все следует сводить к цели пользы, то [тогда] дурных подобает хвалить, добрых порицать, и порицать тем более, чем более они были наставлены во всех добродетелях и украшены ими, как те, например, которые даже не колебались претерпеть собственную большую потерю, лишь бы ревностно служить делу добродетели, как Юний Брут, который покарал смертью детей, замышляющих предательство; Торкват, приказав- ший отрубить голову доблестному сыну из-за незначительного нарушения им (воинской дисциплины); Фабри- ций и Курий, которые отвергли большую массу золота, предложенного Пирром и самнитами80, наконец, весь римский народ (чтобы умолчать о других примерах), который вел очень тяжелые войны не только ради союзников и друзей, что является признаком нерпой души, но и ради всех угнетенных и терпящих несправедливость, что есть признак милосердия; и он должен быть назван либо поступавшим честно, либо, чего никогда, как известно, не говорилось, бесчестно. (5) Никого ведь не найти, чтобы он не восхищался ими, не прославлял их, не хвалил и, что более, не вспоминал с любовью и благожелательством о них, которых тем не менее никогда не увидит, тогда как, напротив, известного продавца испорченных зданий Пифия сиракузского и Т. Клавдия Центимала81, о которых говорит, осуждая [их], Цицерон, люди порицают словесно и ненавидят, хотя их [самих] при покупке не обманули. Ибо они любят славу добродетели, ненавидят позор бесчестия, считают, что польза, которая лишена справедливости, достойна наказания, ущерб, который идет от справедливой причины, например помощь неимущему, удостаивают высшей похвалы. Так нам возражают те [противники].

XV. (1) Что касается меня, то я, право, никогда не стал бы отрицать, что существуют и добродетели, и злодейства, и непосредственно те вещи — доверие, доброта и тому подобное, которые они, [противники], назвали запорами для преступлений. Но те, кто сводит это к цели высокой нравственности, не объясняют [этого] правильно. Поэтому я смело сказал бы, что те, которые были названы, во всяком случае не поступали честно, но и не бесчестно, каковые два качества суть ничто. В самом деле, как я сказал в разделе о мужестве, что означает поступать справедливо, например быть щедрым, благодетельным, милостивым? [Это] то же самое, что [поступать] честно. Далее, что значит честно? То же самое, что поступать добродетельно. Но что есть добродетель? Благо, скажешь ты, желанное не ради [чего-то] другого, но ради него [самого] и достойное похвалы по своей природе. Но что [это] за благо? Субстанция ли, действие или качество? Ты скажешь, действие. Но какое действие? Добродетели и высокой нравственности, скажешь ты. Но я не знаю, что такое высокая нравственность и добродетель. (2) Так мы возвратимся туда, откуда пришли, чтобы Гораций мог по справедливости заметить: Спорным примером спорный вопрос разрешить невозможно82. Откуда явствует, что высокая нравственность есть некое пустое и бесполезное слово, ничего не выражающее, ничего не доказывающее, и ради нее ничего не следует делать! Не ради нее совершали значительные дела и те, которые были названы. Какая же причина заставила их действовать? [Причины] могут быть многочисленны; но какие они были, я не ищу [и] не исследую. Достаточно того, что высокая нравственность, т. е. ничто, причиной пе была. Хотя этого для моего доказательства было достаточно, однако надо ответить подробнее и обстоятельнее и показать, что те [герои], о которых упоминается, руководствовались не добродетелью, а одной лишь пользой, к которой все и следует свести. Ибо (отвечу в самых общих чертах) пользой только то надо называть, что или лишено ущерба, или, по крайней мере, больше, чем ущерб. Полезнее ли рыбам питаться пищей, бросаемой в течение нескольких дней в воду, с тем чтобы их можно легче [оттуда] выловить? Или полезнее ли ягненку пастись на более тучных пастбищах, когда тем быстрее он будет заколот, чем быстрее пожирнеет? (4) Им подобны, можно сказать, те, кто предпочитает малые блага большим; вернее, даже благами не должны считаться те, что влекут за собой большее зло. Даже и вы делаете так, когда наставляете в добродетели. Ты можешь спасти человека, попавшего в опасное положение, не явившись в суд? Ежели ты предпочел бы явиться в суд, как назначено, ты совершил бы ошибку. Но сдержать обещапие — честно, возразишь ты. Напротив, ты бы поступил бесчестно. Не бежать из строя, ие покидать поле сражения — проявление мужества, но когда все побегут, оставаться — безумие. Щедрость похвальна, ничего не оставлять себе пагубно. Терпеть раз и другой злословие указывает на терпеливого человека. А если дерзость того, кто тебя беспрестанно хулит, ты никогда не сдержишь и не подавишь, то впадешь в порок равнодушия. (5) Этого не делают как у вас, так и у нас люди понимающие, впрочем, те и другие служат пользе. Они предпочтут, конечно, меньший ущерб большему, как и большие блага меньшим83. Да ведь и в тех [случаях], что я приводил, видно, что то, что вы называете более честным, является более полезным. Почему, в самом деле, предпочтительнее бежать, чем оставаться в строю, когда остальные побежали? Не раздавать щедро или, как говорится, расточать все имущество, но оставить что-то для себя? Не быть всегда терпеливым, слушая злые речи, а изгнать хулителя? Очевидно, потому, что это полезнее для жизни, состояния и молвы. Таким образом, большие блага, каковые суть большие выгоды, предпочитаются меньшим благам или, по крайней мере, меньший ущерб большему. (6) Что же такое большие блага и что меньшие, определить трудно именно потому, что они меняются в зависимости от времени, места, лица и прочих подобных вещей. Но, чтобы разъяснить суть дела, скажу вот что: главное условие большего блага заключается в отсутствии несчастий, опасностей, беспокойств, тягот; следующее в том, чтобы быть любимым всеми, что является источником всех наслаждений. Что это такое, все понимают, и [свидетельство тому] — многочисленные книги, написанные о дружбе; это ясно и из противоположного, поскольку жить окруженным ненавистью подобно смерти. Согласно этому правилу мы оцениваем и определяем добрых и злых людей из того, умеют они либо не умеют сделать выбор между этими вещами.
XVI. (1) Скажу сначала о злых; тиран Дионисий был, несомненно, злым не потому, что захватил власть (ибо она желанна и любой сделал бы так), но потому, что в то время, как он других грабит, убивает, не оставляет ничего святого, наконец, в то время как внушает всем страх, он сам непременно их же боится, как в известном стихе: «Неизбежно, чтобы многих боялся тот, кого многие боятся»84. Сколь гнетуще это беспокойство (умолчу об опасностях и трудностях), признавался у Ксе- нофонта, наряду с другими, Гиерон 8\ тиран того же острова, что и Дионисий. Зачем искать других? Тот же самый Дионисий, желая разъяснить другу, что значит жить как тиран, показал это не словами, как Гиерон, но примером86 (что повсюду более ценится). (2) Итак, этого человека я назвал злодеем потому, что он предпочел любви граждан, т. е. безмятежной и радостной жизни, пышные пиры, роскошное великолепие, произвол власти. Для него было бы лучше, чтобы он был, как говорит Вергилий о Галле:

Или пастух скота, или виноградарь спелой грозди 87, -
чем думал всегда о том, что над ним висит тот меч, подвешенный на конском волосе. К сыну его Платон так пишет: «Хочу тебе напомнить это, потому что и многие другие трагики, когда выводят тирана умирающим от чьей-либо руки, заставляют его восклицать: „Друзей лишенный, горе мне, погиб ведь я!'1»88 Заметим, что то же самое было сказано и о других людях, которые потому злы и заслуживают наказания, что действуют во зло себе. Удовольствуюсь, однако, одним примером этого. Так, если кто-то скроет от детей вклад умершего отца и вследствие этого вызовет подозрение тех и остальных [людей], он неразумен и несправедлив, так как не заботится о собственной жизни и добром имени. Если же не будет никакого подозрения, то он порочен, потому что предпочитает деньги уважению и благожелательному отношению людей. (3) Так что не может быть свойственно [человеку], если не глубоко несчастному или привыкшему к злодеяниям, чтобы он не радовался благу другого человека, и более того, чтобы сам не был причиной радости того, например в случае спасения кого-то от нужды, пожара, кораблекрушения, плена. Таким образом, па основании ежедневного опыта надо приучить себя к тому, чтобы уметь радоваться пользе [других] людей, и надо всеми силами постараться, чтобы они нас полюбили. Это случится только при условии, если мы их полюбим и будем стремиться оказывать им большие услуги. Если мы пренебрежем этим, то наша жизнь никогда не будет радостной. (4) Но вернемся к Дионисию и к людям, действующим себе во зло; у людей этого рода подчас словно слепые глаза, или если они их долго закрытые открывают и вновь приходят в себя, как признаете даже вы, то не для добродетели, однако, но для пользы. Да ведь и сам Дионисий в случае с друзьями-пифагорейцами, которых он освободил, и Ганнибал в захоронении врагов хотели отстранить от себя молву в жестокости, т. е. расположить к себе людей. И первый в воздержаппи от чрезмерных податей, и второй в сохранении городов заботились каждый о собственной власти.
XVII. (1) Но перехожу к тем, кого вы называете добрыми,— к Бруту, Торквату и прочим; рассмотрим, как они действовали. Ведь кому не известно, что Брут убил своих детей совсем не из соображений добродетели? Как же он назовется благим, когда обычно его зовут злой отец, который не старается, как говорится, изо всех сил спасти виновных детей? Не говоря уж о том, что сам для наказания их и законы ввел, что сделал он! (2) Но я скажу, что его побудило. В его груди настолько глубоко укоренилась ненависть к царю Тарквинию, по причине которой он так долго должен был притворяться безумным, что сыновей, которые хотели вернуть враждебного царя, изгнав или убив собственного отца, посчитал не за свое, но за Тарквиния потомство и наказал их, словно сыновей тирана и врага. Это служило также и тому, чтобы отпугнуть других от подобной попытки, что было единственным средством для сохранения его власти. Добавь сюда славу, отделенную нами выше от добродетели, общеизвестно, что Брут был влеком алчностью к пей и [об этом] не мог умолчать Вергилий, который, сказав:
...п сам сыновей, мятеж затевавших,
На смерть осудит отец во имя прекрасной свободы;
Что бы потомки о нем ни сказали,- он будет несчастен,-
добавил:
По к отчизне любовь и жажда безмерная славы
Все превозмогут 89.
(3) Но любовь к родине должна приниматься не за любовь к добродетели и к римской свободе, но за любовь к собственному спасению и почету на свободной родине. Поистине какое место может иметь ваша добродетель там, где из-за безмерной жажды славы убивают сыновей? Поступок, который даже вы признаете бесчестнейшим. Вергилий, по крайней мере, молчаливо это подтвердил, называя Брута несчастным.
XVIII. (1) То же можно сказать о Торквате, который, позавидовав истинной и замечательной славе сына, возжелал для себя славы ложной и презренной и убил сына, чтобы показать в качестве примера римскому народу, что он прежде всего соблюдает военную дисциплину. О отец, достойный того, чтобы его убили сыновья, и справедливо никто из римской молодежи не вышел ему навстречу, когда он возвращался в город, и Вергилий: Взгляни...
С грозной секирой Торкват...
Ппаю, что многие по-иному понимают поступок Торква- та, я, однако, объясняю так.
XIX. (1) Далее даже ответ Фабриция и Курия, что они хотят повелевать не золотом, но теми, кто владеет золотом, ясно показывает, что они жаждали славы и власти. Приведем другое деяние Фабриция, не менее восхваляемое. Когда некий перебежчик от Пирра, который, говорят, был врачом царя, пообещал за предложенную награду отравить господина, он (Фабриций) не счел [возможным] принять предложение и позаботился о возвращении человека царю01. Что сказать об этом деле, разве лишь то, что люди великой души, каким, как я только что показал, был Фабриций, стыдятся побеждать неблагородной победой и с презрением отвергают это? Ведь Ахилла, как свидетельствует Гораций в «Одах», невозможно было бы побудить войти в троянского коня, если бы даже он был уверен, что так будет захвачена Троя92. И Аякс предпочел бы тысячу раз пойти на смерть, чем служить Цирцее и Калипсо, как сделал Улисс93. «Именно более благородные,—говорит М. Фа- бий,— обычно щадят павших и считают недостойным поражать низших» 94. (2) Фабриций понимал, что позорно допустить для. славы, не только своей, но и римского народа [действовать так], чтобы казалось, будто он ведет войны ядом, а не мечом, особенно с таким врагом, который считал, что даже золоту в войне пе должно быть места, сказав:
Злата не требую я, и выкупа мне не давайте: Ведь не торгуя войной, но идя воеппым походом, Мы заспорим о жизни мечом, не златом...95
Тем более при этом, что он (Фабриций) мог надеяться таким серьезным благодеянием царя из сильнейшего врага сделать крепчайшим другом. Несомненно, следовало опасаться, не был ли перебежчик послан от царя, чтобы разведать намерения римлян. Возможно, и по этой причине не оказал Фабриций перебежчику доверия, чтобы не озлоблять врага, если бы он согласился на смерть царя. Поэтому при всех обстоятельствах предусмотрительнее было отослать назад отвергнутого беглеца и уведомить об этом деле царя Пирра. Этот поступок был весьма полезен кроме прочих причин тем, что Пирр, восхищенный Фабрицием, велел отпустить пленных римлян.
  1. (1) Что же касается сената и римского народа, относительно справедливости которых было сказано, что многие народы предпочли служить этому народу, чем сами господствовать над другими, то такая справедливость, в силу которой ои, никого не притесняя, многим оказывал помощь, способствовала тому, что римский народ как восхвалялся высочайшей похвалой, так в высшей степени распространил свою власть среди народов. Обеих этих вещей то государство достигло. Поистине ни один народ на земле не следует сравнивать с римским народом ни в славе доблести, ни в обширности власти.
  2. (1) О прочих же людях, которые имели заслуги перед другими, вот мое мнение: если в великих и трудных делах всякий, как я показал, побуждается наградой, должно быть стыдно, что вы низводите добродетель до мелких и незначительных вещей. Приносить помощь народам, подвергавшимся опасности, как сделали с величайшим трудом, с потерями, с риском сенат и римский народ, не будет добродетельным? Подать милостыню бедному или показать дорогу блуждающему будет добродетельным? Вы лучше бы сделали и снискали бы больше уважения своему делу, вообще ие пользуясь этой защитой.

(2) Вообразите, что я это признаю. Разве это будет хваленое ваше благо, хваленая добродетель, общая богам и людям, хваленая справедливость, более восхитительная, чем Луцифер и Геспер? 9в На мой взгляд, это благо так презренно среди других, как отвержена среди птиц летучая мышь, больший друг Гесперу, чем Луциферу. Итак, я почтп намерен открыто признать, что то является добродетельным, как вы говорите. В самом деле, какая опасность в уступке? Не более, чем если бы я согласился, что летучая мышь входит в число четвероногих. Но все-таки я не хочу уступать, чтобы не казалось, что я не могу этот оправдательный довод выбить из ваших рук. (3) Разве вы считаете всегда добродетельным все, что делается милосердно? Если грабители, захватив дом отца семейства и разграбив его, мужа зарезали бы, жену, над которой учипили насилие, оставили бы в живых, разве, пощадив женщину, они поступили бы добродетельно? Если они захотели бы что-то сделать добродетельно и справедливо, то и мужа пощадили бы, и до жены не дотронулись, и дом оставили в полной сохранности. Теперь же они пощадили женщину из-за жалости, которая родилась из-за [ее] красоты и совокупления [с ней]. Так и римский народ проголосовал в народном собрании за Горация, над которым нависла опасность быть осужденным на смерть ие потому, что это было справедливо (ибо Гораций заслуживал смерти), но потому, что мучительным и жестоким зрелищем было присутствовать при его повешении97. (4) Поэтому в делах серьезных и касающихся жизни мы сколько раз отставляем в сторону справедливость, пытаемся вызвать у судей сострадание и отклоняем их от учета справедливости 08. И многие из наиболее важных писателей рассматривали жалость не как добродетель, а как аффект90. Это, мне кажется, можно доказать достаточно ясно из того, что жалость дала нам природа общей с прочими животными, как гнев, надежду, ненависть, скорбь, радость, в то время как добродетелей не дала. Ведь никакому из живых существ, говорят, не присущи воздержание, справедливость, мужество духа. Хотя они пе имеют добродетелей, однако показывают не призрачные, но ясно отпечатанные следы сострадания как в иных случаях, так [особенно] в период воспитапия потомства, за сохранение которого борются вплоть до смерти. (5) И это, как мы видим, происходит [у них] не только со своим потомством, ио иногда чужая мать, когда она кормит своим молоком, добровольно вскармливает других детенышей либо своего вида, либо другого. Лебедь кормит старого родителя, как сына. Свиньи помогают друг другу. Слоны даже еще сильнее. Что говорить [о взаимоотношениях] неразумных животных? Когда собака, если поверим историям, вскормила царя Кира100 и, что удивительнее, волчица — подкидышей, основателей главного из городов 101. Приводят, накопец, некоторые подобные примеры и о прирученных животных. Собаки, во всяком случае, защищают хозяев от нападения с помощью лая и укуса. Скажи, .пожалуйста, кто столь человечный захотел бы их похвалить за добродетель и за высокую нравственность, чтобы самому показаться не человеком, но отбросившим [в себе] человечность и принявшим вид животного, раз хочет он приписать животным человечность? Скорее истинно то, что ничем не отличается милосердие животных в отно- шении человека и человека в отношении к животным. (6) Если оно не относится к добродетели, тогда каким образом, спросишь ты, оно относится к наслаждению? Том, что дается настоящее вознаграждение, поскольку из самого факта помощи получают наслаждение. Итак, возвращусь от животных к человеку; все, кто проявляли себя милосердными по отношению к тем, кого считали дорогими, влеклись к этому, побуждаемые самой природой, так как боялись душевного страдания, которое испытывают из-за потери дорогих. И мы в конце трагедий плачем, а по окончании комедий смеемся. И потом, почему мы по отношепию к совсем чужим [нам] людям проявляем милосердие, показывает Квинтилиан, говоря: «Ведь наша душа имеет нечто высокое и устремленное ввысь и не терпящее превосходства [другого]»102. И потому людей низкііх и подчиняющихся мы охотпо поддерживаем, поскольку, делая это, мы как бы выглядим более благородными. (7) Наконец, посмотри, сколь далеко от справедливости, милосердия, сострадания удаляется Сильвия у Вергилия; послушай, что она сделала, когда увидела, что прирученный олень ранен стрелой:
Сильвия первой, его увидав, ударяет руками
В грудь, и на помощь зовет, и соседей суровых скликает ,03.
Это о сострадании.
XXII. (1) Но мысль возвращается к тем названным выше, более высоким, прославляемым за справедливость, которые, как я, право, ие буду отрицать, в любом случае были справедливыми. И следует ответить тем, кто спрашивает, почему Брут, Торкват, Фабриций и прочие восхваляются нами и даже любимы, хотя бы и умершие, если их побуждали те же соображения о собственной пользе, какие влекут грабителей и пиратов; и напротив, почему мы этих самых грабителей лишь только слышим, что их называют, проклинаем и почему законы изданы в награду тем и в бесчестье этим? (2) Им я хочу ответить так, чтобы они не удивлялись. Ведь как те занимались собственным делом, а не других, так другие, восхваляя их, радуются не их деяниям, но собственной выгоде. То же самое со своей стороны и в порицании. Однако я хотел бы, чтобы ты обратил прежде всего внимание на то, что умерших мы также не любим и пе ненавидим, разве лишь по глупости, но считаем, что они были достойны любви или ненависти. Ведь что значит любить или ненавидеть, если не желать другому блага или зла и не стремиться к ним? Чего в отношении умерших быть не может. Разве лишь мы посчитаем, что для них наша любовь и ненависть имеют значение, в то время как слава, как я показал, не имеет. Итак, все это обычно относят к живым, и к тем живым, на которых ты либо надеешься, либо опасаешься их. (3) Кто же беспокоится или [только] думает о том, что некоторые варварские народы живут грабежом, что не держат слова, что смешиваются законным образом, словпо чужие, родители с детьми, братья с сестрами, что сожительствуют с животными? Или, напротив, что живут трудолюбиво, честно, в браке и целомудренно? Эти народы, как я сказал, ты, Катон, не ненавидишь и не любишь. А если бы ты услышал о мелком воь.шстве, грабеже, разврате павийцев, которые, впрочем, весьма похвальны, тогда ты действительно до такой степени пришел бы в раздражение на словах и в душе; так оплакивал бы законы, призывал в свидетели богов и людей, прилетел бы в курию, восклицал бы известное древнее изречение: «О времена, о нравы!» —и, папротив, хвалил бы, словно пчел Квинтилиана, бережливых, верных, трудолюбивых [людей] |04, что мы поверили бы, будто третий Катон свалился с неба! На каком основании ты сделал бы так, о Катон Цензорий? Скажешь, что из-за добродетели? Поверь мпе, это не так. Почему же? Не говорю (а мог бы) потому, что ты имеешь большие богатства и красивую жену, но потому, что ты страдал бы, как бы город, в котором ты благодаря своим славнейшим добродетелям, безусловно правишь, не был подорван этими внутренними пороками, дабы не утратить тебе ничего из своего положения. (4) Я не хотел говорить о твоей жене, поскольку она мне родственница и уважает меня. Скажу о другом, кого многие из вас знают не столько через него самого, сколько через его жену. Это Павел Мерула, возле реки Тичин. Не нужно долго объяснять, вы знаете, где это место. Я пе опасаюсь, что то, что я скажу, вы сообщите [этому] человеку; знаю ваше благоразумие. Поскольку мы знакомы и приятели, оп со мной часто болтает, а среди разговора приходят из этой [павийской] школы некоторые студенты, мои знакомые и друзья. Я тогда рассуждаю о целомудрии женщин,
6 Лорснцо Валла
перечисляю скромных и достойных похвалы матрон, не кончаю речь раньше, чем у него, словно у ребенка, пачинают капать слезы. (5) Почему так? Потому, что он радуется, что защищается его дело. Нет никого в этом городе, у кого более красивая жена и кто любит ее более страстно или у кого вокруг дома ходит народ, словно охотничьи собаки. Когда же, как иной раз случается, кто-то из товарищей сообщает о прелюбодеях, оп весь трепещет и душой и телом, бледнеет, обливается потом, едва сдерживая себя, сразу же возвращается домой, спрашивает, что делает жена (и это иной раз тайно), выпытывает, откуда она пришла, где была, что делала, что и с кем говорила. Чего более? В этот день он шагу не ступит из дома. На следующий же день, успокоившись в душе, он до того пылок в разговоре, так неистовствует, так нападает на прелюбодеев, что ты назвал бы его не критиком и порицателем пороков, а мстителем за убийство домочадца — перед центумвирами. (6) Дела, следовательно, обстоят так: тех, кто нам вредит, мы пе- навидим, кто приносит пользу, одаряем любовью. Откуда происходит, что злых, еслп они могут [нам] вредить, мы ненавидим, если не могут, то мы довольствуемся только их порицапием из-за ненависти [к ним] пострадавших [от них]. Людей же услужливых, человечпых, щедрых, стойких, воздержанных и мужественных, каковыми были Брут, Фабриций, Курий и другие, если мы считаем полезными себе, мы любим, если же нет, то возносим [их] только похвалами из-за любви к нам услужливых. Из этого можно понять, что каждый побуждается собственными выгодами и радуется им и равно уклоняется от своих убытков и мучается [из-за них]. Отсюда происходит также и то, что некоторые ненавидели строгих, суровых и жестких людей, а также помимо всего магистратов. Разве потому, что добродетель и магистраты — ненавистная вещь? (Этого не скажут, пожалуй, даже злодеп, поскольку иной раз сами, нотерпев несправедливость, подают жалобу на других). Но потому что, сознавая собственные злодеяния, страшатся, видимо, наказания.

XXIII. (1) В связи с этим отвечу на то, что относится к законам, которые, как вы говорите, созданы для награды тех [добродетельных] и для наказания этих [злодеев]. Что это иное, нежели договориться относи- тельпо полезного и бесполезного и никоим образом относительно добродетельного? Ибо сами основатели законов, будь то цари либо влиятельные люди в государстве, основали законы, чтобы ничего не пропало из величия, прочности, спокойствия их власти (опускаю славу), как поощряя души [людей] наградами к сохранению интересов родины, так и отвращая наказаниями от нанесения [ей] вреда. (2) Так вот, если кто преступил законы, которые установлены ради пользы государя либо народа, справедливо ли считать, что он совершил это не против пользы, а против добродетели? Ведь не зовется вором тот, кто обворовывает святилище, святотатцем тот, кто крадет частное имущество; и не вором или святотатцем, но расхитителем называют того, кто расхищает государственную казну. Разве лишь мы говорим: кто сам себе нанес ущерб, действовал бесполезно, если же другому — бесчестно. Напротив того, в обоих случаях он поступает бесполезно. Ибо выше я показал: кто несправедлив по отношению к другому, он заблуждается потому, что несправедлив и бесполезен по отношению к себе самому. (3) Что далее сам законодатель? К примеру, при пане- сенип ущерба карает виновного за ущерб пострадавшего или за преступление? Копечно, за ущерб пострадавшего, и законодатель не требует, чтобы люди не имели желания вредить, но чтобы они не вредили, и наказывает злое действие, пе злое намерение; то есть оп заботится о пользе людей, пе о добродетели и не о нравах. А если кто-то удерживается от совершения злодейства страхом перед этими наказаниями, то он, конечно, не противится законодателю, по повинуется, подчиняется. Одпако разве должно считать его честной душой? Вы отрицаете [это], когда говорите: Ты ж не грешишь потому, что боишься заслуженной кары 105.
Итак, та часть закона, которая внушает страх, не от позора нас удерживает, но от нашего ущерба. Подобным образом и другая [часть], когда обещает награды, каковые суть венки, статуи, почести и прочие подобные вещи, не к добродетели нас побуждает, а к пользе. Здесь вы, может быть, настоятельно потребуете [сказать], почему я опустил другой стих, связанный с тем, который я привел:
Доблестный муж не грешит из любви к добродетели только!

llo я охотно присоединю его к другому и отнесу к закону, как сделал с предыдущим, и чтобы лучше понять, выражу яснее:
Доблестный муж не грешит из любви только к пользе.
Перед вами эти два стиха, словно сочиненные в честь законов, говорящие один о наказаниях, другой о наградах. (5) Но я вижу, что вы собираетесь заявить, будто я их дурно толкую, беря вместо любви к добродетели любовь к пользе, а не к высокой нравственности, и что Гораций, который написал эти стихи, думал иначе. Когда вы это говорите, ясно, что вы удаляетесь от защиты закона. Поэтому необходимо, чтобы вы со мной согласились в том, что законы относятся не к высокой нравственности, но к пользе народа. Что же мне ответить на ваш стих, добытый вновь из недр философии? Несомненно, достаточно отрицать словом то, что словом утверждается, как обычно поступают ораторы. Приведите ко мне, предайте гласности тех, о которых мы могли бы искренне утверждать как о преданных именно славной добродетели. Многие уже были названы, и притом наиболее выдающиеся, которые чем больше, казалось, желали пользы [выгод] других [людей], тем больше заботились о собственной пользе, не учитывая пользу остальных.
XXIV. (1) Даже если бы не нашлись никакие ревнители добродетели, говорите вы, мы все же должны напрячь все силы, чтобы стать такими, подобно тому как делали многие из древних, которые, хотя и считали, что не найти ни одного мудреца, старались, однако, стать мудрецами. Несомненно, верное суждение, если бы ты давал предписания относительно достижений в искусствах; в этом же случае оно должно быть с презрением отвергнуто. Ведь когда вы признаете, что древние старались быть мудрецами и не могли достигнуть этого и оставались весьма далекими от этого, даете ли вы этим примером нам надежду мочь стать мудрыми или [внушаете] страх, что не следует и пытаться, поскольку это вообще невозможно осуществить? (2) Почему нам недостаточно жить так, как жили те, которые до сих пор высоко чтутся? Какой умеренности свойственно требовать сверх? Кроме того, в прочих искусствах те, кто пытался всеми силами победить предшественников, почти всегда что-то совершали. Теперь же, поскольку [как ты говорил] никто никогда не поступает даже менее достойно, у тебя нет оснований советовать стремиться к добродетели, которую, как ты понимаешь, древние люди не могли либо не хотели обрести. Хотя к чему говорить? Когда уже доказано, что добродетель вещь пустая и воображаемая.
  1. (1) Но вы требуете, чтобы мы довольствовались тем, что всякий побужден к правому деянию любовью к пользе. Мы, пожалуй, согласимся с вами в том, что были многие, кто уклонялся от непозволительных вещей ради почета добродетели, чтобы не были в противном случае все вещи смешаны и беспорядочны и чтобы не казалось, что добрых, которые сдерживаются не страхом наказания, следует помещать среди злых, которые сдерживаются этим страхом. Вы же ничего не выстраиваете, поскольку требуете одно без другого, а они между собой связаны и нераздельны. Как может случиться, что тот, кто ради добродетельного избегает непозволительного, ради того же добродетельного не желает подчас дозволенного? Пусть все же вас не держит страх, что вы обретете место среди злых. Как говорит Демосфен: „Тех от позора удерживает рабский страх пыток, мучений, смерти"106; вас же, так сказать, благородный страх не утратить доброжелательства [людей], не лишиться славы, не потерять власти.
  2. (1) Но этого вы не слышите, не соглашаетесь, боретесь, противитесь. И поскольку вы не можете привести ни одного примера из истории, вы прибегаете к басням и даже измышляете свои собственные свидетельства с какой-то своевольной безнаказанностью, и особенно приводится известный платоновский Гиг. Я мог высмеять это с полпым правом, так как в достаточной мере защитил свое дело, изобличая во лжи свидетелей, которые могли повредить. Эти темные свидетели, маски людей, а не люди, должны вызывать смех, а но интерес. Но я твердо решился быть готовым к любому спору, к какому позовут мои противники. Поэтому, чтобы ответить на басню о Гиге, прежде всего надлежит изложить сам предмет, как это делается в речах, с тем чтобы можно было потом привести доказательства. (2) Воспользуюсь же не словами Платона, а Цицерона: МВ связи с этим Платон вводит повествование о Гиге: после того как земля разверзлась от сильных ливней, Гиг спустился в расщелину и, как гласит предание, увидел там бронзового коня с дверями на боках; открыв двери, он нашел там мертвеца необычно большого роста с золотым перстнем на пальце; он снял с него этот перстень и надел его себе на палец (а был он царским пастухом), затехм присоединился к другим пастухам; всякий раз, как он поворачивал чашечку перстня к ладони, оп становился невидимым для других, но сам видел все; повернув перстень в его правильное положение, он снова становился видим. Использовав преимущества, какие ему давал перстень, Гиг свершил прелюбодеяние с царицей, с ее помощью убил царя, своего господина, и уничтожил всех тех, кто, по его мнению, мешал ему, причем во время всех этих преступлений никто не мог его видеть; так, благодаря обладанию перстнем, он неожиданно стал царем Лидии". (3) Смысл этого рассказа о перстне и этого примера следующий: если никто пе будет знать, если никто даже не заподозрит, что ты совершаешь какое-нибудь деяние ради богатства, ради могущества, ради господства, ради страсти, если ни богам, ни людям о нем никогда не будет известно, то совершишь ли ты его?» 107 Это [говорит] Цицерон. Мне же, прежде чем об этом деле вынести приговор, хочется показать, что автор этой басни не сумел хорошо выдумать ее, его вымысел не годится и сам себе противоречит. Не потому, что я желал бы сейчас спорить о смысле выдуманного, но потому, что, если мы хотим следовать словам Платона, вся эта басня разрушится. (4) Действительно, кому, в самом деле, кажется, что Гиг скрыл от богов и людей это свое деяние? Неужели же тот перстень мог [это] дать, или Гигу следовало надеяться, что он избежит ведения богов, которые, как полагают многие из людей (по глупости, конечно, но все же многие), хотя благожелательны к нам, однако также п гневаются на нас? Откуда Илионей у Вергилия [говорит]:

Бойтесь бессмертных богов, что помнят и честь и бесчестье 108.

Что [и] ты, Катон, думаешь, как ты показал, поскольку приписал природе войны, кораблекрушения, болезни, так что показался мне выходящим не из школы философов, но из святилища Нумы Помпилия. (5) И как могло это быть скрыто от богов, если я вижу, что даже от людей не было скрыто? Так считал Платон. Ведь помимо того нельзя думать, что люди, поскольку прежде они его [Гига] знали пастухом, а теперь увидели на месте убитого царя, были столь тупы, чтобы пе понять: не мог ои подняться к этому достоинству кроме как через злодеяния, тем более что уничтожение царя и прочих не могло отпоситься ни к кому другому, кроме как к самому новому царю. Несомненно, удивительный и чудесный перстень не оставался тайной, так как сами пастухп, в круг которых возвратился Гиг, были осведомлены. (6) Ведь как оп понял бы свойства перстня, если бы ему пе указали товарищи, заметившие чудо? Разве лишь ты скажешь, что он не показал перстня пастухам. Полагаю так: он носит на пальце золотой перстень, который никогда прежде не носил, и притом перстень необычайной величины, и постоянно поворачивает его [чашечку перстня] другой рукой и рассказывает в толпе о вещи, почти неестественной, которую он якобы видел, а о том перстне, который, думаю, все видели, молчит. Пусть молчит, но говорит сам за себя перстень. Допустим, что он один подмечает, откуда происходит чудо, однако [этого] было достаточно, чтобы другие поняли, что Гиг неизвестно по какой причине может находиться среди людей и быть пикому не видимым. Этот слух, как невероятная вещь и чудо, должен был распространиться по всей той стране и достигнуть ушей царя. И Гиг не мог этому помешать, так как пе был еще царем, а если бы мог помешать, то, пожалуй, сами птицы, поющие в воздухе, распространили бы повсюду эту молву и тростпики, обращенные в пастушьи свирели, сами собой пели бы эту новость, как сделали с Мида- сом109. (7) Почему я об этом говорю? Потому, что неизбежно правил человек, глубоко ненавидимый всеми, который, как они видели, был вознесен до царского величия от низкой службы, и вознесен через бесчестье царицы, через смерть царя и знатных людей, на счет которого дни и ночи [все] опасались, как бы не прокрался он к пх женам и к их богатствам, кого подозревали, не присутствует ли он, словно демон Сократа ио, при их разговорах о делах, которым, наконец, боялись, застигнутые врасплох, быть убитыми с помощью меча либо яда или какого-либо другого смертоносного орудия. Когда так обстоят дела, какой следует считать жизнь Гига, кто не был любим никем, всех боялся, всегда ожидал мщения богов, а также людей? Так что гораздо лучше ему было никогда не находить этого перстня и никогда не переселяться из общества пастухов и из деревни в город, а также во дворец. (8) Итак, зачем это у Платона? Тебе, который спрашивает, одобряю ли я деяния Гига, я, конечно, отвечу: не одобряю. Стало быть, ты предпочитаешь добродетель царству? Я же предпочел пастушескую жизнь, т. е. наслаждение прежней безмятежностью, беспокойству царской жизни и поэтому полагаю, что Гиг сослужил себе плохую службу. Здесь необходимо Платону умолкнуть и унести назад домой свою басшо, не имеющую сбыта и неотделанную, и возвратить ее на наковальню или скорее на токарный станок [на обточку]. Но долго придется ждать, пока Платон тщательно отделает и снова отчистит свою басню, пока вернет ее обществу, если только он сумеет исправить или исправленное снова выпустит в свет нимало не стыдясь. (9) Итак, давайте согласимся с тем, что Платон хотел, по пе мог показать, что тот перстень не затемнял мраком пе только глаза, но и души людей, которые либо не узнали очевидного, либо, если узнали, тем не менее царя не могли ненавидеть. Допустим также, что боги закрывали глаза на деяния Гига, наконец, что сам Гиг ни богов, пи людей ие боялся, хотя кто боится богов не более почитает добродетель, чем тот, кто из страха перед карой не нарушает законов, а кто люден не почитает, тот совсем не человек. Допустим, что все это так и есть, как мы говорили. Разве деяние Гига достойно подражания за нанесение бесчестья царице и убийство царя вместе со многими другими [людьми]? (10) Право, из этих двух [вещей] одпо хвалю, другое пе одобряю. В самом деле, чтобы сказать то, что я думаю, царицу я бы соблазнил, будь она только молода и красива; что касается царя, то нравы мои и натура не позволили бы убить его. А что до бесчестья [царицы], хочется спросить тебя самого, Катон, а что ты в этом случае будешь делать? Разве ты счел бы благочестивым нанести бесчестье царице [повелительнице] Друзилле (знаю, что ты видел женщину), которая, несомненно, в цветущем возрасте и красива. Нисколько, нисколько, скажешь ты. Ибо вопреки добродетели позорить чужой брак и законы это запрещают. (11) Я же думаю, мой Катоп, что имен- по законов своих ты опасаешься или людей, а насчет осквернения брака — не думаю, коли ты не скопец. Но не стоит бояться законов, которые карают только признавшихся и уличенных и осуждают прелюбодеяния по из-за позора, но чтобы [из-за них] не возникли раздоры, войны, убийства. Теперь ничего этого нет; муж не узнает, остальные будут в неведении, женщина возрадуется, ты получишь удовольствие. Следовательно, если никакого раздора, никакого позора, никакого ущерба из твоего поступка не последует, разве ты думаешь, что законодатель столь бесчеловечен и жесток, чтобы гневаться на радости твои и равно царицы? (12) Поверь мне, если бы ты обратился к Солону, или Форонею, или Юлию И1, или ко всякому другому, кто обнародовал закон о прелюбодеянии, и спросил его мнение, он, право же, ответил бы тебе: „К тебе, Катон, закон мой совершенно не относится. Твое счастье выше того, чтобы подпадать под мое предписание. Продолжай и наслаждайся с моего благословения таким благом'4. Мало того, он даже тебя всеми силами умолял бы дать ему на несколько дней тот счастливый перстень, чтобы мочь и самому посетить своих цариц. И ты, Катон, не таись и не хмурь цензорскую бровь, раз мне о тебе что-то известно: если бы ты стал невольным обладателем этого перст- пя, то ты, пожалуй, превзошел бы самого сладострастника Юпитера в тайных деяниях, т. е. в тайных прелюбодеяниях. (13) Впрочем, о Венериных [утехах] мы упомянули более чем достаточно там, где говорили о сдержанности. Вернемся к справедливости, о ней ведется дело, в котором исследуется, дал ли Гиг добрый пример, убив царя и других людей, кто, как он видел, были помехой ему. Я сказал, что осуждаю и порицаю это действие, однако постольку, поскольку царь и прочие, кто был убит, не заслужили смерти. Разве не благо убить тирана и союзников тирана и этим оказать услугу родине, особенно если ты сам завладел властью? Такое действие, кроме того, будет позволено всякий раз, как он |тиран] замышляет ело против тебя или является врагом тебе и не может быть примирения. Этих людей нам позволено убить потому, что иначе мы не можем жить в безопасности. (14) Если же этого нет и если царь у народа в милости и знать равна и подобна царю, разно ты столь кровожаден душой и лпшен всякого челове- ческого чувства, чтобы наложить руку на наилучшего государя и на наилучший сенат, чтобы скорее радоваться общей скорби, чем общей радости, так что вполне справедливо покажется, что ты уже прежде был неким убийцей и палачом? Ищи других тиранов, а они многочисленны, чтобы уничтожить их, там захватывай для себя власть, там будешь править в безопасности и глубоко любимый людьми. Перед тобой широкое поле деятельности, открытое для богатства, благоволения, славы. Клянусь Гераклом, что сам Геракл, которым я поклялся, не был бы более полезен роду человеческому, а его помнящие о его благодеяниях люди включили в число небожителей. Сделай так, чтобы тебя желали добрые, злые трепетали, чтобы, куда бы ни пошел, тебя встречали рукоплескания и чуть ли не триумф, чтобы, наконец, [тебя], когда умрешь, причислили к богам, ежели ты печешься об этом. (15) Зачем, неистовый безумец, ты ввергаешь себя в это бедственное положение, когда должны внушать [тебе] страх наследники и родственники убитых, если не предпочтешь всех убить; когда не имеешь знакомых и друзей, если не пожелаешь ввести в курию тех пастухов и предпочесть прочим, хотя и им самим следовало бояться твоей жестокости и низости; когда днем и ночыо тебя, грубого, несведущего, неопытного в столь важных делах, мучат заботы о царстве? По этим причинам, как я сказал, я осуждаю тебя, Гиг, не за твое бесчестие, но за твои неблагоразумие и несправедливость.
XXVII. (1) Добавим кое-что о менее важных вещах, которые те [противники] приводят. Ты нашел на земле деньги какого-нибудь прохожего: верни их человеку, если он не будет бесчестным и пропащим, хотя следует воздерживаться и от оскорбления бесчестных людей, чтобы из-за нанесенных им оскорблений не произошло вреда для добрых. Доброму же человеку ты возвратишь депьги не потому, что возвратить их добродетельно, но чтобы порадоваться его благу, его радости и расположению и вдобавок расположению других, чтобы снискать себе доверие. Однако здесь необходим совет: делать это но наедине и не скрытно от всех, так чтобы это известие не дошло до людей; т. е. делать ради пользы, а не ради добродетели, как я уже неоднократно говорил. (2) Если твой расчет в том, чтобы пе причинить ущерба человеку, насколько же достойнее и целесообразнее мой — и ему и себе быть полезным; хотя я действую только в собственных интересах, но при этом хочу быть полезным другому, с тем чтобы равным образом быть полезным самому себе. Поэтому, если бы я не возвратил деньги прохожему, то был бы преступником по отношению к своему доброму имени. Кроме того, верно и то, что если бы деньги были нужны мне для сохранения жизни, то, даже по вашему мнению, я не должен возвращать [их]. Ибо если мы не можем иначе существовать, то для пас извинительно добывать пропитание кражей. Также и Ромул как с решительностью, так благоразумно и справедливо добился браков с соседними государствами, поскольку но мог их вымолить [выпросить] "2. (3) Ты можешь кого- то при заключении договоров обмануть, ввести в заблуждение, обойти; но ты сделай это так все же ловко и хитро, чтобы не казалось, что ты, ничего не сделав, имел желание обмануть, не имел [лишь] способности. Затем приучись дорожить больше, чем делом, другом, которого хотя ты и мог безнаказанно обмануть, однако за его доброжелательство, либо за услуги, либо за то и другое не захотел, и ты не посчитал бы должным [это] сделать, [даже] если бы дело было гораздо более значительным и важным; ибо ты захотел показать в отношении его только благоволение и доброе расположение. Ты об этом когда- нибудь скупо расскажешь, он же повсюду разгласит. (4) Трудно сказать, насколько это благодеяние будет полезным среди людей, до какой степени эта [услуга] тебе с лихвой оплатится. Не сведущие в таком расчете, те, кто обманывают, вводят в заблуждение, обходят из-за алчности, вредны и несправедливы потому, что оказываются сами себе врагами, так как не получают пользы от любви других и часто создают для себя гибельную опасность. Примеры их приводить излишне, так как это и слепым ясно, как говорится, и мы выше многое огласили, дабы понимать и всегда помнить, что нам следует остерегаться, как бы из-за какого-нибудь безрассудства не предпочесть мепьшие блага большим. (5) Кажется, это хорошо понимал, как и все [прочее], Африканец Старший. Когда он овладел Картахеной в Испапии и нашел среди прочих испанских заложников, данпых картахен- цами, одну молодую девушку, и рожденную в знатпом роду, и наделенную исключительной красотой, он возвра- тіш ее нетронутой человеку, с которым она была помолвлена. И чтобы было видно, что он осмотрительно воздержан не ради выкупа девушки, по из-за снискапия благосклонности испанцев, он добавил к приданому девушки золото, которое принесли для выкупаиз. Так этой двойной добродетелью, сначала воздержанпости, затем щедрости, он, побеждая души кельтиберов, укрепил и собственную славу, и власть государства. (6) Если бы он поддался сладострастию, то усилил бы отвагу противников и вместе с тем на себя навлек глубочайшую ненависть. В этот порок наряду с многими другими [людьми] впал прежде всех Ксеркс1U, который, в то время как хотел увеличить собственную славу и власть, повсюду искал утехи, враждебные войне, предлагая награду тому, кто придумал бы некий новый вид наслаждения. Следствием этого было то, что оп не только подорвал свою силу, но навсегда утратил ту грозную для народов славу, а также способность к прочим наслаждениям. II мы заслуженно подчас нападаем па людей, преисполненных наслаждения, презираем и ненавидим их.
XXVIII. (1) Надеюсь, что я сказал обо всем, чего требовала тема наслаждения. Однако я как будто вижу, что противники, побежденные, словно бы в бою и в честной борьбе, п обращенные в бегство, возвратились в лагеря п оттуда с вала кричат и ругают победителей, [заявляя], что у них остается созерцательная жизнь, у них — спокойствие духа и что эти блага принадлежат исключительно добродетели, и притом составляют у нее общее с бессмертными богами; мы же следуем-де презреннейшему наслаждению, переполненному с избытком позором, отвращением, раскаянием. Итак, одолеем этих непокорных врагов и даже изгоним их из самих их лагерей, которыми они называют два сокровенных блага души. (2) Посмотрим прежде всего на созерцание, относительно которого кое-что высказал Катон. Твой Аристотель считал, что желательны три блага. Он так говорит об этом (воспользуюсь лучше словами нашего друга Леонардо Аротино115, который недавно перевел его „Этику" на латинский язык и перевел очень искусно и поистипе на латынь): «К почету же, к наслаждению и ко всякому разуму, а также ко всякой добродетели мы стремимся как ради них самих, так и ради счастья». То же самое оп выразил выше другими словами, определяя жизнь как исполненную наслаждений, гражданскую и созерцательную 116 и следуя в этом Платону, который установил три цели в государстве: знание, почести, доход 117 (что было взято из известного вымысла Гомера о трех богинях Юноне, Минерве, Венере). Но к делу это не имеет отношения. (3) Сделал он это ненаучно и нескладно, [говоря], «то эти три вещи желанны и ради них самих, и ради счастья, словно счастье есть нечто отличное от этих трех. Ведь, добавляя «ради счастья», мы добавляем и «ради блаженства» и «ради достижения всех благ» или подобные вещи. Если не следует допускать установления излишних целей, зачем к трем добавлять эту четвертую, которая есть не что иное, как непосредственно эти три? У тебя нет оснований говорить, что Аристотель понимает стремление к ним ради них самих как частное, а стремление ради счастья как общее. Ибо если они суть виды рода, то нежелателен род сам по себе, потому что он ничто, как, папример, дерево, которое само по себе только название, но состоит из видов и отдельностей, как лавр, олива или этот лавр, эта олива 118. Так и добродетель не из-за рода похвальна, по из-за составляющих ее видов: справедливости, мужества, умеренности, но если отдельные части сами по себе без целого не имеют значения, как нога, рука, глаз без тела, то, следовательно, желательны не части, а целое; так и те вещи желательны не ради них самих, но ради счастья. Однако достаточно об этом. (4) Из трех же целей, установленных Аристотелем, две, а именно касающаяся наслаждения и гражданская или доставляющая почет, поскольку имеет некоторое отношение к славе, ничем, заметим, между собой не различаются, по вторая является разновидностью первой. Мне остается теперь равным образом рассмотреть также третью и свести ее также к наслаждению, чтобы стало ясно, что также и то благо, которого, как ои говорит, все желают, свойственно самому истинному и совершенному счастью, к которому мы стремимся. Итак, Аристотель отдает пальму первенства созерцательной деятельности 119. Но так как во многих местах ои не скрывает, что в этой [созерцательной] жизни и в гражданской присутствует наслаждение120 или, как яснее скажу я, что эта жизнь желанна потому, что она создает в душо наслаждение, я мог бы сразу же освободить себя от это- го вопроса. (5) В самом деле, мы согласны с тем, что какой-то вид наслаждения похвален. Об этом прежде говорил Платон, полагая в душе два наслаждения, одно из которых желанно, а другого следует избегать|21. Я согласен с ним, хотя, как я показал выше, всякое наслаждение благо. Да и Платон в книгах „О государстве" часто называет наслаждениями122 те три цели, о которых я говорил. Но и сам Аристотель полагает два наслаждения, одно в чувствах и какое-то другое в душе123. Я все же не понимаю, раз у них одно и то же название, каким образом мы можем полагать разные вещи, тем более что всякое наслаждение не столько чувствуется телом, сколько душой, которая сдерживает тело, что, на мой взгляд, думает Эпикур. Или, наконец, кто сомневается, что наслаждения тела рождаются с помощью души и наслаждения души при поддержке тела? Ведь то, что мы обычно обдумываем, разве не является как бы телесным, т. е. [разве не существует] согласно тем вещам, которые мы увидели, услышали, восприняли каким-либо чувством? Откуда родилось созерцание? (6) Объясним же, что, собственно, представляет собой созерцание, и притом на основе свидетельства главы философов Пифагора т. Он говорит, что те, кто старательно вникает в природу вещей, считая все прочее ничтожным, более ьсего подобны людям, отправлявшимся на торг, который пользовался известностью благодаря большой пышности общегреческих игр, не для того, чтобы в телесных упражнениях добиться славы и благородного вепка, не для покупки или продажи, по чтобы посмотреть и разглядеть со вниманием происходящее там, что в высшей степени свободно и благородно. Наслаждение от созерцания игр Пифагор сравнил с философским созерцанием, так что почти совсем эти две вещи между собой не различаются. (7) Ты, Пифагор, на торге созерцаешь качества людей, их характеры, воли, страсти, аффекты, тела, внешний вид, силы, действия. Как иначе сказать? Также сам торг и великолепные игры. И я, искатель наслаждений, пришел па торг и на игры, чтобы созерцать это. И мне ведь приятно смотреть на эти прекрасные вещи. Но ты восхищаешься имп, сомневаешься, сетуешь, и я делаю то же самое; более того, даже женщины и дети делают; присутствуя в театрах, на зрелищах, на играх, они восхищаются, сомневаются, сетуют. Поэтому прекратите, пре-

ОБ истинном И ЛОЖНОМ БЛАГЕ 175
кратите же превозносить в высокопарных словах это со- мерцание. (8) Философы тем же способом созерцают, не скажу, торг, но само небо, земли, моря, как и юноши и девушки, разглядывающие лавки на площади, восхищающиеся и сравнивающие между собой драгоценности у менял, красивые картины, изящные статуи. Но ты получаешь из открытия строения неба большее наслаждение, чем я от красот форума. Потому, что действительно больше понимаешь и наслаждаешься вещью более значительной. Так же и я наслаждаюсь двумя совершенно сходными статуями Фидия и Праксителя 125 в большей степени, чем какой-нибудь мальчик, поскольку понимаю различие таланта того и другого мастера, чего не знает мальчик. Однако твое наслаждение от созерцания неба и звезд не больше, чем мое, когда я смотрю на прекрасное лицо, разве лишь ты, открыв созерцанием что-то более вамысловатое, ожидаешь за это жалких похвал и тешишь себя этой надеждой. (9) Но послушаем, как Аристотель хвалит созерцание. Что в созерцании заключено высшее счастье, больше всего доказывается тем, говорит он, что мы считаем наиболее счастливыми и блажепными богов, блаженство которых и есть само созерцание120. Весьма поражен подобному убеждению столь великого мужа. Хотя ои исключает у богов деятельность, однако приписывает им созерцание и не понимает, что созерцание — не что иное, как процесс познания, то, что мы называем то обдумыванием, то изобретением [и] что является свойством людей, а пе богов. Откуда произошло, что все важнейшие искусства были доведены до высшего совершенства благодаря глубочайшему созерцанию людей.
  1. Ведь никто не созерцает, если не ради познания того, чего он не знает. Но говорить, что боги пе знают и каждодневно познают, кощунственно. И мы полагаем, что представлять богов созерцающими весьма достойно порицания, а ничего не делающими — тем более. Разве боги Аристотеля никуда не движутся, не меняют места, не сходят, как говорится, с той же колеи? и как будем мы считать, что они скорее боги, а не чурбаны? или что они, по крайней мере, скорее бодрствуют, чем спят? если может быть такой сон столь долог, как у Эпдимио- па, который, говорят, спит уже много веков127.
  2. Далее, разве боги не видятся друг с другом? Не глышат? Не разговаривают? Ничего не сообщают? Не проявляют знаков взаимной любви и внимания? Мысль недостойная даже Циклопа 12\ не то что философа, и в особенности такого, кто, хотя говорит, что человек общественное животное, побуждает нас подражать жизни богов. Именно это ты советуешь, Аристотель,— чтобы люди никак не общались. И думаешь, при этом условии они могут, не говорю, жить, но рождаться. Боги могут быть одиноки, потому что они, как ты полагаешь, не нуждаются в пище и не рождаются; люди не могут, поскольку пользуются пищей и порождаются соитием двоих. (12) Однако, по-моему, если бы следовало выбирать из двух, то я предпочел бы представить их [богов] действующими, чем созерцающими, чтобы были между ними, во-первых, частые общения и связи и чтобы они словно бы охраняти какие-то законы и как бы исполняли городские обязанности. Затем, чтобы они (поскольку это важно для людей) занимались созданием и взращиванием семян [элементов природы?], заботились о человеческих делах, создавали всегда что-то новое. Ведь исследовать новое они не могут (так как все знают), но они постоянно делают новое, если только непосредственно они делают то, что, как мы видим, обновляется. Так это или не так, я со своей стороны вообще не стараюсь узнать и не интересуюсь [этим]; пусть сами смотрят. Однако я бы поверил, что они наслаждаются своими наслаждениями, о чем свидетельствует ІІамфил у Теренция, говоря:

Жизнь богов по той причине я считаю вечною,
Что их вечны наслаждения 129.
(13) Ежели будешь настаивать, чтобы я изложил, какими наслаждениями они наслаждаются, я в свою очередь попрошу самого Аристотеля объяснить мне, какой они субстапции. Если он скажет, что телесной, тогда у мепя наготове ответ: только созерцанием они не довольствуются, по усиленно занимаются деятельностью; если же бестелесной, то я вновь спрошу, какие они разве такие, какими были бы наши души без тела? Как [это] может случиться, раз сама душа не может ни действовать, пи созерцать, если не связанная с телом? Глупейшая все же вещь, хотя мы не можем умом постичь образ и внешность богов и даже субстанцию [их], мы дерзаем объявлять о способе их жизни, как если бы кто-то знающий, чт® слон и муравей — живые существа, не зная, какого рода и какие живые существа, хотел, однако, предсказать, каков их образ жизни. Клянусь, лучше делают поэты, которые приписывают богам и телесные члены, и действия. (14) Почему? Потому, что если боги без перерыва созерцают, то неизбежно, что они когда-то устают. Богам усталость несвойственна, скажешь ты. Стало быть, ты понимаешь, что нелепо переносить на богов человеческие качества. Ты ведь счел созерцание высшим благом в делах человеческих не потому, что узпал, что жизнь богов состоит в созерцании, но, напротив, потому, что это самое созерцание представлялось высшим благом в делах человеческих, ты и захотел по этой причине сделать его общим с всевышними, чтобы снискать своему взгляду и своей жизни авторитет. Поэтому либо ты припиши полностью богам наше созерцание, либо не приписывай вообще. (15) Допустим далее, что боги никогда ие устают и, что удивительно, никогда не пресыщаются созерцанием и всегда пребывают в этом наслаждении. Может быть, и мы поэтому никогда не устаем либо всегда делаем это с наслаждением? Скажу о себе: я так часто бывал измучен занятиями, так истощен и обессилен, что почти становился больным душой и телом. Молчу о том, сколько раз, несмотря па упорнейший труд, мы чего-то не понимаем или ие можем сделать, как, например, Юлий Флор, упоминаемый у Квиитилиана, который в течение трех дней ие находил начала в речи по делу, которое он должен был защищать130. Кто, скажи па милость, стал бы прилагать труд к изучению грамматики, соблазненный сладостью созерцания? Когда я, уже взрослый, начал изучать греческий язык131, то, хотя он приятнее нашего, я так, однако, утомлялся [при изучении] основ греческой грамматики, что иной раз отчаивался выучить ее основательно. Кто стал бы изучать неприкрашенную и грубую диалектику, медици- иу, твое, [Катон], гражданское право, откуда не получают никакого, даже малого удовольствия, а только выгоды? (1G) Однако скажу кратко: как совершение добродетелей, так и созерцание требуют больших усилий, ведь знаменитый Катон у Лукана, мне кажется, не меньше вынес трудов в мысли, чем в теле, блуждая пешим по ливийской пустыне, как явствует из девятой кпиги того 132. Также и во второй он говорит так:
Мужа застал он без сна, удрученного общей невзгодой, Рима бедой и судьбой, в тревоге за участь сограждан, Но без забот о себе 133.
Вот радостпое созерцапие, вот совершенное счастье! Какой род паказанпя да и смерти пе превосходит это блаженство? И потому многие, соглашаясь, что в добродетели есть все достаточное для благой жизни, отрицали, однако, что она достаточна для жизни блаженной. (17) И ты, Аристотель, не столько подумал над этим, сколько захотел превознести свои занятия. Осмелюсь поклясться всеми богами и богинями, что, если бы ты не ожидал для себя награды в виде славы, ты никогда не заставил бы себя состариться среди своих размышлений, [изложепных] в своих столь многих книгах, поистипе удивительных. Ты не хотел казаться алчущим славы, желал выглядеть почитателем научных занятий, хотя любил [эти] занятия не ради них самих, а главным образом ради славы. Цицерон высказывался искреннее, когда говорил не как философ, а как оратор. Ибо он говорит о себе самом так: „...ведь доблесть не нуждается в иной награде за свои труды, кроме награды в виде хвалы и славы; если она у нас будет похищена, то к чему нам, судьи, на нашем столь малом и столь кратком жизненном пути так тяжко трудиться?"134 [И] так о философах: „Самые знаменитые философы даже на тех книгах, в которых они пишут о презрении к славе, ставят, однако, свое имя; они хотят, чтобы за то самые сочинения, в которых они выражают свое презрение к прославлению и известности, их прославляли и восхваляли их имена" 135. (18) Разве смеешь ты это отрицать, Аристотель, не только в отношении других, как выше я заметил о Платоне, но также самого себя? Разве не был ты не только алчным к славе, но даже страстным искателем ее? Это явствует наряду со многим другим также и из того, что, когда ты заметил, что Феодекта хвалят за книги „Об ораторском искусстве", которые ты ему подарил, ты открыто засвидетельствовал в другой работе, что они написаны тобой13в, тем самым чрезвычайно несправедливо лишая ученика и дара и почести. Если, следовательно, был ты алчеп к славе (как был в действительности), ты и назвал созерцание, т. е. свои занятия, потому высшим благом, потому блаженством, потому жизнью богов, чтобы похвалить себя самого как мудреца, как блаженного, как бога. Но, как я показал, ты не был богом, ибо боги не созерцают, как ты делал, и пе был счастливым, потому что всю жизнь терзал свой ум, и не был мудрым, так как был несправедлив к друзьям. (19) Но я, глупец, беседуя с Аристотелем с помощью доводов, словно сам он не прпзпал под конец, что в прошедшей жизни узнал недостаточно. Когда же он не смог открыть природу Еврипа, то бросился в него, высказав краткое изречение137: єтсзьбт] 'АрюготеХтр об^ еГХехо Eoot- rcovj Eoptrco; єіХєо 'АрютотєХт^, т. е. „поскольку Аристотель не овладел Еврипом, Еврип овладел Аристотелем14. Этим он свидетельствовал, что в созерцании заключается не блаженная жизнь, но беспокойство и смерть. Стал он, таким образом, вместо счастливого жалким, вместо ученого убийцей, вместо мудреца безумцем; и поистине безумнее Эмпедокла, который из-за надежды на славу бросился в огонь Этны138; безумнее Феобротта13fl, который после чтения книги Платона в жажде бессмертия ринулся вниз со стены. О если бы те, кто следуют мпению Аристотеля, последовали также и роду смерти. (20) Имеются бесчисленные [примеры], которые можно было еще привести по этому вопросу, но надо позаботиться о краткости, что мы и постарались сделать, насколько это было возможно. Здесь же я удовольствовался свидетельством сначала самого Аристотеля, теперь Вергилпя, который как раз в тех стихах относительно естественных вопросов, которые ты, Катон, оглашал, ясно показывает, что он ничего другого не желает, кроме наслаждения. Ведь там, где он говорил:
Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавалиI -
Жители сел 140 -
и прочее, ты вполне согласишься, что он говорил о наслаждении. Когда же немного ниже добавил:
Но для себя я о главном прошу: пусть милые Музы 141 —
и т. д., он указал этим только то, что предпочитает счастье естествоиспытателей, в противном случае, счастье земледельцев, говоря:
Пусть этих разных сторон природы ныне коснуться
Мне воспрепятствует кровь, ужо мое сердце не грея,-
Лишь бы и впредь любить мпе поля, где льются потоки 142,—
и затем остальное? (21) Стоит отметить, что в этом труде Вергилий ясно заявил, что само созерцание, к которому он стремился, есть вещь мучительная и трудная, такая, что нелегко может восприниматься человеком превосходного ума. И справедливо; действительно, можно видеть, сколь многие из тех, кто писал по естествознанию, по большей части говорили вздор. Воздерживаюсь называть их, чтобы никому случайно не показалось, что я склонен их порицать, от чего я весьма далек. Ибо я не решаюсь с легкостью опровергать других, но там, где необходимо решиться на это, храбро сражаться, бесспорно, достойно похвалы. (22) Но к делу. Вергилий заключает то место [в стихах] относительно созерцания естественных явлений тем, что присоединяет [к нему описание] жизни земледельцев, говоря:
Счастливы те, кто вещей познать сумели основы,
Те, кто всяческий страх и Рок, непреклонный к моленьям,
Смело повергли к ногам, и жадного шум Ахеронта.
Но осчастливлен и тот, кому сельские боги знакомы,-
Пан, и отец Сильван, и нимфы, юные сестры.
Фасци - народная честь - и царский его не волнует
Пурпур или раздор, друг на друга бросающий братьевиа;
и, описав эту тему во многих стихах, так закончил речь, приведя примеры и словно оглашая свидетельства:
Древние жизнью такой сабиняне жили когда-то, Так же с братом и Рем. И стала Этрурия мощной. Стал через это и Рим всего прекраснее в мире,— Семь своих он твердынь крепостпой опоясал стеною, Раньше, чем был у царя Диктейского скипетр, и раньше, Чем нечестивый стал род быков для пиров своих резать, Жил Сатурн золотой на земле подобною жизнью 144.
Я изложил эти вещи для того, чтобы ты понял, Катои, что менее всего ты должен винить нравы земледельцев, которые, по твоим утверждениям, какие-то свирепые и дикие. Вот заключение о них в тех же стихах:
Меж них справедливость,
Прочь с земли уходя, оставила след свой последний,45.
(23) Наконец, ты определяешь высшее или единственное благо через [понятие] высокой нравственности; с другой стороны, саму высокую нравственность — через четыре добродетели и их деятельность. Но добродетель ие есть знание, но деятельность познапной вещи, как свидетельствует Цицерон: „Вся заслуга доблести состоит в деятельности" 14в, что обычно одобряют почти все авторы. Об этих добродетелях не говорили ни Аристотель, ни Вергилий, когда оба, каждый со своей стороны, обсуждали созерцание. Итак, выходит, что благо созерцательной жизни относится ие к высокой нравственности, ио к наслаждению, подобно тому как я упоминал выше также о ремеслах, науках, дисциплинах.
XXIX. (1) Вот почему мне требуется меньше труда, чтобы рассмотреть другую сторону, которую [стоики] называют спокойствием души, его они считают словно бы неким царственным украшением честной души. Ума но приложу, почему оно пе должно принадлежать той цели, которую установили мы. Ведь как созерцание готовит радость в душе, так спокойствие и безмятежность содействуют тому, чтобы в душу не закралось никакое волнение и беспокойство, и они словно открывают путь к приходу радости; они же принятую радость сохраняют. И я очень хорошо знаю, до какой степени некоторые люди обычно не дают покоя этой теме, как много раз повторяют: пет нпчего беспокойнее, ничего встревоженнее, ничего несчастнее, чем злая душа. Перечисляют очень многих и пространно описывают их жизнь, например Фала- рида147, Дионисия и других, подобных им. На это привожу краткое соображение, в сущности едва ли противоречащее им, чтобы но казалось, что всюду противоречу. (2) Итак, не отрицаю, соглашаюсь, признаю, что нет ничего несчастнее злой души, понимая, однако, это так: нет ничего более [ее] лишенного наслаждения. Ибо не следует понимать под злой душой любую нечестную душу. Отрицая, что высокая нравственность что-то из себя представляет, мы не отрицаем существование злой души, как утверждал я выше, где признавал рассудительность, справедливость и прочие добродетели. Поэтому не ожидай, что теперь я, напротив, буду одобрять пороки. Наоборот, я их порицаю и осуждаю. Этих пороков следует избегать, так как они не позволяют душе успокоиться, что является песомиепной тяжестью, которую переносит душа из-за воспоминания о совершенных деяниях. Так произошло с Суллой, душа которого постоянно витала среди трупов убитых граждан, так что он не мог заснуть148. И хотя Сулла не раскаивался в том, что приказал их убить, однако вел ужасную жизнь, не будучи в состоянии удалить от себя жалкое зрелище убитых. Такое душевное беспокойство стало даже причиной его смерти. (3) Действительно, поскольку его душа обезумела от многих жестокостей, то в то время, когда он негодовал и горячился в силу обычной необузданности против главы путеоланцев за то, что тот не уплатил обещанные деньги, его, словно какой-то яд, убила та самая ярость, с которой он приказывал губить других149. Ничто не может быть мерзостнее этого рода смерти, и его [Суллы], пожалуй, не коснется даже чувство сожаления, с которым мы обычно провожаем умерших, пусть даже преступников. (4) Итак, надо воздерживаться от пороков, как из-за того, о чем я сказал, так и потому, чтобы не упустить тех наслаждений, которые следуют из безмятежности души. Мы от этих пороков держимся всегда в удалении и наслаждаемся душевным спокойствием. Те же, кто не спокоен душой, всегда несчастны, например разбойники, воры, убийцы, игроки в кости, тираны, как и те, кто обесчестил себя и пользуется дурной славой у людей, кто жаждет накопления богатств и не умеет использовать приобретенных, кто, увеличивая и долго сохраняя [богатства], вдобавок терзается, будучи ограбленным; и прежде всего несчастны те, кто, старея и угнетаясь какой-либо болезнью, не имеют никаких запасов — ни в сундуке, ни в дружбе; таковы стоики, или, вернее, таковыми они были бы, если бы вели жизнь, соответствующую их речам. (5) А если кто-то мало бы верпл в то, что опи живут отлично от того, как говорят, пусть посмотрит на Катона, так что пусть будет стыдно в конце концов за глупости и пустословие тем, которые, одобряя па словах то, чего не делают, осуждают как раз то, что делают. Однако те более строгие, которые суровость речей подтверждали делами 15°, были такими (их я теперь описываю), которые не сохранили ничего для себя — ни в себе самих, ни в других. Что, как мне кажется (открою происхождение высокой нравственности), они сделали не по разумному решению, а от бездействия. Право, я так полагаю: были, как имеются также и сегодня какие-то люди, приверженные небрежению и лени, которые из-за отвращения к устроению дел, необходимых в яшзни, предпочли жить дикой и грубой жизнью. (6) Однако когда люди вменили им это в порок, то они выдумали упорнейшую защиту собственного безобразия, подобно тем, кто предпочитает защищать свой проступок, нежели отказаться от [него], и ввели повое учение, настолько несовместимое со здравым смыслом, что сама их жизнь отклонилась от общего обычая. Откуда произошло, что все их презирали и они, в свою очередь, презирали всех, кичась своим взглядом. Равным образом, как мы видим, делают и обезъяны, которые, когда дети насмехаются над ними за их непристойности, сами в свою очередь насмехаются над детьми. Какой стыд, какое смятение, какие муки терпят в таком случае наши обезьяны (говорю о стоиках) , когда замечают, что их считают за обезьян? И после этого они кичатся, что всегда счастливы, и притом являются самыми счастливыми, они, несчастнее которых нет никого. (7) В самом деле, каким образом счастлив тот, кто питается ветром, не говорю [уж], кто угнетен всякими несчастьями? Что поздно понял небезызвестный Диоген, который, осмелюсь поклясться, наложил на себя руки из-за отвращения к жизни 1М. Какое представление он устроил из самой смерти — и со словами, и с действиями! Он разрезал себе горло и говорил, что не отдается смерти, но изгоняет лихорадку. О, вы, кто отправляется в Олимпию, чтобы видеть игры, к вам взываю, чего вы туда спешите? Остановитесь, не ходите! Здесь для вас более удивительная игра, требующая меньше усилий, более короткой дороги. (8) Смотрите, смотрите Диогена, идеал стоиков и киников, упражняющего на себе самом искусство гладиаторов; за жизнь равно и за смерть сражается, и ни жить не хочет, ни умереть, и умереть хочет и жить. Исцеляет себя, как если бы хотел, убивает себя, словно не хочет. Имеет лихорадку в душе, а лечит тело. И что не следует обходить молчанием, враг Аристиппа, противник наслаждений отправлялся на игры, [преодолевая] столь долгий путь, с такой жадностью, с такой поспешностью, пешком, старик, больной, бедный и умереть готовый и убить. Итак, он был и убитым и убийцей, так что никогда подобного представления ие было видано на арене. О, достойное завершение прожитой жизни! О, голос тот, исполненный мудрости даже при последнем вздохе! „Меня,— говорит он,—і после смерти бросьте, друзья, непогребенным!"152 Ибо не хотел этот святой муж и гражданин, будто живший всегда по законам, обманывать закон, предписывающий бросать непогребенными тех [самоубийц], кто прежде не сообщал в сенате причину смерти. (9) Думаете, я смеюсь? А я действительно хвалю слова Диогена и говорю, что никогда не было им сказано ничего лучшего. В самом деле, какой ущерб от того, что лишаются погребения (чего боятся многие, не напоенные мудростью стоиков?), что даже Вергилий одобряет, когда говорит:
Мне лишиться гробницы не страшно из.
Но я вижу, что ты, Катон, раздражаешься, словно я говорю ради смеха, и удивляешься, почему я это делаю, когда мы знаем, что Диоген и многие подобные люди имели некоторых почитателей. А имели они их потому, что для тех [почитателей] они были диковинкой и наслаждением из-за необычности их жизни, подобно тому как некоторые благородные мужи ценят обезьян и безобразные существа как раз из-за того, что они смешны, и не только животных, но также людей — шутов и помешанных. (10) Так что меня, право же, не волнует, что некоторые славные мужи, говорят, часто посещали, почитали, одаривали стоиков и киников. Клянусь, я [и сам], если бы теперь существовал какой-нибудь Диоген или Анахарсис 15\ пошел бы поглядеть на него, часто посещал, одаривал, что, очевидно, усиливало и приумножало бы мое наслаждение. И я не буду отрицать (ибо мне несвойственно клеветать на истину), что в них было кое-что, что давало плоды: были они проницательны, остроумны, искусны в деле, так что можно у них взять хорошее высказывание и добрый поступок. (11) И потому кое-какие вещи я хвалю в них, как и [некоторые] другие хвалили, а строгость и суровость как в речи, так и в жизни осуждаю и говорю, что эта строгость настолько далека от чрезмерного порицания поро^ ков и от чрезмерной любви к добродетелям, что она проистекала, могу заверить, скорее от чрезмерной любви к порокам: не только лени и бездействия, как я сказал, но также алчности, глотки, живота и того, что находится ниже живота. Ведь самый близкий путь овладеть тем, чего желаешь, это прикидываться, что ты далек от пороков; и легче всего пас вводят в заблуждение те, отпо- сительно которых мы ничего не подозреваем. Так и город часто захватывается с той стороны, где отсутствует охра- па. (12) Таким образом, те философы были не только любителями непристойности, но предателями людей и даже друзей. И чтобы ты не считал, что я говорю это без доказательства, [скажу, что] имею достовернейшими свидетелями многих авторов, но приведу только Квин- тилиана, не как свидетеля, но как земного оракула, который говорит: „В наши времена у большинства [людей] самые крупные пороки были скрыты. Ибо, чтобы слыть философами, не заботились о добродетели и научных занятиях, но прикрывали наихудшие нравы суровым лицом и обликом, отличным от остальных4*155. Не хочу напоминать о бесчестных поступках философов, которые столь многочисленны, что требуют длительного времени [для обсуждения], и столь велики, что я не знаю, кто превзошел философов в порочной жизни, за исключением лишь эпикурейцев, людей простых, открытых, ни на кого не нападающих и отдающихся только дозволенным наслаждениям. Это относительно [тезиса] противников о спокойствии души. (13) Насколько же лучше Эпикур (достаточно будет сказать о нем одном), который считал тот день, в который умирал, счастливым, благодаря памяти о прошедшей жизни, прожитой хорошо и счастливо156. Пе так, как Дидопа у Вергилия или Цезарь у Лукаиа. Те надеялись на славу за их деяния, которая не принесет никакой пользы мертвым. Но, как говорит тот старик у Квинтилиана: „Признаю, что угасающему сыну достались некоторые утешения, от того, что жил, несчастный, как хотел, что была весела и радостна его краткая жизнь"157. Такое утешение искреннее, чем слава, потому что это не может измениться, та [слава] может. (14) Есть и те, которые осмеивают нашу совесть, безмятежность, спокойствие души, как если бы мы имели перед своим лицом и глазами постоянно факелы Фурий, подобно Оресту158, хотя, [напротив], видят они столь успокоенное сердце человека, который и благодарности воздает за проведенную жизнь, и быстро наступающий роковой исход наблюдает ясными и спокойными глазами, и ненавидит смерть не иначе чем тьму ночи после захода солнца. Это значит жить хорошо, это значит жить счастливо, это, говорю, значит хорошо и счастливо умереть.
XXX. (1) Сами же факелы Фурий напоминают мне. сказать о том, могут ли эти Фурии после освобождения тела от чувств внушать страх и, с другой стороны, надо ли желать Елисейских полей159 в жилпща блаженных. Уверен, что эти басни привлекают Катона, который знает, что боги не вредят [людям], не гневаются ни на живых, ни даже на мертвых, и тем легче [привлекают], что он видит, как восхваляется Элизиум как наивысшее наслаждение за палестры, пляски, музыку, пиры [?] и прочие удовольствия. И если Елисейские поля существуют, то они, песомпеино, должны будут принадлежать нам, которые вели жизнь, подобную жизни богов и блаженных. И о безмерная сила истины! Не придумали мудрейшие мужи ни у подземных, ни у всевышних иного блага, кроме наслаждения. [А] те не стыдятся обвинять нас за то, что мы следуем тем вещам, обладающие которыми называются блаженными. (2) Но ты скажешь, что говорить так о душах, как если бы они были тела, очень похоже на старушечьи сказки. В этом я с тобой ие особенно расхожусь, из чего ясно, что как никаких наград нет у умерших, так никаких наказаний. Что полагает Цицерон, который, сказав кому-то в начале «Тускулаи- ских бесед»:
  • Тогда скажи: что же тебя страшит? Трехголовый ли

адский Цербер,... путь через Ахеронт... Заставляет его
ответить:
  • За кого же ты меня считаешь,

скажи на милость? Не
настолько же я спятил, чтобы во все это верить...
Немного ниже тот же:
  • Велик ли труд опровергать дикие выдумки поэтов и

художников?
  • Однако же рассуждепиями против них заполнены це

лые книги философов.
  • И зря. Какого глупца могло все это смутить?
  • Тогда, значит, если в загробном мире нет несчастных, то

в загробном мире и вовсе никого нет?
  • Конечно пет 1в0.

И в „Речи в защиту Клуенция" на публичном процессе: „Если только мы не поддадимся на пелепые рос- сказпи и ие поверим, что он у подземных богов испытал мучения, уготовапные нечестивцам и встретил там еще большее число врагов, чем оставил здесь"|в1. Таковы слова и мнение Цицерона.
XXXI. (1) Ты, пожалуй, потребуешь, чтобы я сказал о взгляде Пифагора и Платона относительно переселения душ из одних тел в другие, которому последовал Вергилий в известных стихах:
И вновь захотели в тело вселиться 1б2.
Чего ни Порфирий и ни Апулей 1вз, два главных плато- иика, не надеялись твердо отстоять перед лицом философов, набрасывающихся с бранью. Немного позже Макро- бий164, также и он главный платоник, заимствовавший многие вещи из „Тимея" Платона и из Плотина1в5, так озабоченно и нерешительно говорит об этом деле, что кажется, будто двигается неуверенным шагом по горящему углю. А М. Теренций Варрон 106 говорил прежде немало в защиту этого взгляда, словно в бреду, и на манер прорицателя Тиресия, как у Горация:
Что я сказал, Лаэртид, то иль будет, иль нет,- непременно 107.
(2) И что было в высшей степени нелепым то представление, можно доказать из факта, что Пифагор, изобретатель этого не взгляда, ио безумия168, желая убедить в нем [других], не убедил даже самого себя, так как сознавал собственную ложь, когда говорил, что помнит, как во времена Троянской войпы он был Еуфор- бом 169 и как копье, которым оп был убит, он увидел прикованном в каком-то храме (хотя, возможно, никакой настоящий Еуфорб не был убит у Трои, но поэт его выдумал); как затем [он был] Пиррандром, затем Талиденой, затем, дабы снискать расположение всех женщин, Алкои, прекрасной женщиной, правда все же блудницей. Благодаря какой же судьбе это благодеяние памяти выпало на долю одному Пифагору? О, несчастный защитник! в деле, которое должно быть доказано свидетелями, он но находит даже одного, кроме себя, словно можно быть одному и тому же человеку и истцом и свидетелем [в одном и том же деле]. Но ему достаточно было действовать без свидетелей; он имел тех, которые [ему] верили. (3) Мне же, который не верит, как ты это докажешь? Но, как сказал я, он и сам не верил, так как знал, что ничего не помнил из того, что произошло до [его] рождения. На основании этой лжи мы узнаем, что человек оп был пустой, и так как не имел ничего достоверного и несомненного, то находил удовольствие в том, чтобы завораживать небывалыми великими чудесами. Подражая ему, как я сказал, Платон даже звездам дает души, с которыми, обещает он, добрые и мудрые будут иметь общее жилище 17°. Потому, думаю, что не нравился Элизиум. Если бы эта награда была настоящей, клянусь, я бы не хотел быть мудрецом, чтобы кружиться с неописуемой быстротой движения звезд и [пребывать] в постоянном круговращении: воистину Платон обещает своим последователям то же самое наказание, какое называют наказанием Иксиона в подземном мире171.
    1. Пусть себе имеют эти блага; я не завидую, пе желаю ее [такую награду], и считаю, что падо покинуть человека, не только учащего глупости вместо мудрости, но даже обещающего наказание вместо награды. А чтобы мы не боялись этого круговращения, Платой, мне кажется, и сказал, что звезды имеют души, дабы мы надеялись также, что будем продолжать жить вместе с ними, что неразумно и говорить, и думать. И не более звезды имеют души, чем наши огни. От этого взгляда недалеко отстоят стоики, как те, кто льнет всегда ко всяким глупейшим мнениям; они не отрицают полностью гибели души и считают, что она имела такое начало (воспользуюсь словами Сенеки): „Пожалуй истинно то, чем более всего доказывается, что люди сопричастны божественному духу и, словно какие-то искры священных светил, падали на землю и потом уходили из чуждого места" 172.
    2. В самом деле, к чему говорить о Памфиле, которого тот же Платон заставляет припомнить и сообщить, каково состояние душ 17S, когда эту его басню не только эпикурейцы высмеивают, но даже платопики стыдятся [ее]? Однако его захотел почтить Цицерон в шестой книге «О государстве», представив, что Африканец в сновидении поднялся в небо и увидел и услышал, какими наградами там удостоены добрые 174. Но пусть посмотрит сам столь высокий оратор, занимали ли когда-нибудь в судах сны место свидетельства, да и не были те сны настоящими. Итак, если; сам он не поверил Памфилу Платона, то и платоники не поверят его Сципиону, и даже сам он не мог иметь веры в придуманный им вымысел, подобно тому как ни Гомер, ни Вергилий не надеялись, что увидят Елисейские поля, которые они сами выдумали. (6) Эпикур же мой полагает, что после разрушения живого существа ничего не остается175. Живым [одушевленным] существом он называет как человека, так льва, волка, собаку и прочих, кто дышит. Я также держусь этого мнения. Они едят и мы едим, они пьют, и мы пьем, они спят, и мы тоже. Не иным образом, чем мы, они порождают, зачинают, производят на свет, кормят. Они обладают какой-то долей разума и памяти, и одни более других, и мы несколько большей [долей], чем они. Почти во всем мы подобны им: они, наконец, умирают, и мы умираем, при этом они целиком и мы целиком. По об этом мы тогда узнаем, когда уйдем из жизни, или, вернее, не узнаем. Теперь же позаботимся о наслаждении — о том, что мы знаем и что является единственным благом в делах человеческих. (7) Ибо если бы они нам пообещали взамен Елисейские поля, то я бы посчитал глупейшим делом оставлять несомненное ради сомнительного, особенно когда оба того же характера. Но, поскольку они утверждают, что никаких благ тела нет у умерших, зачем нам и слушать? Когда они запрещают нам телесные наслаждения, хотя именно через это телесное наслаждение делается как бы шаг к тем будущим, если поверим поэтам, наслаждениям Элизиума. Поэтому не позволим до тех пор, пока возможно (о если бы можно было дольше!), исчезать благам тела, которые несомненны, которые никогда не могут быть возвращены в другой жизни. И до тех пор, пока мы можем (а можем мы многое), будем с наивысшей благосклонностью уступать глазам, ушам, небу, ноздрям, рукам, ногам и прочим членам, что, надеюсь, вы сделаете даже без нашего побуждения.

XXXII. (1) Но теперь в последней части и словно в эпилоге следует воздать похвалу наслаждению. Ибо приятно, словно завидевшему порт по завершении долгого плавания, петь, как говорится, пелеусму 17в. [И] если до сих пор кто-то еще ищет, здесь обретет искомое. Ведь не только законы, о них я говорил выше, созданы для пользы, рождающей наслаждение, но также города и государства, где (что относится к управлению) никогда никакого государя, правителя или короля не избирали, если пе ожидали себе от него пользы. К чему упоминать столь многочисленные искусства (кроме тех, которые на- зывают свободные), которые имеют в виду либо необходимые вещи, либо изящество и украшение жизни, например сельское хозяйство (ибо оно искусство, по свидетельству Варрона177), архитектуру, ткачество, живопись, корабельное дело, скульптуру, изготовление пурпура? (2) Разве кто-пибудь нз их мастеров грезил о какой-то добродетели? А сами свободные искусства? Разве искусства чисел, меры, пения создают добродетели высокой нравственности? А медицина, занимаясь которой, не стремятся ни к чему другому, кроме здоровья других людей и собственной выгоды, хотя бы и сами для себя были врачами? Добавь еще профессию знатоков права, о котором можно сказать то же самое; поэты, со своей стороны, как говорит Горацпй,
или хотят усладить или к пользе стремятся...
других, а для самих себя добиваются славы. Им подобны историки, хотя и тем и другим перепадает какая-то выгода. Красноречие же, которое называется царицей вещей, имеет три разновидности речи 179; к чему относятся две из них с задачами наставлять и побуждать, сами смотрите, третья, несомненно, [имеющая целыо] услаждать, свидетельствует об этом самим названием, будь оно Аристиппово или Хрисиппово. (3) А скажи, в чем смысл дружбы? Разве ее искали и столь восхваляли во все века у всех народов из-за чего-то другого, кроме выгод, проистекающих из взаимных услуг, как, например, давать и принимать то, что требует общая польза, кроме радости, например, говорить, слушать и делать вместе другие дела? Да и нет никакого сомнения в отношении господ и слуг, которых связывает одно лишь соображение пользы. Что сказать об учителях и учениках? Те, кто наставляет, не могут относиться к ученикам с любовью, если ие надеются благодаря им либо добыть себе выгоды, либо в чем-то приумножить свою славу. И сами ученики обычно не любят наставников, если признают в них вместо ученых хвастунов, вместо обходительных — придир, из чего одно относится к пользе, другое к наслаждению. (4) Пойдем далее к тому, важнее чего ничего нет: какие, наконец, узы связывают родителей и детей, если ие польза и наслаждение? Ведь о любви детей к родителям говорит преданный сын у Вергилия [так]:
Принял меня Дрепансішй залив, безрадостный берег,
Здесь, после стольких трудов, после бурь, по морям меня
гнавших,
Горе! - Анхиза утратил я - утешенье
В бедах, в заботах моих. Усталого сыпа покинул.
Лучший отец, от опасностей всех спасенный напрасно! ,8° Здесь Эней жалуется на свое горе. (5) С другой стороны, относительно любви родителей к детям сомнений должно быть еще менее, как, например, у нас относительно двух царей — одного человечнейшего и другого самого бесчеловечного — Евандра и Мезенция, у греков равно относительно двух царей, родителей обоих Аяк- сов і8і, которые, как видно, оплакивали со смертью сыновей утрату по меньшей мере своих радостей; не должно сомневаться и относительно мужа и жены, братьев и сестер. Да и сам брак как соединение мужчины и женщины рожден, по-видимому, из самих глубин наслаждения. Таким образом, если мы советуем что-то сделать по чистой совести и ПО-ДОбрОхМу в пользу родителей, братьев, родственников или прочих людей, мы не отсылаем к добродетели, как думают некоторые, но пытаемся возбудить чувство, т. е. чтобы та вещь, которую они сделают, была им приятной; или указываем им на то, о чем, казалось, они реже вспоминают, меньше чувствуют и понимают. (6) О, бессмертные боги, вас также нельзя обойти молчанием! Призываю в свидетели веру в вас. Молил ли вас когда-нибудь кто-либо о том, чтобы ему даровали добродетель, и принимал ли кто-либо обеты ради ее достижения, более того, выполнял лн их, с надеждой на это нриходил ли в ваши храмы, украшал ли и воздвигал их? О себе скажу с уверенностью: я никогда не просил вас о такой вещи. Может быть, Катон просил когда- нибудь? Не думаю. Ведь не вам, а себе самому он приписывает обретенную мудрость. Кончу говорить о нас двоих, посмотрим на других: один молит о здоровье, другой о богатстве, третий о детях, четвертый о долгой жизни, иной о победе, об отведении опасности, о власти. (7) И, следовательно, в почете те боги, которые могут услужить в этих вещах: Эскулап, Юнона, Фортуна, Марс, Юпитер182. Никакие божества высокой нравственности не только не прославляются, их даже вовсе нет. Для чего торжества в честь Аполлона, цирковые зрелища, флора- лпи, луперкалии 183? Они наглядно свидетельствуют, что [и] прочие виды забав и богам приятны, и людьми должны одобряться, например байи 184, купания, публичные зрелища, метание диска, обруч с бубенчиками, кольца, полукружия. Для чего гадания, ауспиции, прорицания и прочее, для какой цели они открыты людьми либо внушены по воле богов, если пе для сохранения жизни, власти, богатства? (8) К чему эта клятва, занимающая большее место, чем какое-либо свидетельство, которой связываются воины, благодаря которой сохраняется обещание, но которой соблюдаются договоры; разве она не но той причине установлена, что ты боишься гнева богов в случае, если нарушаешь обещание? Если они не гневаются, нет никакого основания для клятвы. Для чего заклятие, для чего проклятие, для чего торжественная клятва, чем мы так часто и широко пользуемся? Но что я говорю о людях, которых, может быть, можпо считать заблуждавшимися. Действительно, никто из богов, хотя они давали много прорицаний, никогда пе вспоминал о добродетели. Это можно показать, пожалуй, на одном очень ясном и очень убедительном примере с Аполлоном Нифийским, который побудил лакедемонян отказаться от алчности, потому что ни от какого другого преступления [кроме алчности] не погибнет спартанское государство. (9) И вы видите, что алчность дурна потому, что гибельна для алчных, и потому добра щедрость, что создает и сохраняет пользу как в частных, так и в общественных делах, на что не могли не обратить внимания даже те, кто восхищаются добродетелью, словно Фениксом. Поскольку они признают, что она [польза] относится также к украшению жизни и к множеству тех вещей, которыми пользуются люди, к богатству, к изобилию, то благодаря чему другому, кроме самой победившей истины, они были вынуждены поместить пользу возле добродетели? Пожалуй, они себе присвоили то, что им не принадлежало, говоря, что полезное проистекает от добродетельного, тогда как понятие обязанностей, которое принадлежало другой стороне, они выделили также нашей. (10) Относительно этого следует заметить, что их обязанности по только не должны предпочитаться нашим, но что вообще тот вопрос о полезпом и добродетельном, которым себя до такой степени изводили философы, был бессмыслеп, поскольку мы показали, что не только следует предпочесть пользу, но также что добродетель ничего собой пе пред- ставляет. Не очень далек был от моего мнения известный академик Карнеад 185, который, ие боясь ни стоиков, ни перипатетиков, без ущерба рассуждал в защиту справедливости и против справедливости, т. е. говорил с той и с другой стороны в защиту полезного и добродетельного, поскольку здесь академик держался правила не открывать своего мнения, но сказать в защиту той и другой стороны и против той и другой стороны. Но если бы он мог по обычаю других решать, что из двух более истинно, то он, без сомнения, одобрил бы сторону наслаждения. Ибо ум его вознегодовал против стоиков, которых оп преследовал самым враждебным образом.
  1. (1) Почему, наконец, мы все еще не пытаемся помириться с противниками, чтобы ие казалось, что мы предприняли вечную войну с добродетелью? Необходимо ведь проявить в отношении побежденных человечность и милосердие, п к тому же приятнее властвовать среди людей, повинующихся охотно, нежели с трудом. Уступим высоким мужам, среди которых помещаем наших стоиков, в том, что понятие высокой нравственности, которое все выдающиеся авторитеты вознесли до небес, видимо, не уничтожено и ие предало забвению. Итак, мы говорим, что высокая нравственность есть то же самое в роде, что добродетели в виде, каковые добродетели [сводятся] к цели пользы. Таким образом, те будут действовать добродетельно, которые большие выгоды предпочтут меньшим, меньший ущерб большему (в чем необходимо знание большего и меньшего), бесчестно же те, кто это сделает наоборот.
  2. (1) Но вернусь к вам, наилучшие судьи, если эта польза либо это наслаждение одобрено не только согласием людей, но также приговором богов, то почему также и нам не предаться наслаждению? Поэтому я прошу вас и умоляю не отказать мне, по крайней мере, в том наслаждении, которое я получу сегодня оттого, что вы у меня отобедаете; или, во всяком случае, в силу вашей благосклонности не дать мне повода для стыда: если порок болтливости, по причине которого я сегодня оглушил ваши уши, я не исправлю сегодняшней пирушкой, я не осмелюсь больше без стыда вести с вами разговор. (2) Ибо если сам я только что уступил противникам в столь важной вещи, согласившись, что пичего пет лучше добродетельного, насколько больше подобает ваше-

7 Лоренцо Валла

му человеколюбию не быть суровым к человеку весьма дружелюбному, чего настоятельно прошу у вас? Ведь если что-либо я и могу обещать от себя, [так это то, что) доставлю вам, уверяю, такое удовольствие, что вы не только не будете недовольны, но порадуетесь даже, что сделали мне одолжение. Кроме того, надо уже отдохнуть после столь долгого слушания, и после обеда слушать Катона будет приятнее. В конце концов сами решайте, что считаете нужным делать. Обед для вас уже готов и приготовлен лучшим из поваров Апитием, о чем пришел сюда объявить управляющий моим домом честный и толковый Геканий. Послушайте его самого, если не верите».
  1. (1) Как только Веджо сказал это, можно было видеть, как все пришли в замешательство и посмотрели друг на друга. Ибо хотели и Веджо угодить, с таким старанием упрашивающему, и Катопа не обидеть. Тогда Катон, заметив это, говорит: «Почему, Веджо, ты открыто и дерзко пренебрегаешь законом против злоупотребления 186 и не страшишься моего обвинения как истца в сенате, т. е. перед этими строгими судьями? Однако прими от меня в свою очередь большее благодеяние, чем ты сам мне оказал. Я ведь не хочу быть в долгу перед тобой, если только должно считаться благодеянием терпеть под видом почета оскорбление. Я не буду настаивать, чтобы они не приходили [к тебе]. И чтобы свою благосклонность довести до высшей точки, я сам сделаюсь твоим сотрапезником, и притом по своей доброй воле. Ты ведь их, не меня пригласил на обед. Будем в таком случае и мы сегодня эпикурейцами, чтобы ты радовался, ликовал, торжествовал, но, торжественно заверяю, не без большого ущерба для тебя. Мы ведь так поведем [дело] Эпикура, что ты пожалеешь, что стал эпикурейцем, и, поскольку с помощью слов ты не можешь отойти от этого убеждения, ущерб тебя [от него] уведет».
  2. (1) Когда все со смехом поднялись, Веджо здесь говорит: «Напротив, никакой ущерб не может мне быть причинен настолько, чтобы я не счел его прибылью, когда ясно увижу тебя эпикурейцем, к надежде на это ты зовешь меня своими речами, но доведет до конца это, я уверен, мой обед». Сказав это, он, взяв под руку Катона, привел всех в свой дом, который был поблизости.


КНИГА ТРЕТЬЯ

(1) Мы подошли к самой трудной части означенного труда, уподобляясь, как говорит Марк Фабий, судам, плывущим морем, где не видно уже более никакой земли, повсюду море и повсюду небо Так что не только душа испытает страх, преодолевая эту безбрежную ширь моря, но даже глаза, обозревая ее. Ибо в предыдущих книгах я, подобно тем, кто, плывя недалеко от земли, обычно менее боится, без страха нападал на все и преодолевал отвагой и натиском, принуждая слушателей самой настойчивостью к согласию. А что счел бы я нужным делать теперь? Ведь я понимаю, что речь о делах божественных должно вести не с настойчивостью, ио с робостью, не с дерзостью, но с благоговением, не с самонадеянностью, ио со страхом. Кроме того для познания божественного необходимы чистая жизнь, достойные нравы. (2) И насколько при этом важно прежде всего знать те вещи, о которых мы сообщаем, подтверждает то, что повсюду говорится: «Пусть каждый упражняется в том искусстве, какое изучил». Если в общественных и судебных делах любой ведет дело, которое не изучил, наихудшим образом, кто дерзнет тотчас взяться за дело божье, для основательного понимания которого нужно много усердия? Но в отношении этого, думаю, никто ие будет сомневаться, кто даже только прикоснулся к труду сочинительства. Что сказать о чистоте жизни? Разве кто-то может говорить хорошо, если сам плох? Хотя Эсхин сказал о Демосфене, что тот хорошо говорит, по плохо живет2, [обвинение], которое, подозреваю, он больше выдвинул из-за неприязни, чем по правде. Доказательство этому в том, что по известному приговору [суда] Демосфен был освобожден, а Эсхин осужден и отправлен в изгиание. (3) Допустим, однако, что кто-то может хорошо говорить, хотя плохо живет. Разве он убедит других в том, в чем не убедил самого себя? Разве побудит слушателей к гневу и милосердию, если прежде этими же чувствами не взволновал себя? Не может быть [такого]. Так не зажжет в душах других любовь к божеству тот, кто сам в любви охладел. Достоинство же нравов, что составляет третью часть, я потому отделил от предыдущего, что некоторые справедливы, честны, бескорыстны, а также воздержанны, но ни в речи, пи при ведении дел по обнаруживают достоинства, которое я считаю, пожалуй, наиболее необходимым, так как на основе его люди прежде всего и судят. Если его будет недоставать каким- то образом, то прекрасные по своей природе вещи покажутся запятнанными. (4) И не без основания та уместность, которую греки называют ttpercov, считается наиболее сообразной жизни3, как произойдет и в данном случае, если род речи не будет соответствовать роду темы. Ибо что менее подобает, чем говорить о возвышенном сжато, о великом низко, о серьезном, а также божественном легкомысленно и без достоинства, так чтобы оказалось, что делу, которому ты захотел оказать честь, ты нанес оскорбление? И справедливо Цицерон не находит у Аристона достоинства в речи, говоря об этом так: «Но в нем не было того достоинства, которое требуется от большого философа. Написанная вполне обстоятельно и тщательно отделанная речь каким-то образом влияния не имеет» 4. И в самом деле, кто говорит о деле, недостаточно ему известном, обнаруживает только свое незнание и легкомыслие, кто же вещей священных касается нечистыми руками и нечистым словом, разве не допускает гораздо большее бесчестие? Это преступление либо лежит на тех, кто не имеет понятия, что это преступление, либо на тех, кто убеждает себя (поскольку мпогие из нас слишком любят себя), что он способен [обсуждать] этот вопрос. (5) Что касается меня, то, хотя я и обдумал, сколь опасно осуществление этой задачи, и [понимая, что] во мне эти три [условия], которые я назвал, либо малы, либо [вообще] отсутствуют, захотел, однако, попытаться [сделать это] без дерзости и самонадеянности. Ибо я обещаю, что ничего не дам, кроме того, что смогу дать; и так буду действовать, чтобы всегда помнить, что говорю о гаком деле, в котором [даже] малый грех считается за большой. Как редко терпит кораблекрушение тот, кто всегда помнит о непогоде, и как редко попадает в руки врагов тот, кто постоянно думает об их козпях, так нелегко посягнуть на величие Бога (чего мы прежде всего избегаем) тому, кто ревностно его почитает. Но об этом позже. Прежде следует сделать нечто другое; сначала пусть Ро, у которого теперь обязанность [говорить], ответит Катону и Веджо, затем выскажет мпепие в пользу эпикурейцев против стоиков, потом перейдет к подтверждению христианского дела, истинного наслаждения и истинного блага. После чего [разговор] завершится Раем, где находится место истинного блага.

І. (1) После того как [собравшиеся] с большим удовольствием отужинали, решено было выйти в чудесные садики, примыкавшие к дому, где, сделав два или три круга, в то время как прочие обозревали расположение и красоту садов, Катон говорит: «Не правда ли, Веджо весьма последователен? Не могу ие хвалить его. Едва ли ты найдешь эту последовательность, какую видим у почитателя наслаждения, у почитателей добродетелей, и едва ли в истинном философе есть то, что есть в истинном любителе телесного,— все в соответствии: речь, жесты, одежда, пища, дом, даже сами садики, которые он захотел воспроизвести в подражание своему Эпикуру. Кто же не слыхал о садах Эпикура, в которых он преподавал и излагал свою науку? Так и этот теперь, словно возрожденный в другом теле Эпикур, не только речыо своей, ио и пирами л садами и всем искусством своим пытался привести нас к эпикурейской мудрости. О, если бы, Веджо, ты до такой степени трудился ради честного дела, насколько велик ты был бы в нем даже с меньшим старанием!gt;gt; (2) Тогда Веджо говорит: «Понимаю, что Катон огорчен, и, клянусь, законно, несправедливо ведь, что мы пе помогаем ему говорить в свою защиту. Действительно, я сам страстно желаю его послушать. Но не забудь, Катон, закрыть свое лицо, как иод тем платаном сделал в ,,Федреи Сократ5. Когда он говорил о любви и вещах, касающихся наслаждения, он пе желал, чтобы лицо его было видно, дабы в глазах и лице говорящего не заметили ничего непристойного, хотя это следовало также скрывать и в голосе. Ты же, высказываясь против наслаждения, с еще большей справедливостью ие должен видеть красоту этих деревьев и этих садов, чтобы они с их молчаливыми соблазнами тебя ни в чем ие размягчали и не мешали порицать наслаждение. Сядем же в этой эпикурейской ограде, на этом зеленеющем травяном ложе, под листвой великолепных и благоухающих деревьев, дающей тень и послушаем, как Катон разглагольствует против этих садов». (3) «Не потому,— говорит Катон,— я обвинял тебя, Веджо, что якобы [сам] желал говорить. Ибо зачем мне было нужно притворством привлекать внимание? Тот, кто следует высокой нравственности и добродетелям, не должен ничего делать с притворством, ничего с лицемерием. И, как сказал я вначале, я охотнее слушаю, чем говорю, что едва ли не противоположно тебе, Веджо. II чтобы ты зпал, что так это и есть, я не хочу больше ничего говорить. Не потому, что я считаю, будто мне следует закрывать лицо (закрывают те, кто сознают, что говорят постыдное, и, делая это, признают что говорят то, чего не должно говорить), и не потому, что боюсь этих посаженных рукой [человека] деревьев, которые от твоего пения и твоей речи, преисполненной наслаждения6, кажется, растут не по дням, а по часам, и до того нежны, что, слушая речь стоика, будут слезы источать, а листья и плоды сбрасывать на землю на нашу голову; и, наконец, не потому, что ничего не приходит на ум, что можно ответить. Кому ведь в этом деле могло бы не хватить слов? (4) Однако считаю должпым избежать этого, если есть во мне совесть, чтобы не отягощать ваши уши, тем более уже оглохшие (только это и сказал пра- вильпо Веджо), тем, что вызывает отвращение, поскольку в свою защиту и против Веджо следует сказать действительно длинную речь, для которой едва ли может быть вполне достаточно или в избытке это [оставшееся нам] малое время; затем нельзя, чтобы его похищал Веджо (но этого он и сам пе выпес бы), чтобы не говорил он вторично и не столько в свою защиту, сколько против меня — с таким воинственным пылом он выступает против меня. Если он вторично начнет говорить, то будет столь краток, что вам придется слушать его не до заката, а до восхода солнца. (5) Действительно, что пе посчитает он для себя дозволенным в своем доме, в садах, которыми он так наслаждается? и после обеда, па котором и сам он разгорячен вином и вас считает обязанными ему каким-то благодеянием. Наконец, надо и другим оставить время для разговора, чтобы не казалось, что мы двое знаем больше других, в то время как мы, возможно, знаем меньше. Если теперь кто-то из вас ответит, он исполнит как бы обязанность судьи, так что ничего более после того и не потребуется. Вижу, что любой из вас мог бы быть в этом деле наилучшим судьей, но не мое дело, как это бывало у греков, поднести чашу тому, кому бы я более всего желал. Сами между собой решайте».
II. (1) После того как Катон сказал это, все [стали] друг у друга спрашивать и побуждать взаимно к ответу, но большинство просят и требуют высказать свое мнение или подать голос Антонио да Ро. Ибо он муж, почитаемый и за высокую ученость, и за исключительную серьезность, а также за обет. Поскольку он, часто говоря перед пародом о вещах возвышенных, всегда встречает одобрение людей, мы посчитали, что его и надлежит избрать для этого дела. Поэтому, когда он понял, что не может с легкостью отказаться, он собрался с духом и видом своим дал попять, что он готов говорить, и после этого начал говорить среди большого ожидания.
III. (1) «Очень хорошо понимаю, мудрейшие мужи, почему вы просите говорить именно меня, которого менее всех [остальных] следовало выбрать для этого дела, как вы могли понять из моего молчания, которое я сегодня хранил, слушая этих двоих. И даже если я достоин избрания (что совсем не так), вы сделали это, однако, пе с тем намерением, что хотите услышать мое мнение. Вы ведь не столь безрассудны, чтобы потребовать от меня, будто бы более ученого, [чем вы], того, в чем вы [сами] можете меня научить. Но вы, очевидно, рассчитываете уклониться от ненавистного вынесения приговора, зная известное древнее наставление: скорее рассуди двух недругов, чем двух друзей, поскольку из недругов одного расположишь в свою пользу, из друзей — одного лишишься. (2) Если вы так озабочены сохранить дружбу с этими двумя, почему нет никакой заботы в отношении меня, на кого вы возлагаете столь ненавистное бремя — рассудить двух друзей? Тем более что вы не довольствуетесь поручением мне такого дела, но требуете также обоснования сделанного, то есть, если я не скажу прямо то, что буду думать, боясь оскорбить Катона или Веджо, вы обо мне будете плохо судить. Так что вы мпе учиняете двойную несправедливость, одну — ту, что [по вашему желанию] я сужу о друзьях, другую — что вы сами обо мне желаете судить, обеих из них я весьма страшусь. Поэтому кто из вас по праву на меня разгневается, если я боюсь того, чего вы боитесь, и считаю вас зачинщиками своего страха? (3) Но для чего я пытаюсь отказаться? Ведь, когда поручают такие мужи, подобает уступать и повиноваться и не допускать из-за трусости мысли, что не следует поручать мне эту обязанность, которую вы мне поручили, в особенности потому, что вашей критики я должен прежде всего бояться. Итак, я скажу откровен- но то, что думаю (вы оцените, правильно ли), и рассужу двух больших друзей, не боясь обидеть их моим суждением. Ведь ежели они люди справедливые и спорят ради любви к истине, а не с целью нанести оскорбление, не думаю, что они будут сердиться на меня, кто свободно говорит и высказывает то, что считает истипным. (4) И тем не менее обоих я хочу удовлетворить. Соглашаясь с тем и с другим, я, однако, намереваюсь и ту и другую речь опровергнуть, по крайней мере кратко. Таким образом, оба так или иначе, и одобренные и осужденные, они должны быть ко мне благосклонны, так как я говорю, что и ту и другую части — и добродетель, и наслаждение — следует и одобрить и осудить. Одобрить, по крайней мере, потому, что добродетель, а равно наслаждение — наилучшие вещи; осудить же потому, что принять их следует по-иному, нежели утверждалось в ваших доводах. Хотя я твердо надеюсь, что вы окажетесь на моей стороне, однако более трудное дело будет у меня с тобой, Катоп, предложившим этот диспут. Веджо я надеюсь удовлетворить настолько краткой речью, насколько длинной он воспользовался.
IV. (1) Итак, то, что относится к первой части, где ты скорбишь об участи человеческого рода, которому не дано, даже если бы он захотел, одолеть столь большое число врагов, полагаясь на столь слабое оружие; одобряю и хвалю, Катон, твою жалобу. Ты, возможно, знаешь, что человеку с мягким и добрым характером свойственно страдать по поводу чужого зла. И в том, что ты напал на природу за то, что она плохо обращалась с нами, смело соглашаюсь с тобой и подписываюсь под этим обвинением, если только ты объявишь, какое обвинение выдвигаешь. Ты ведь не доказываешь того, что полагаешь очевидным, и за доказанное считаешь то, что существует большее число пороков, чем добродетелей. (2) И то, что ты приводишь авторитет Аристотеля, мужа выдающегося ума, не вынуждает нас с тобой тотчас согласиться. Впрочем, Аристотель не у себя самого нашел эту мысль, а у своего учителя Платона, от которого обычно охотно удалялся. Видишь, как я помогаю твоей задаче? Мы имеем авторитет не только Аристотеля, но также, что важнее, Платона, который, полагаю, всегда значил и должен значить более всего. Но помни, что не всегда следует верить авторитетам, которые, даже если и сказали многие пещи хорошо, иногда, однако, как свойственно людям, ошибались. Поэтому считаю большим глупцом любого, кто всецело доверяет книгам и тщательно не исследует, истинно ли они говорят! и это [касается] как прочих вещей, так особенно добродетелей, в [следовании] которым состоит всякая наука жизни. (3) Раз это так, посмотрим, правильно ли сделал твой Аристотель, устанавливая большее число пороков, чем добродетелей. Ты с ним в этом соглашаешься, я же вовсе нет, поскольку можно с полной очевидностью доказать, что каждому пороку противостоит одна добродетель, и что ложно говорить, будто существует с обеих сторон избыток и недостаток, в середине добродетель, которая называется как бы серединой между слишком и мало 7, и что впустую спорить, которая из обеих крайностей более противоположна середине.

(4) В самом деле, тот, кто чего-то избегает и страшится именно тех вещей, которых следует избегать, разве покажется тебе мужественным? Несомненно, он и не робок. Равно и тот, кто отдается некоторым дозволенным наслаждениям, назовется ли из-за этого умеренным? Нисколько. И никто действительно ие называется мужественным на том основании, что избегает опасностей, но потому, что не избегает; и умеренным не называется на том основании, что отдается наслаждениям, но оттого, что знает в них меру для себя. [Так] некто, совершающий путь пешком, избежал увиденной вдали толпы разбойников, быстро побежав в глубину леса; любой скажет, что он сделал правильно. Ко, после того как он достиг середины леса, несколько уставший от бега, он видит платан, распростерший на цветущем лугу раскидистые ветви, овеваемый нежным ветерком, окруженный журчащим ручьем и о поющими птицами; привлеченный такой красотой места, он ложится под платан ненадолго п отдыхает; затем, еще сильнее пленившись этой красотой, он уснул. И никто его в этом не станет упрекать. (5) Так вот, что можно сказать менее подходящее, чем назвать этого человека либо мужественным за тот бег, либо умеренным за тот отдых и сон? И если этот самый путник, о котором я говорю, и пе мужественный, и не безрассудный, и не трусливый и если он, с другой стороны, не умеренный, и не неумеренный, и не глупый, как же он в конце концов назовется? Необходимо найти некое четвертое [название], чтобы поместить [его] именно в добродетели. Но это [четвертое] не того рода, который называют безразличным, не имеющим в себе ни порока, ни добродетели, как, например, высморкаться, двигать рукой при разговоре и тому подобное, что, возможно, и само становится частью добродетели или порока. Что же касается того, о чем мы говорим, то и вы не отрицаете, что оно правильно сделано, и я показал, что оно не мужество и не умеренность. (6) Какая в таком случае это будет добродетель? Несомненно, если бы я не нашел ей никакого названия, было бы вполне достаточным сказать, что есть много вещей, которые лишены наименований, и это не только в нашем языке, который беден, но даже в греческом, который богат. Ибо мы от них заимствуем слова часто, они от нас иногда. Да и сам Аристотель, и именно в этом же вопросе, признает, что имеется много вещей, которые лишены определенных названий, подобно тому как есть много слов, имеющих то же самое значение 8. Все же того, кто не подвергает себя безрассудно опасностям и избегает их, когда необходимо, я назову осторожным, не мужественным. Кто в действительности станет отрицать, что осторожность, которая есть та же рассудительность, является добродетелью, либо посчитает, что она заключается в мужестве? Мужество есть презрение к трудностям и опасностям с учетом пользы и с вознаграждением льготами. Рассудительность есть искусство, которое при некотором расчете позволяет совершать выбор добра и зла. А того, кто предается лишь дозволенным наслажденияхМ, я назову веселым, ие умеренным. (7) В данный момент не приходит мне [па ум] другое слово; посоветуй, если у тебя есть что-то более подходящее, хотя нечего беспокоиться о словах, когда сама вещь очевидна. Итак, что мы скажем? Нелепо то, что сделал Аристотель: включил в один вид две между собой действительно различные вещи и даже объединил их под одним именем. Как если бы мужественным был тот, кто у стен [города] сражается с врагами, а после того, как захвачены стены, больше пе сражается, поскольку был бы безрассуден. Умеренным — тот, кто но захотел участвовать в твоем пире, как слишком пышном и роскошном, и захотел в моем, в котором не выходили за пределы та пышность и роскошь. Зачем из двух вещей делаешь одну? Зачем одно слово выводишь в двух значе- ииях сверх того, что содержит его природа? Зачем у одних слов отнимаешь их смысл, другим даешь не их собственный? Ведь, согласно твоей мерке, „осторожный41 и „веселый44 не будут обозначать ничего, „мужественный44 и „умеренный44 будут обозначать даже слишком. (8) Почему же ты не выделяешь каждой вещи ее имя, ее слово, ее судьбу? Мы ведь не всегда одни и те же; более того, не можем быть такими. Когда я сражаюсь [против врагов], я мужественный, когда сдался победителям-врагам — осторожный, когда воздерживаюсь от пирушки одного человека — умеренный, когда не отвергаю пирушку другого — веселый. Таким образом, эти вещи никогда не делаются друг с другом, но отдельно и попеременно, так что глупо, как я сказал, одновременно желать соединить то, что время разъединило. Ну подумайте, сколь плохо связываются различные обстоятельства, как, например, сражаться с врагами и затем им сдаться. Представь, что этот не хочет сдаваться победителям, но упорно сопротивляется. Он, несомненно, будет безрассудным. (9) Разве но этой причине более высокое мужество не будет мужеством вследствие этого безрассудства или не назовется безрассудством вследствие более высокого мужества? Нет, потому что существуют отдельные вещи и отдельные обстоятельства. В таком случае сражение и бегство, т. е. мужество и осторожность, не одни и те же вещи и не принадлежат одним и тем же обстоятельствам. Поэтому каждое из действий и каждую из вещей вернее оценивать в отдельности. В течение одного и того же часа я буду многократно умеренный и неумеренный многократно, так сказать, тысячу раз, и тысячу раз в течение этого же часа могу поступать правильно и наоборот — до такой степени обычно хвалят или порпцают единственное слово. Почему, спросишь? Если мужественен тот, кто сражается, пока должен, и равно не сражается, когда не должен, то и трусом, следовательно, будет тот, кто сражается, когда не должен, а когда должен, не сражается. Откуда прои- войдет единственная добродетель и, напротив, единственный порок, та — содержащая в себе решительность и осторожность, этот [же] — страх и безрассудство. Этим одним Аристотель явно опровергается. (10) Но вернемся к твоим примерам, ты сделал щедрость противоположной скупости, как будто вообще не существует бережливости или она не более противоположна скупости, чем щед- рость. Ибо бережливость, или сдержанность, является не пороком, по добродетелью, поскольку я могу, ничего щедро не раздавая, тем пе менее не быть скупым. Ведь если Дарий, Филипп, Александр, Пирр, раздавая многое, были великолепны, то царя, который не делает этого, но, напротив, многие средства собирает на случай военных битв и нужды, пе упрекнут, однако, тотчас же в жадности. Не является он также и расточителем, как он свидетельствует. (11) Тогда что же? Щедрый? Говорить так свойственно глупцу, у которого в беспорядке все слова и все мысли. Разъедини эти два слова и их значения, поскольку они разделены по природе. Когда сражаешься, ты либо мужественный, либо безрассудный; когда не сражаешься — либо осторожпый, либо трусливый; так и когда даешь: ты либо щедрый, либо расточительный; когда не даешь — либо скупой, либо бережливый. Ведь ты можешь дать и не дать и [сделать] то и другое с добродетелью и то и другое с пороком. Разве лишь считать, что надо уступить тем, кто полагает, что как в отказе от даяния [заключена] щедрость, так даже в даянии скупость; папример, когда даю меньше, чем должен бы. Смешно, в самом деле. Ведь я скуп, поскольку не даю, а не поскольку даю, и достоин упрека, потому что но даю, а за то, что даю, даже хвалим. Поэтому не следует смешивать щедрость со скупостью. Я сказал, что бережливость более противоположна скупости, чем щедрость, потому что идет из одного и того же сосуда, как вино и отстой, оливковое масло и пена. (12) И серебру, мне кажется, более противоположно олово или свинец, чем золото или орпхалк 9, и орнхалк более противоположен золоту, чем те три [металла]. Считаю, что более враждебно и более противоположно чему-либо то, что более всего может [ему] противодействовать. Скупость прикидывается бережливостью, щедростью не прикидывается. То же самое основание у расточительности, которая более враждебна щедрости, чем скупость. С этим не согласен Аристотель, говорящий, что скупость более противоположна щедрости, чем расточительность, и потому ее надо больше остерегаться 10. Когда он это говорит, мне кажется, он только то и говорит: должно остерегаться, как бы меняла пе дал нам орихалк, а пе олово вместо золота,— совет, какой не следует давать даже слепым. (13) И Аристотель считает, что этим способом он доказывает свой взгляд, что скупость дальше от середины, каковой является щедрость, чем расточительность, и поэтому, считает он, в ней больше порока. В действительности, он никогда бы не сказал этого, если бы сообразил, что с подобным основанием можно сказать, что расточительность более противоположна добродетели, поскольку дальше отстоит от середины, каковой является бережливость, и потому содержит [в себе] больше порока, чем скупость. Тем более, что расточительность не отстоит дальше от середины. Ведь она имеет нечто общее как со щедростью непосредственно в том, что дает, так и со скупостью в том, что не дает. lie дает же расточительный тем, кому должно [дать], и в отношении их он, несомненно, скуй. И напротив, скупость имеет не меньше подобия со щедростью, чем с бережливостью в том, что не дает. Ибо щедрый дает только тому, кому должно, так что он посчитает нужным отказать в даянии многим, если хочет считаться скорее щедрым, чем расточительным. Поэтому у [доводов] Аристотеля нет никакого основания. (14) Я же показал на другом, и, как считаю, более верном, основании, какой порок какой добродетели более противоположен. И действительно, если мы захотим вникнуть в природу вещей и судить о жизни людей без словесных хитросплетений в доводах, мы найдем, что расточительство вредит человеческим делам не менее скупости. Ибо почему мы скупы, если не для того, чтобы мочь быть расточительными? И поэтому можно видеть, что существует больше расточительных и одновременно скупых, чем расточительных и одновременно щедрых, и больше бережливых и одновременно щедрых, чем бережливых и одновременно скупых. Ведь потому мы и бережливы, чтобы мочь быть щедрыми. Кто бережлив, избегает только одного, чтобы, не давая щедро, не быть расточительным, а кто щедр — чтобы, давая щедро, не быть скупым. Поэтому я называю скупостью и расточительством все, что делалось скорее либо с бережливостью, либо со щедростью, каковые два [качества] суть крайности середины, которая является пороком, о чем позже [будет сказано] яснее. (15) Теперь [вернемся] к установленному порядку. Строгость является добродетелью. Ей ты противопоставляешь двух противников — непреклонность и слабость, из которых последней противоположна не строгость, но человеколюбие или снисходительность. Рассудительность, хотя она изображается на манер двуликого Януса, не имеет, однако, двух противников — с одной стороны, коварства, с другой — глупости, так как эта вторая враждебна простоте. Шутовству и грубости не противоположна, во всяком случае, воспользуюсь твоим словом, учтивость, которую мы называем то вежливостью, то любезностью, то приветливостью и еще другими именами. Ибо первому [шутовству] противостоит как раз то, что я назвал разными способами, второй [грубости] — скромность. Подобным образом и в прочем. Ведь достаточно, чтобы разум показал, и палец, как говорится, устремился к источнику. (16) Но [подобное] происходит не только в этой области, о которой мы сказали, а также во всем прочем. Даже если сказать главным образом о наших занятиях, в речи хвалят ораторское богатство, хвалят и краткость, напротив, многословие, а также бесцветность или сухость порицаются, оба этих [качества] противоположны не богатому стилю речи, но последнее — кратчайшему стилю речи. Хотя Аристотель, как обычно, добродетели направляет к середине, пороки отбрасывает на края, но не одобряет в „Риторике" краткого повествования (ибо относительно слишком длинного повествования все соглашаются) и желает, чтобы оно было не длинным, не коротким, но средним, как все должно быть и. Этому мнению почти никто не последовал, и всеобщего согласия по справедливости заслужило то деление Исократа, которое порицал Аристотель, [а именно] чтобы повествование было кратким, ясным, правдоподобным12. (17) Итак, ложно утверждать, что кто говорит много и кто говорит мало — порочно, а кто средне — похвально, так как часто то, что стоит выше [т. е. много и мало], обычно делается похвально. Разве лишь случайно мы до такой степени слепы, что сами слова нас обманывают, когда говорится, что середина находится между избытком и недостатком. Да ведь и слова эти страдают неким пороком. В самом деле, излишек всегда порочен и всегда выходит за пределы, недостаток же означает две [вещи]: одно то, что является „умеренным", и я использовал его, другое то, что „менее, чем должно", и всегда оказывается недостаточным. Однако относительно этих двух слов нет никакого спора; и опи не должны называться крайностями, подобно тому как вина из кислого винограда и из виноградных выжимок, смешанных с водой, являются не крайностями сладкого вина, но вином кислым и сладким. (18) В противном случае Аристотель был бы глупейшим из людей, если бы столь долго обсуждал вопрос, порочно ли „то, что слишком", а равно „то, что менее того, что должно быть'4. Это даже скотина знает. Что в таком случае он искал? Наверно, только ли в середине добродетель или также вне середины. И полагал [ее] только в середине, с чем я не согласен. И потому я сказал, что похвально говорить иногда „много44 и „мало44, а не „чрезмерно" и „слишком мало44, как говорит Гомер об Улиссе и Менелае13, и [говорить] не только относительно различных людей, но и одного и того же [человека], как о самом Гомере свидетельствует М. Фабий, говоря: „Никто не превзошел его в высоком стиле в [описании] великих дел, в своеобразии [в описании] малых; а равно он исполнен радости и сдержан, весел и серьезен, удивителен как изоби- лиехМ, так и краткостью, выдается в высшей степени не только поэтическим, но также и ораторским талантом4414. (19) Итак, он похвалил в одном человеке многие различные между собой дарования, не только изобилие и краткость, но и высокий стиль и своеобразие, радость и сдержанность, веселость и серьезность, поэтический и ораторский талант. И то же самое он говорит о речи так: „Пусть речь будет скорая — не стремительная, умеренная — не медлительная4415. Разве не видишь, что он сделал скорость и стремительность, а равно умеренность и медлительность противоположными, словно серебро и свинец, золото и аурихалк? И, что важно для этого вопроса, он не стал только говорить: „Пусть речь будет умеренной44, из чего одного мы могли бы понять, что следует избегать этих двух [качеств] — медлительности и стремительности. Нигде ведь не принимается та середина между двумя так называемыми крайностями, но всегда равное соотносится с равным. (20) А если угодно, чтобы они назывались крайностями, то почему бы не называть крайностями также добродетели, порок же серединой? Как только что я сказал о расточительности, которая является такой серединой между бережливостью и щедростью, какой у вас щедрость между расточительностью и скупостью, [или] безрассудство является такой серединой между мужеством и осторожностью, какой мужество между трусостью и безрассудством; такой глупость между воздержанностью и веселостью, какой уме- ренность между глупостью и невоздержанностью. И я не поставлю один только порок в середину, но оба. Ибо ничто не мешает тому, чтобы там, где есть одно, было и другое, как, например, безрассудство и трусость в середи- ие между мужеством и осторожностью. (21) Откуда следует, что мы признаем, что или две добродетели являются крайностями между двумя пороками и, в свою очередь, два порока — крайностями между двумя добродетелями, или отдельный порок противостоит отдельной добродетели, или решаемся расположить те четыре понятия в таком порядке, чтобы они ие были ни добродетелями, ііи пороками или серединой и крайностями, ио составляли часть середины и края; как если бы сначала мы поставили скупость, затем бережливость, потом расточительность, наконец, щедрость. (22) Впрочем, я не понимаю, почему нужно вести разговор о середине и крайностях, которые Аристотель называет избыток и недостаток, словно все, что в середине, есть благо и то, что крайнее, это благо превышает или является недостаточным. Я же иногда думаю, что сама середина — с изъяном, а крайности — правильны, например для голоса. Воспользуюсь разными примерами, чтобы дело стало понятнее: средний голос между высоким и низкихм является наилучшим, однако иногда не следует порицать как высокий голос, который требуется для усиления высказывания, так и низкий, соответствующий началу. Из этого ясно, что середина в голосе ошибочна всякий раз, как обстоятельство дела потребует высокого или низкого голоса, а обе эти крайности ие порочны, но хороши и необходимы. (23) И кто может позволить тебе утверждать так, о, беспечный человек, что все крайности порочны? Может быть, [ты так судишь] потому, что середина — добродетель? Но с этим я никоим образом не согласен. Нет, ие потому, говорю, что они крайности, ты можешь утверждать, что они имеют либо слишком, либо мало и грешат избытком либо недостатком. Ведь высшая красота, исключительная мудрость лучше, чем средняя. Напротив, наименьшее безобразие, наименьшая глупость лучше, чем средние, и так и в других качествах или действиях, многие из которых я ужо показал. В самом деле, добродетели и пороки ие распознаются на том основании, что они-де находятся внизу, либо в середине, либо наверху, ведь таким способом уз- иается* сколь велика добродетель и сколь велик порок, а не добродетель ли это или порок. Например, тот, кто называется расточительным, не есть тот, кто многое щедро раздает, но тот, кто неправильно [это делает], если и расщедрится оболом, как если бы кто товарищам своим дарил каждые календы по одному яблоку или одной монете. (24) Равно и напротив, кто просящему товарищу ие дал бы обола, был бы скупым и, несомненно, поступил бы скупо. Но кто наотрез отказал бы просящему обол для дурного дела, был бы бережлив; ежели дал бы для доброго, был бы щедрым и поступил бы щедро. Ведь человек называется щедрым, бережливым, скупым, расточительным не на основании отдельных действий, хотя и за отдельные действия [людей] можно хвалить или порицать, по на основании постоянного и более частого применения определенных действий; пе на основании их малости, умеренности или величины и, как я сказал, меры, по на основании мотива [поступка], а также понимания. Я бы сказал больше, если бы дело не было более чем очевидно. Если бы я все раздал, я мог бы быть не расточительным, но щедрым; если ничего не дал, то мог бы быть не скупым, но бережливым. Если же я дал бы очень мало или отказал наотрез, то я не был бы тут же скупым, как я сказал, по либо бережливым, либо щедрым; и повторю вышесказанное: как легче быть расточительным и одновременно скупым, чем расточительным и одновременно щедрым, так легче быть бережливым и одновременно щедрым, чем бережливым и одновременно скупым. Ведь пороки друг с другом, а равно и добродетели между собой находятся в большем согласии, чем вперемешку [т. е. пороки с добродетелями], если только может смешиваться противоположное. (25) Одна существует причина, которая ведет к порокам, и другая, ведущая к добродетелям. И, на мой взгляд, всякий щедрый бережлив и всякий расточительный скуп, и напротив. В общем, все может делаться и правильно и дурно. Так, Александр, когда воины объявили, что захватили женщину необыкновенной красоты, которая, будучи помолвлена, была, однако, еще девушкой, не захотел ее видеть 1б, убоявшись, что он, кто не мог быть побежден мощью мужей, будет побежден видом женщины. И здраво в самом смысле [рассудил] и благоразумно. Не менее благоразумно и здраво в подобном деле применил сходный прием Сципион, который в Испании не захотел слышать, видеть и разговаривать ни с одной из пленниц, многие из которых были прекрасны 17. (26) Что же касается того, что ты попытался примерами подкрепить свой взгляд, назвав Крассов, Помпеев, Цезарей, Катонов, Цицеронов, на этот счет мое суждение отличается. Однако ты, кажется, не только забыл тех, по твоему признанию, бесчисленных, о которых вел разговор прежде,— Брута, Горация, Муция и прочих; но и неправильно понимаешь относительно тех самых пятерых, которые тобой осуждаются. В отношении Красса, чтобы тебе кое в чем уступить, соглашусь; относительно других, которых, как вижу, ты очень хвалишь, не могу так легко уступить. Но чтобы не надоедать, посмотрим только на двух последних. Был Катон более непреклонен, более суров, более строг? Был иногда, но не всегда. Позже я сравню то, в чем он ошибался, с тем, в чем не ошибался. Ибо, как я сказал, он не всегда в этом случае ошибался. (27) Разве не помнишь, какого рода было суждение твоего Катона о заговорщиках, которому последовало большинство из сената? До какой степени вознесли его похвалами за ту самую строгость, которую ты порицаешь, Саллюстий18 и Jly- кан19? Воздерживаюсь от оглашения их свидетельств, которые и слишком длинны, и общеизвестны. Поэтому со мной в этом все должны согласиться. Если Катон был строг, то он был далек от прегрешения в легкомыслии, т. е. многократно был суров, чтобы сказать то же самое обо всех. Не говорю о тех, которые отличаются неслыханной безнравственностью. Поистине как находятся те, кто чуть ли не божественны, так существуют иные, кто едва отличается по разуму от животных, каковым, как ты посчитал, был Катилина, обезображенный различными пороками. Относительно этого слушай вкратце [такой] ответ: или те пороки не противоположны, как я показал, или [же] он столько же мог иметь добродетелей, сколько имел пороков, т. е. имеется столько воинов с пашей, сколько с противоположной стороны, как ты изволил потребовать. [28] Знаю, что веду это дело не тем способом, как должен был. Некоторые порицали Катона. Разве мы тотчас скажем, что его порицали справедливо? Разве не знаем мы, что на этом многолюдном поприще ораторов, и даже всеобщем поприще, более всего сражаются? Так как в отношении одного и того же качества один уверяет, что оно жестокость, другой — что суро- вость, этот — что скупость, тот — что бережливость, и то, что я называю тщеславием, ты — великолепием. Эти разногласия заключаются в определении предмета и в силлогизме или умозаключении. На основании чего надобно понять, что к каждой добродетели относится свой порок, [а] не избыток и недостаток. Ведь никакое разногласие никогда не возникало в [определении] того, есть ли это суровость или милосердие либо нерадение, но [есть ли это] суровость либо жестокость, которые, как я бы сказал, противостоят друг другу. (29) Но [вернемся] к главной теме: так близки добродетели и пороки, что нелегко рассудить между ними. И потому многие воспринимают их равным образом в соответствии со своей природой или образом жизни. Как свидетельствует Гораций:
Грустпым веселый претит; ненавидят веселые грустпых,
Медлящих — те, что спешат, а вялые - бойких, подвижных20.
Отсюда произошло, что некоторым Катон казался более жестоким, Цицерон более мягким, так как тот, возможно, действовал строго, этот любезно, каковые обе вещи похвальны. Подчас говорят не то, что думают, но что требуют их интересы; так обвинитель называет жестокого судью строгим, а обвиняемый говорит, что строгий судья жесток. (30) Итак, поскольку в оценках действий людей существует такая неопределенность, несправедливо сомнительное толковать в худшую сторону, например, считать [человека] скорее скупым, чем бережливым, мелочным, чем тщательным, льстецом, чем учтивым, упрямым, чем стойким. Если же это пришлось бы сделать, то я предпочел бы, чтобы мы это сделали в отношении себя, не потому, что хотел бы, чтобы мы были несправедливыми судьями самих себя, но чтобы любовь к себе случайно не ввела нас в заблуждение. Во всяком случае, когда мы судим о других, пусть никакая молчаливая зависть или ненависть не уводят нас от познания справедливости или истины, пусть наше суждение всегда склоняется в лучшую сторону по примеру весьма просвещенного афинского государства, которое при расследовании какого- либо уголовного преступления, если человека оправдывали столько же голосов, сколько осуждали, желало быть в случае равенства голосов за оправданного, чтобы дать перевес более мягкой стороне. (31) следует посоветовать не выносить тотчас приговора, когда действия людей мы можем толковать только в худшем смысле: так как может случиться, и притом очень легко, что мы обманываемся в предположении, как мы обычно говорим о завистниках. О, если бы этот порок был менее мил кое-кому, кто, разоблачая грехи других, считают, что они [сами] по этой причине будут казаться лучше и мудрее! Подобные им могли подчас обвинять Катона и Цицерона, и в самом деле так думать свойственно нашей человеческой природе. Я не отрицаю, в конце концов, что больше людей злых, чем добрых, но, как я покажу, это следует ставить в вину не природе, а им самим. Итак, полагаю, сказано достаточно, по крайней мере по первому вопросу.
V. (1) В том же, что ты поставил на втором месте, [а именно], что нам врождена некая пагубная любовь стремиться больше к порокам, чем к добродетелям (основание, так сказать, этого вопроса ты заложил в том, что ио природе благо есть то, к чему самопроизвольно стремятся, и зло то, чего избегают), то я до такой степени с тобой соглашаюсь, что решительно утверждаю: никто никогда ие стремился если не к благу, зла же избегал, и не только своего собственного, ио также и других. Но прежде всего надо установить, что же есть это благо, добродетель или нечто другое. Ведь даже если я уступаю тебе в том, что высокая нравственность (добродетель) есть высшее благо, каким образом мы сможем признать, что оно также и единственное, поскольку о том, что существует некое иное благо, узнают из его противоположности. Говорю о благе наслаждения, чьей противоположностью является страдание, как ты сам в какой-то мере признал. (2) В самом деле, если безгласные и неразумные животные избегают голода, жажды, зноя и тому подобного, поскольку это зло, и стремятся к вещам противоположным этим, потому что они благо, что делаем равно и мы, то, несомненно, надо признать, что в нашем теле находится некое благо, не имеющее никакого отношения к высокой нравственности, разве лишь случайно ею мы наделим животных. И я, право же, полагаю, что и ты думаешь так и что высокую нравственность (добродетель) ты определил единственным благом не потому, что оно единственное, но потому, что только оно относится к достоинству человека, другое же благо, видимо, посчитал присущим не столько человеку, сколько животному. Таким образом, чтобы мне, ие в обиду Веджо, расщедрить- ся, ты в свою очередь также признай, что есть некое другое благо кроме добродетели, к которому многие и, как ты говоришь, большинство влекутся. Разве лишь угодно спорить о слове и говорить, например, одно-де есть благо, другое — намерение, третье — желанное, четвертое — то, что должно избирать, и тому подобное,— я так не думаю. (3) То же, что относится к установлению природы, от которой, как ты сказал, это происходит, я рассмотрю позже, когда покажу, что все любят честное. Теперь поговорим о благе наслаждения. Итак, я считаю: после того как появились люди, не было никого, кто желал бы зла, я не говорю, себе, но другим, или взирал на него с радостью, следовательно, он всегда желал блага другим и, когда оно случалось у иих, радовался. Неважно, что он иногда в желании или в радости обманывается [в ожидании], ведь кто не обманывается иной раз? Агамемнон стремился возвратиться домой после окончания войны, что было желанным, и, возвратившись, испытал радость, но не долгую; с ним дела обстояли бы гораздо лучше, если бы он претерпел под Троей [еще] столько же лет тяготы (что сам он считал большим злом), чем, возвратившись, был убит женой и [ее] любовником. (4) Достаточно, чтобы воля человека самопроизвольно склонялась к благу, как глаза к созерцанию света, если же они иногда не переносят света, причина в том, что сами он и не сильны. Относительно любви к собственному благу мне кажется: это очевидно само но себе. В самом дело, чтобы сказать о моем ощущении, я не помню, чтобы когда-нибудь желал себе зла или радовался собственному злу. И сами мальчики, которые, как ты говоришь, склонны к порокам чревоугодия, развлечений и наслаждений, влекутся [к ним] не по причине зла. Они стремятся к телесному благу, к тому, что понимают,— и это не вменяется им в порок. К славе и добродетели, которых но понимают, они не стремятся так сразу, и не надо слишком настаивать, чтобы стремились, дабы слабый возраст не пришел в упадок и не истощился. Это известно даже сельским жителям, которые считают, что к нежной зелени нельзя применять серп, так как она, по-видимому, боится железа и еще не может выносить надрезов. Впрочем, если дети изо дня в день правильно воспитываются, они будут любить похвальные вещи, оставляя с годами ребяческие желания. (5) Очень похожи на детей влюб- ленные, которые, выйдя из детства, еще не оставили ребячества; представив на минуту, что они влекутся к любви и удерживаются в ней именно трудностями, я не могу, однако, убедить себя, что они считают эти самые трудности приятными. Действительно, как для завоевания жепщины они изыскивают удобные случаи, ходят вокруг, подстерегают, так, изгнанные, страдают, оскорбленные, негодуют, наконец, хотели бы освободиться. Об этом ты можешь судить по собственному чувству. Хотел бы я, чтоб ты мне ответил, если помнишь (поистине ничего мы не помним так хорошо), как ты некогда, когда был моложе, горячо любил некую [женщину], как желал или принимал с удовольствием, когда подруга изгоняла тебя или когда ты терпел какую-то обиду [от нее], что в любви каждодневно бывает. (6) Поговорим серьезнее, что подобает и твоей и моей личности. Если этот наш государь 21, у которого, не знаю, чем прежде восхищаться, справедливостью или воинскими трудами, проявил бы несомненный признак возмущения [тобою], скажи на милость, радость или печаль ты бы испытал? Но справедливый государь, скажешь ты, не мог бы гневаться, если ие справедливейшим образом, и потому я скорбел бы о своих прегрешениях и молил бы о милосердии государя, ие меньшем, чем было милосердие Цезаря. Но почему влюбленные, которые тысячу раз оскорбляются подругой несправедливо, не порывают с ней, а, скорее, потакают ей и молят ее, словно они сами причинили обиду? (7) Ты спрашиаешь о влюбленных, которые имеют, как я сказал, почти ребяческий рассудок. Но почему ты сам, оскорбленный великими мужами, из которых многие весьма несправедливы, не живешь с ними во вражде? Разумеется, потому, считаешь ты, что с ними надо примиряться, не раздражать их, от кого, если они друзья, многого ожидаешь, если они недруги, боишься. И потому мы удостаиваем их имени господ. Что и влюбленные также делают, которые подружек своих обыкновенно называют не иначе чем госпожи. И воистину повелительницы и госпожи, и на них они хотят уповать и за них боятся. Что же касается того, что самих поклонников нельзя удержать, если порой их не изгонять и не подвергать оскорблениям и обидам, то это происходит, как и с прочими вещами: ими пресыщаются, и вот уже та пылкая страстность все более и более охлаждается самой привычкой и превращается в расчет. Чтобы этого не случилось, искусству блудницы свойственно пе всегда давать возможность владеть собой. (8) О чем тут спрашивать? Посмотри, как правится влюбленному затруднение; измученный чувством досады, он часто лишал себя жизни. Но, убивая себя, он желает не зло себе причинить, а избавиться от него, поскольку не может долее терпеть такие муки и словно бы каждодневную смерть и радуется (если позволено так сказать), что навлекает иенависть на молодую женщину и показывает ее жестокость, которую она проявляла по отношению к влюбленному, н укоряет за нее. На основании этого можно легко заключить, что люди к любви не влекутся из-за трудностей, если из-за них же лишают себя жизни. Однако отвечу одновременно на то, что мы не влечемся к любви по причине затруднений и что не делаем ничего из-за любви к позору. Известный трибуи-осквернитель у Квип- тилиана22 хотя и желал проявить насилие в отношении молодого воина что, без сомнения, было растлением, однако влекся к этому не из-за того, чтобы осквернить, 110 чтобы из того осквернения, причиненного другому, доставить себе наслаждение. (9) Почему он находил удовольствие в этом осквернении нравственности, к тому же еще опасном? Не отрицаю, что оп действовал позорно и что был по заслугам пронзеп мечом храбрейшим и целомудреннейшим юношей и осужден даже после смерти Г. Ма- рием, военачальником и родственником ему. Но как находящийся в жару лихорадки предпочитает утолить жажду, чем подумать о здоровье, так и тот [трибун] предпочел удовлетворить свою страсть, а пе подумать о добродетели. Однако и больной хотел бы пить, не вредя здоровью, и трибун не отказался бы удовлетворить страсть при сохранении добродетели. Его страстную любовь даже усиливало то, что он почитал несравненным благом наслаждаться таким необычным видом наслаяеде- ния, чтобы юноша, который в глазах всех был более чем муж, перед трибуном не был даже мужем. (10) Ведь повседневные и обычные вещи вызывают не желание, но отвращение, а [наслаждаясь необычным], мы вдобавок радуемся, что преодолели препятствия. Очень схож с этим п случай с Секстом Тарквинием, который воспылал страстью к Лукреции, и с другими, которые сильнее пылают любовыо к женщинам честным и уважаемым, по- скольку считается, что в обладании ими заключается нечто лучшее по сравнению- с прочими, или поскольку полагают славным владеть превосходными вещами. Ибо, как говорит тот же Квинтилиан, «частью наслаждения, по-видимому, является хвастовство»23. (И) Никто обычно не похваляется вещами низкими и бесславными. И у Цицерона сказапо (ради гиперболы), чтобы преувеличить низость деяния, что Цезарь находил удовольствие в таком деянии, когда многое отнимал у добрых мужей, многое щедро раздавал недостойным людям24. Да пе ради проступка или его демонстрации делал он это, но чтобы отомстить тем, которые были на стороне Помпея, и тем, которые подняли против него оружие, т. е. чтобы отблагодарить своих пособников, которых он использовал, чтобы заставить страдать ненавистных недругов, видящих подобное деяние, т. е. чтобы ои и его сторонники радовались. (12) А то, что ты сказал о смехе, так каждый смеется по своему поводу, не считает он злом то, что смеется, ты ведь полагаешь смех видом радости. Если он смеется над позором другого, то не потому радуется, что тот достоин осмеяния, но потому, что сам он не таков. Молчу, что мы часто смеемся над вещами не только необычными, но даже достойными, искусными, надлежащими. Что видно при встрече друзей, которых мы встречаем прежде улыбкой, нежели приветствием. Не скрою, что мы часто делаем это глупо и дурно, но как плач, так и смех всеобщи; если бы они в действительности не помогали нам, то никто никогда не плакал бы и не смеялся. А потому заключают они в себе благо наслаждения. (13) Теперь отвечу в целом, если бы могло такое произойти, никто не захотел бы, будь у него такая возможность, чтобы прочие были безумными, а он один в здравом уме; он захотел бы, чтобы все были здравы разумом, а сам он особенно и более всего. Так и в прочих благах — каждый радуется, что другие красивы, сильны, богаты, но среди всех [сам] он выступает и выделяется. Потому происходит, что каждый другим желает хорошего, но себе, однако, наилучшего. А если иной раз он ненавидит другого, клевещет на него, притесняет, то он делает это не вследствие [пожелания] зла тому, а вследствие [пожелания] собственного блага. (14) О Зеноне же, Анаксагоре, Сократе и других, тобою названных, которых, как ты сказал, сделали несчастными23 их добродетели, вот что я тебе скажу: их, безусловно, никогда бы ие подвергли наказанию, если бы их наказание не доставило наслаждения противникам. Как? До такой степени сама высокая нравственность сделала их ненавистными? Я отвечу тебе, что я думаю о ней там, где обещал. Пока [скажу], что твоя высокая нравственность (добродетель) не может считаться ненавистной, так как те, кто этих мужей покарал, поверь мне, предпочли бы не быть вынужденными причинить вред таким людям. Достаточным доводом является то, что они пе свирепствовали против других, которые им ие причинили вреда, которых они пе боялись и па которых наверняка не возлагали надежд, более того, если бы ты внимательно посмотрел, то узнал бы, что те были наказаны во имя добродетели. (15) Скажу только о Сократе, который был, кажется, самым невинным из всех: что другое привело его к смерти, если не то, что его посчитали опасным, нечестивым, безумным, тем, кто развращал молодежь, кто вводил новые суеверия, [того посчитали], кто считался достойным быть украшенным высочайшими почестями и наградами и получать на публичный счет каждодневное питание в пританее, что было у греков величайшим почетом. Откуда следует, что каждого склоняет к вреду другим или соображение о собственных выгодах и собственной радости, или уважение к добродетели, которая и сама относится к радости души, хотя из-за тьмы невежества, которая затемняла [глаза], как было в случае с недругами Сократа, они не могли видеть света добродетели. Эту вину надо приписывать не природе, но им самим, так как от природы они были созданы для добродетели. Вот то, что я мог [сказать] кратко.
VI. (1) Из этого следует заключить, что в том, что существует гораздо больше злых [людей], чем добрых, наша вина, и по заслугам против нас поднимаются бесплодие, наводнения, мор и прочие бедствия, которые даиы либо в исправление, либо вместо наказания. Я говорю о злых [людях]; добрым они дают основу и повод для укрепления добродетели. Ибо все выдающиеся духом всегда отличались среди бедствий. Так Вергилий, когда захотел в своей „Энеиде" описать мужа, преисполненного всяческих похвал, посчитал, что это можно осуществить, только поразив его тяготами, опасностями, бедствиями; и Гомер в „Илиаде" и „Одиссее" был целиком поглощен описанном подвигов славных мужей; и Геракл уже с детского возраста, с колыбели и даже с рождения положил начало будущим тяжким трудам, о чем сказано: „Конец одного бедствия ступень будущего1'. Наконец, „нет добродетели, если не трудной"; и она в трудностях закаляется так, как золото в огне или хлеб на солнце.

VII. (1) Теперь вернемся к вынесепию суждения по вашему спору и к определению истинного блага; одии [из вас] определяет единственное и высшее благо в высокой нравственности (добродетели), другой — в наслаждении, защищая две стоящие друг против друга школы философов — каждый свою. Так вышло очень кстати, и я легко перенес то, что вы захотели говорить на манер древних философов: таким ведь способом легче проявит себя их общее заблуждение. И тем приятнее получилось ваше дело, что вы, словно умышлеппо, спорили от имени двух школ (скажу, что думаю), благороднейших из всех. Доказательством этому служит наряду со многим другим и то, что в «Деяниях апостолов» упоминаются только эпикурейцы и стоики 2в, которые в то время, как известно, процветали в сравнении с прочими в самом центре наук и на родине философии в Афинском государстве. (2) Однако пусть бы лучше вы вознамерились догмы бога утверждать, чем учения тех [философов], ты Катон, со своей стороны — стоика, а ты, Веджо,— эпикурейца, и не показывали, что скорее ради упражнения или из-за новизны вы находили удовольствие в обращении к теме и к обычаю диспута древних люден. Ибо кто из нас, Веджо, усомнится в тебе, чья речь была более подходяща для погибели душ (я еще не выношу вам приговора), [кто не скажет], что ты был на себя ие похож, так как по-ииому пе только живешь, по даже обычпо и говоришь, чем говорил теперь? Опущу остальное. Ты сказал, будто после разложения тела человека ничего более не остается, что не только говорили, но и думали, во всяком случае, большинство философов. (3) Неужели ты, являясь и желая считаться воином христианской религии, которая называется собственно верой, ставишь это под сомнение? Я пастолько знаком с твоим образом мыслей и настолько сведущ [в нем], чтобы мочь убедиться в том, что ты говоришь то, что думаешь. Поэтому я подозреваю, что ты сделал [это] не серьезно, но в шутку, по своей привычке, подобно Сократу, кого греки называли expcova. Что я говорю: подозреваю? Когда ты явно показал [это] пе только словом, но также п делом, так что, если бы я не знал, что ты говорпл для вида, я мог бы тебя порицать за то, что ты и говорил и делал вопреки своему интересу. В самом деле, ты сказал, словно забыв, что защищаешь наслаждение, что часто устаешь от занятий, изнуряешься, терзаешься и почти заболеваешь душой и равно телом. Далее, на сегодняшнем пире, хотя и почетном, как требует твое достоинство, однако умеренном, сдержанном, скромном, я пе видел ничего, что пе могло быть похвальным. (4) Итак, как я сказал, ты говорил лукавя. Чего ты, наверно, не сделал бы или не сделал бы без риска, если бы имел других слушателей. Теперь [же] ие следовало опасаться, что ты совратил этой речыо таких серьезных людей, притом тем более, что Катону, начавшему говорить по обычаю древних, не было неуместно ответить подобным образом. Даже сам я, насколько мог, подражал вашему начинанию. Но, чтобы не показалось, что то, что думал Эпикур, я изобличаю скорее через твое признание, чем доводами разума, послушай о лучшем подобии между животными и нами, чем то, которое ты употребил. Ты говоришь, что душа людей подобна душе животных. Что более подобно, чем свет звезд и свет свечи? И однако, этот смертен, тот вечен. Так душа, которая, как говорили древние, есть какая-то пылающая жизненная сила 27, различна у людей и животных. Ты сравнил действие с действием, я субстанцию с субстанцией. Это не против тебя сказано, но против философов. (5) Ты, как я сказал, был каким-то лукавцем и насмешником и скорее Сократом, чем Эпикуром, Катон же, чья речь, кажется, ближе подходит к истине, говорил, без сомнения, всерьез и не вел диспут ради шутки. Итак, что [из этого следует]? Скажем, что он заблуждался? Нисколько (ибо что менее свойственно Катону?), но он захотел показать себя почитателем древности. Я признаю литературу древности, занятия наукой и, что всегда высоко ценилось, науку красноречия, однако я отрицаю, что она [древность] достигла мудрости и знания истинной добродетели. (6) Но я не хочу говорить с тобой, Катон, словно с поборником стоиков, кого я знаю как благочестивейшего защитника веры не менее, чем судебных дел; я слышал, как ты когда-то сказал, что изучил все книги, относящиеся к нашей религии и достойные прочтения, так что осмеливаешься их между собой сравнивать и объявлять, что в каждой наиболее замечательного. Есть ли поэтому необходимость возражать тебе, кто думает так же, как я, хотя говорил ты по-другому? Если бы кто-то другой так говорил, как ты, (то есть) иначе, нежели ты думаешь, и истинно как стоик, хотя был христианином, я бы Єі\іу ответил так: (7) „Почему, хотя ты христианин, ты говоришь, словно не христианин? Почему в своей речи ты столь странно молчишь о нашей религии, словно она какая-то ненужная и воспроизведена и создана из предписаний философов? Почему ты предпочел называть природу, а ие бога создательницей всего? Относительно же того, что ты говорил о бессмертных, богах, я не беспокоюсь. Бессмертные боги — это ангелы, как здраво полагает Августин 28, и не только ангелы, но также и люди, которые удостоены ангельского града, хотя я пе знаю, о них ли ты говорил. Почему, наконец, ты ввел в свою речь скорее саму природу, чем самого Иисуса Христа, который повсюду может являться и представать перед нашим взором, более того, который всегда присутствует и теперь в этом собрании и всегда помогает призывающим [его], как делает [это] даже в сей миг? Воистииу не природа, показанная тобою, которая есть ничто, но сам Бог, творец природы, кому ты нанес оскорбление, через меня отвечает или приказывает мне ответить. Ибо очевидно, что все, что им предписано, свято".

VIII. (1) Итак, что следует сказать? Добродетели тех названных [людей], которые либо Бога не хотели познать, либо его познанного не почитали, как должны были, следует числить не в добродетелях, но, чему ты больше удивишься,— в пороках. Разве иное высказывает Павел, когда громогласно возвещает: „А все, что не по вере, грех" 29, и в другом месте: „Праведный верою жив будет" 30 — и еще: „А без веры угодить Богу невозможно" 31. Далее за верой следует надежда, как [сказано] в том же месте: „Ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть и ищущим Его воздает" 32. (2) Где те, кто говорит, что добродетелей следует домогаться ради них [самих]? Даже Богу нельзя служить без надежды на вознаграждение. После веры и надежды третье место у любви — матери всех добродетелей, т. е. любви к Богу и ближнему. Кто ее не имеет, даже если все имущество свое раздаст беднякам, даже если тело свое отдаст для сожжения, ничто ему не поможет. Чтобы понял ты, что никакие добродетели при отсутствии в них веры, надежды и любви недостаточны, [и] если из них какой-либо одной недостает, то они не могут быть укреплены никакой добродетелью. Поэтому философы не должны похваляться звоном добродетелей, опираясь на которые они чванятся и которые настойчиво вдалбливают в наши уши. В самом деле, чтобы умолчать о прочем, какой добродетели или, скорое, какому безумию свойственно не надеяться ни на какой плод от трудов своих, однако трудиться и обманывать себя настоящими благами и считать, что блаженна жизнь в быке Фаларида? 33 Откуда тем же Павлом, неспособным лгать, так как сам на себе испытал, ясно произнесены те слова: „И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков" 34. (3) Так вот, настолько более жалкими были бы философы (которые даже не надеются), если бы они делали то, что говорят. Ты можешь спросить, почему жалок Павел? Послушай свидетельство его самого: „Я гораздо более был в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти... в труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе. Кроме посторонних приключений у меня ежедневное стечение людей, забота о всех церквах. Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?" 35 И многое другое,что является не высшим блаженством, ио высшим несчастьем. Следовательно, то, что те назвали высшим благом, есть, без сомнения, высшее зло. Об этом в другом месте Павел заявляет более ясно, говоря и жалуясь: „Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?44 36 И: „Ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение44 37. (4) Бороться с пороками — пытка и смерть. И эту жизнь философы называют блаженной? Из этого явствует, что не может быть в душе мудреца то спокойствие и безмятежность, каких желали сами философы, вечно лгущие, скоты, ленивые обжоры. Подобно тому как огонь чем сильнее пылает, тем стремительнее сжигает вещество, которое лижет, так сила и словно бы жар души чем больше действуют, тем сильнее изнуряют душу и тело и, как в пожаре, уничтожают. И это не только в осуществлении добродетелей, по также и в стремлении к прочим вещам. Также и Соломон свидетельствует: „...во многой мудрости мпого печали; и кто умножает познания, умножает скорбь44 3\ (5) Это показывает смерть Аристотеля, вызванная неистовой и черной желчью, как говорит Веджо. Об этом наряду с другими вспоминает Григорий Назианзии в книге „Против Юлиана" 39. И напротив, что говорит тот же Соломон о наслаждении? „Разве не лучше есть и пить и услаждать душу свою от труда своего? Я увидел, что и это от руки Божией" 40. И немного ниже: „Итак увидел я, что нет ничего лучшего, как наслаждаться человеку делами своими, потому что это — доля его44 41. (6) Поэтому, чтобы наконец вынести суждение, заявляю так: поскольку философы, учащие о нравственном, посчитали, что пе существует никаких наград или существуют какие-то неясные и пустые после этой нашей жизни, и заключили высшее благо в высокой нравственности (добродетели) 42, а эпикурейцы в наслаждении, я, хотя и тех и других не одобряю, решаю дело в согласии с эпикурейцами (не согласно тебе, Веджо, и не против тебя, Катон, которые присягнули на верность другому войску) и против стоиков, которых осуждаю по двум причинам: одна в том, что они назвали высшим благом добродетель, другая — что лгали, поскольку следовали иной цели, нежели та, о которой заявили [эти] восхвалители добродетелей, охотники до наслаждений, и если не других, то, несомненно, славы, которой домогались руками и ногами. Если кто мне в этом не верит, пусть поверит нашим мудрецам, которые не сомневались, говоря „философ — животное, жаждущее славы44 43. (7) И что удивительного, если это случилось с теми, кто был далек от истинной религии, когда даже с евреями, как видим, это случалось? В самом деле, думаю, что фарисеев 44 весьма уместно сравнить со стоиками; ведь фарисеи, словно стоики, иудеев охраняли или делали вид, что охраняют предписания закона иудеев, не ради справедливости, но ради славы, к примеру ради первых мест на пирах или приветствий на площади и для того, чтобы называться рабби и делать вид, что соблюдают пост, и тому подобное. Кроме того, ради наживы. Ибо племя фарисеев очень алчно, как и стоиков; о фарисеях ясно. А относительно стоиков докажу одним примером; глава наших стоиков много наставлял в бедности, которую предписывал Диоген. Однако об этом учителе бедности Ювенал говорит: „Сады чрезвычайно богатого Сенеки" 4\ Об этом упоминал также Светоний Транквилл и Корнелий Тацит46 и очень многие другие. Но не умолчу об эпикурейцах, которых тоже порицаю; как стоиков я сравниваю с фарисеями, так эпикурейцев с саддукеями 47, ибо саддукеи, словно они читали не Моисея, а Аристиппа, не только отрицали воскресение, но также ангела и дух.
IX. (1) И если меня кто-то спросит, каковы были происхождение и причина той ложной нравственности и ложных добродетелей, то я, право, полагаю, что изначально существовали один способ служения божественным делам, другой — земным, первый назвали нравственностью и добродетелями, второй — пользой; затем после того, как произросли ложные религии и одержали верх пороки, способ служения божественному пришел в забвение или был низведен до немногих, остались только названия добродетелей, сохраняющие до сих пор нечто от древнего величия, хотя память о похвальных древних деяниях и высказываниях не всецело погибла, но, однако, они словно тень без тела. (2) Не зная, куда следует относить эти более поздние добродетели, одни, воодушевленные их сиянием говорили, что к ним надо стремиться ради них самих, словно далекие от земных дел, каковыми они и были, и это главным образом стоики; другие же [считали], что ради пользы, помимо которой они ничего другого не видели, и это были прежде всего эпикурейцы, с ними согласна большая часть парода, считающая, что даже богов следует почитать вследствие той же пользы. Наша же добродетель, [т. е.] тех, которые являются христианами, есть та самая, которая, как я сказал, была ранее и прежде желательна не ради нее самой, как суровой, горестной, мучительной, и не ради пользы, которая является земной, она составляет ступеньку к тому блаженству, которым наслаждается дух или душа, освобожденная от смертных членов у создателя вещей, от которого она произошла. (3) Кто будет сомневаться или кто сможет лучше назвать это блаженство, нежели „наслаждение", чьим именем я нахожу названные даже, например, в книге „Бытия" „Рай наслаждения"48 и в книге пророка Иезекииля „Плоды и древо наслаждения"49 и подобное этому, когда говорится о божественных благах. И в „Псалмах": „И из потока наслаждения ты на- поишь их" 50, хотя у греков скорее delectationis (удовольствие) или deliciarum (веселье, отрада), чем voluptatis. Ибо не говорится: „Из потока yetpippouv sed: но xov /єі- {xappo'jv rig; xp'jcprfi oo-j nonets aoxouc, что, собственно, есть delectatio, а также deliciae не от delecto, ио от de- lector пли от delectat. Поскольку одним способом он [автор Псалмов] обозначает действие, например exhorta- tio [побуждение], другим качество, например exultatio (веселость, ликование). И я не вижу, чем различаются voluptatem и delectationem, если не тем, что наслаждение означает, по крайней мере, пылкое удовольствие. Желая выразить это, латиняне, на мой взгляд, там, где понимали большее удовольствие, например MeffrjoG^aovtat ако тиот- Y]to; оїхо'і оо;, xat tov ystjxappo^v тт); tpj^c — Inebriabuntur ab ubertate domus tue et torrente voluptatis potabis eos, предпочли перевести «voluptatem^ (наслаждение). Из этого следует понимать, что не к добродетели, но к наслаждению ради него самого подобает стремиться как тем, которые хотят радоваться в этой жизни, так и тем, которые желают радоваться в будущей.
X. (1) Но оно двойное: одпо на земле, другое впоследствии на небесах (я называю небеса по обычаю нашему, а не древних, которые полагали одно небо), одно — матерь пороков, другое — добродетелей. Скажу яснее. Все, что делается без надежды на то последующее [наслаждение], ради надежды на это настоящее, греховно; и но только в большом, когда, например, строим дома, покупаем земли, занимаемся торговлей, заключаем брак, по также и в малом; например, когда едим, спим, гуляем, говорим, желаем; за все это нам назначены и награда и наказание. Поэтому, если мы хотим наслаждаться тем, надо воздерживаться от этого; мы ие можем [наслаждаться] тем и другим, которые между собой противоположны, как небо и земля, душа и тело. (2) Но это наше [наслаждение] более сомнительно и обманчиво, то же несомненно и надежпо. Однако в этой жизни достаточно некоего достойного одобрения наслаждения, и наивысшее то, которое идет из надежды на будущее счастье, когда чистая совесть и душа, неутомимая в размышлениях о божествеппом, считает себя словно неким соискателем и рисует себе обещанные почести и делает их как бы па- стоящими, и она тем радостнее и бодрее, чем больше увн- дит соискателей и соперников. Сюда же относится сказанное: „Всякий, кто откажется ради Господа от земных вещей, гораздо большее обретет в этом времени, а в будущем—жизнь вечную"51; через это обозначается радость надеющегося на Бога. Поистине ничего не делается правильно без наслаждения, и пет никакой заслуги у того, кто борется в стане Бога терпеливо и даже не охотно5г. „Ибо радостного подателя любит Господь"53. И в другом месте: „радоваться в Господе" 54, что по-гре- ческп xata-cpo^Tjaov той xypio'j, что мы можем еще перевести как „преисполнишься наслаждения в Господе", каковое наслаждение есть часть того вечпого.
XI. (1) Основой же для достижения блаженства, без сомнения, является добродетель, христианская, говорю, добродетель, а не философов. Не отрицаю, что у тех [философов] многие вещи плодотворны и во спасение, но они начали иметь силу и приносить плоды, после того как Христос, Спаситель живых, а равно и мертвых, посланный отцом, очистил это поле мира, заросшее терновником и кустарником, и сделал его способным приносить плоды. И как лупа, не восприми она никакого света и жара от противолежащего солнца, ничего сама по себе не может либо даже вредит находящимся ниже телам, так и дела человеческие, прежде чем озариться светом истины и воспламениться жаром любви, которая есть Христос, были и пусты, и достойны кары. (2) Оставляю евреев; и других, если были такие, у которых процветала истинная религия, кого я назвал бы и по праву и подобающе христианами, поскольку верили в Христа. Кроме них, никакие иные, пи афиняне, ни римляне, ни какие- либо другие, не совершили ничего, достойного паграды и не достойного наказания. Ибо что извращеннее, чем оставлять создателя всех вещей, т. е. более, чем отца, и к нему, зовущему, поворачиваться спиной? Или что глупее, чем гнаться за вещами низкими, презренными и истинно земными и быстро преходящими, небесные же и, если позволено [сказать], более чем небесные и вечные, ценить менее и презирать? Так что не должны они никого обвинять, они получили свою награду, какой домогались, какой не добивались, ту не получили. Посмотрите на пих, до чего они дошли из-за неведепия: пока Бога по почитают, неизбежно признают, побежденные и гонимые эпикурейскими доводами, что разврат, прелюбодеяние,
8 Лореицо Валла
бесстыдство и чуть ли ие любой вид бесчестия не предосудительны и их должно числить среди благ.
XII. (1) И сверх того они с ненавистью и бранью обратились против природы или Бога, почему терпела она, что дела человеческие так ведутся, что ни добрые наград не ведали, ни злые наказаний; словно бы в самом деле некоторые были добрыми, либо словно Бог должен был угождать своим недругам, либо, наконец, за благо должны были считаться те вещи, которых они домогались и которые имели отношение к непристойному наслаждению. Трудности этого вопроса попытались развязать многие из философов, но скорее узел добавили к узлу. Ибо что могли развязать те, кто пальцев не имеет, т. е. кто лишен перста божьего. Боэций, чуть ли не подражавший им и почти стоик, последовав, как я думаю, „Гор- гию" Платона, после того как пространно обсуждал этот предмет в книгах „Об утешении философией", показал в четвертой книге, что истинное благо, которого никогда не лишены добрые, всегда [лишены] злые, есть почти то же самое, что добродетель (2) Об этом скажу, что думаю, не в обиду для мужа, опытнейшего в любой науке; так как ои призвал на защиту философию и ей оказал чуть ли не большую честь, чем нашей религии, этого дела он не разъяснял и не доказал, что есть истинное благо (ибо добродетель не есть высшее благо) и что злые всегда несчастны, а добрые всегда счастливы, хотя также я покажу с помощью свидетельств Павла и Соломона, что добрые иной раз пребывают в гуще несчастий, злые посреди блаженства и счастья. Ибо ведь неправедные несчастны не в этой жизни, но в будущей, а праведиики пе теперь блаженны, но будут позже. Этому столько повсюду представляется доказательств, что я считаю его слишком очевидным, чтобы оно нуждалось в свидетелях. Достаточно будет этого одного: «Чадо! Вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь» 5в. (3) Кто поверил бы, что муж столь тщательный и проницательный, ие говорю изящный, впал в ошибку из-за незнания одного слова, и притом очень простого? В самом деле, благом (а он ошибся в этом слове) мы называем то „добродетель", то „счастье", подобно тому как противоположное „злом". Но именно добродетель и порок со своей стороны суть действия, счастье же и несчастье — качест-

ОБ истинном И ЛОЖНОМ БЛАГЕ 227
ва — вещи, даже по своему результату очень далеко отстоящие друг от друга. Ибо пе каждый, наделенный добродетелью, равным образом счастлив и не каждый порочный равно несчастен, и одно жить честно, другое — счастливо и блаженно. И даже если мы правильно оценим, добродетель ие называется даже благом, разве лишь по метонимии или гиппалаге; например, дом, поле, богатства суть блага, поскольку готовят благо, которое есть наслаждение. Так и высокая нравственность называется благом, поскольку готовит блаженство, которое есть благо. (4) И хотя так обстоят дела, добрым, однако, называется не тот, кто одарен блаженством, а тот, кто — добродетелью. Мы ведь никогда не слышали, чтобы какой-то счастливец определялся так: этот человек добр. В эту ошибку Боэций, думаю, впал, поскольку сделал такое умозаключение: всякий, кто добр, имеет благо, благо же есть блаженство, следовательно, всякий добрый блажен [счастлив] 57. Что отвергается таким способом: всякий, кто добр, имеет благо. О каком благе ты говоришь? Если о благе счастья, я отрицаю. Ведь, как я сказал, никто не называется добрым, потому что он счастлив, но потому что наделен добродетелью. Если [ты говоришь] о благе добродетели, то я признаю. Тогда это надо доказывать так: всякий, кто добр, имеет благо, благо же есть добродетель, следовательно, всякий добрый одарен добродетелью. (5) Но Цицерона эта двусмысленность слова не ввела в заблуждение, в начале ,,Тускуланских бесед" он предпослав:
«Ученик: Мне представляется, что смерть есть зло!
Учитель: Для кого? Для тех, кто умер, или для тех, кому предстоит умереть?

Ученик: И для тех и для других»,— тотчас добавил следующее: «Если смерть — зло, то она — и несчастье?» 58 — для того только, чтобы он мог воспользоваться этим словом «несчастный», потому что тем словом «злой» ие мог. Ведь если смерть есть зло и несчастье, умершие и те, кому предстоит умереть, однако, суть не злые, ио только несчастные. Следовательно, хотя „благом" называется блаженство и добродетель, однако добрые суть только те, кто наделен добродетелью, а пе счастьем и блаженством; в этом Боэций, более предапный диалектике, чем риторике, ошибался. (6) Но насколько было [бы] лучше говорить как оратор, чем как диалектик! По- истине что нелепее обычая философов подвергать опасности все дело, если ошиблись в одном слове? Оратор, напротив, использует многие и разнообразные приемы; приводит противоположения, воскрешает в памяти примеры, сопоставляет подобное п вынуждает даже скрывающуюся истину выйти [на свет]. Сколь несчастен и жалок полководец, который все военное счастье ставит [в зависимость] от мужества одного воина! Сражаться надо всем войском, а если какой-то воин пал или если какой-то отряд потерпел поражение, то вслед за этим тотчас надо заменять их другими. Таким способом надо было действовать Боэцию, [а] он, как многие другие, был введен в заблуждение излишней любовью к диалектике. О том же, сколь заблуждались в этой [диалектике] и что о той [риторике] пикто разумно не написал и что эта же самая [диалектика] является частью риторики, начал писать, на мой взгляд, в высшей степени верно наш Лоренцо 5в. (7) Но вернусь к делу. Послушайте, насколько лучше и насколько короче я отвечаю, опираясь на авторитет веры, чем па философию Боэция. Я не поколеблюсь презреть или осудить философию, поскольку ее осуждает Павел 60 и Иероним61 вместе с некоторыми другими называет философов ересиархами. Итак, долой, долой философию, и пусть она уносит ноги, словно из священного храма актриса — жалкая блудница, и, словно сладостная сирена, пусть прекращает петь и насвистывать вплоть до рокового конца, и, сама зараженная мерзкими болезнями и [покрытая] многочисленными ранами, пусть оставит она больных другому врачу для лечения и исцеления. (8) Какому врачу? Мне. Каким же способом? Наверно, так: „Что плачешь? Что рыдаешь, несчастный? Что Бога винишь? Если ожидаешь вечных благ, зачем желаешь земных? Если предпочтешь, хотя и неверно, эти земные, почему же скорее обвиняешь Бога, чем просишь [Бога], который говорит, что он не любит приверженцев земного? Хотя от Бога ты заслужил наказание, разве ты, беглец, не хулишь еще его за то, что он не дает тебе награды? Ты еще будешь ему предписывать, какие он должен дать тебе предпочтительнее всего благодеиия, словно ты мудрее или выше его? Когда же он окажет тебе благодеяние, ты, зная, что это тебе полезно, пе признаешь [этого], но щедрость его в высшей степени неблагодарно назовешь несправедливостью?" Здесь следует выбранить всех, кто жаловался на судьбу и Бога, чего никогда не могла сделать праздноболтающая философия, так как не любила и не почитала она Бога, хотя познавала его или могла познать, предпочитая предаваться блуду с приверженцами земного.
XIII. (1) Смотрите же, какую любовь должно питать к Богу, в какой мере подобает любить его. Ведь всё, что любят, любят лишь по двум причинам: или потому, что [это] доставляет удовольствие, как то, что мы видим, слышим, и прочее, или потому, что оно воспринимает удовольствие, как глаз, который так устроен, что радуется, созерцая цвет, и прочие чувства. Эти две вещи как необходимы обе (ибо бесполезен был бы цвет, если бы его ие воспринимали глаза и глаза в темноте ничего не различали бы из-за мрака, и не знаю, что из двух было бы важнее), так никогда не могут быть одной вещыо. То, что видят, не является тем, что видит, и то, что видит, не есть вещь, которую видят. Говорю о глазах одного [человека], а пе смотрящих друг на друга. Эти дно вещи совпадают в Боге, кто и нас произвел из ничего способными наслаждаться благами, так что мы должны любить его больше, чем самих себя, и эти самые блага дал в избытке. (2) С другой стороны, Бог сам есть эти блага, но он отличается некоторой особенностью. Ведь блаженство наше не есть сам Бог, а от Бога исходит, как, например, радость, которую я получаю, видя свет или слыша приятный голос, не то же самое, что свет или голос, ио они, воспринятые моими чувствами, доставляют мне радость. Так и само блаженство рождается из видения (visio) и познания Бога. Следует также заметить: хотя я говорю, что наслаждение или удовольствие есть единственное благо, однако я люблю не наслаждение, но Бога. Само наслаждение есть любовь (amor); что же касается того, что наслаждение производит Бог, то воспринимающий любит, воспринятое любимо. Сама любовь (amatio) есть удовольствие, или наслаждение, или бла- нсенство, или счастье, или любовь (caritas), которая есть •последняя цель и ради которой вершится остальное. (3) Поэтому я не согласен, когда говорят, что Бога надо любить ради него самого: словно любовь и наслаждение существует ради цели, а ие являются скорое самой целью. Лучше было бы сказать, что Бога любят не как конечную причину (causain finalem), но как причину действующую (efficientem); однако мы обычно, когда говорим о действующей причине, упоминаем о ней поименно; например: «Я люблю тебя за человечность, за дар слова, за твою красоту». Между прочим, в священных книгах мы не находим, что Бога следует любить ради него, по находим только, что следует любить. Из этого явствует, что те, кто так говорят, говорят больше по обычаю философов, чем теологов. (4) Возможно, мне кто-то возразит: я сказал, что необходимо и то и другое — и то, что воспринимает, ц то, что воспринимается, и одно без другого бесполезно и потому не является благом. Почему? Он [оппонент] мог бы спросить: если свет не воспринимается глазом, разве оп не будет благом? Разве пе все созданное Богом является благом, если говорится: „И увидел Бог, что это хорошо14? 62 Даже у демонов и у осужденных есть какое-то благо в том именно, что они существуют, и для них это лучше, чем если бы вообще пе существовать. Чтобы ответить ему, объясняю так: все создано Богом премудро и с высшим благоразумием, и это называется благим. (5) Однако то, что лишено чувств, создано не ради себя, но ради того, что наделено чувствами. Ведь разве важно для неодушевленных [тел], каковы они? Что из того, что драгоценный камень более ценен, чем уголь, и блестит ли он в перстне или покрывается грязыо в пыли? И также важно ли, существуют они или ие существуют? Я, во всяком случае, не хотел бы быть скорее камнем, чем вообще не быть. Итак, все неодушевленное создано ради того, что имеет душу и чувства, то есть для их блага. Поэтому одно — существовать (esse), другое — благо существовать (bene esse), одно — от субстанции, другое — от качества. (6) Впрочем, ни одно живое существо (res) не должно считаться обладающим благом в состоянии скорби и душевной муки. Поэтому его благом будет чувство радости. А потому Бог благо создал [свои] творения для блага именпо праведных, ио во зло неправым. Отсюда и написано: «Бог, творящий зло» 63. Итак, свет для тех, кто не видит, не благо и пе зло, для тех, кто видит, по-разному. Ибо он, подобно жару, и ослепляет, и ласкает зрение, коих и то и другое происходит от огня. Ведь жар палит и согревает; для тех, кого он жжет, он зло, кого согревает — благо. Демоны же и осужденные не имеют никакого блага, для них было бы лучше вообще пе существовать, как говорит Господь об Иуде: «Лучше было бы тому человеку не родиться» ®4. Из этого следует, что сильно ошибаются те, кто говорит, что благо и нечто, зло и ничто суть одно и то же. Ибо одно, как я сказал, есть субстанция, другое — качество; и то, что есть нечто, через это качество может быть и благом и злом, и то, что есть ничто, не есть ни благо, ни зло. (7) Вернусь, однако, к делу. Мы сказали, что благо двойное, одно — благо воспринимающей вещи, другое — воспринятой. Однако то правильно называется благом, что рождается из того и другого и называется паслаждепием. Оно воспринимается как из творений, так более всего от творца. Ибо ои есть источник блага, но, поскольку это благо радости многообразно, мы назовем [его] также источником благ. Если в таком случае мы возлюбим его самого, от которого получили столько благ, то, без сомнения, достигнем всяческой добродетели, а также самой истинной нравственности.
XIV. (1) Поэтому (исполняю обещанное), если добродетель есть любовь к Богу, не может случиться, чтобы она была ненавистна. Ведь всякая ненависть к кому-либо рождается или потому, что ты считаешь человека несправедливым, пли потому, что испытываешь к нему презрение, или, наконец, потому, что завидуешь. Первое, а именно, что ты плохо о нем думаешь, это важно для нас. Оп потому ведь тебе ненавистен, что кажется бесчестным. Ибо ведь всякий несправедливый бесчестен. Что же касается того, что ты его презираешь, что является второй стороной, то это также важно для нас. Презирают только того, в ком, как мы думаем, нет добродетели. (2) В самом деле, все пороки разделяются на два рода: на те, которые вредят другому, и на те, которые пе вредят. К первым относятся коварство, жестокость, скупость, гнев, вероломство, клятвопреступление, ко вторым — лень, бездействие, вялость, тупость, неопрятность, чревоугодие и тому подобное. Первые, поскольку они могут нам повредить, мы не презираем, но боимся их, если ими обладает враг. И потому ненавидим их, словно причину нашего страха. Ко вторым мы не имеем ненависти, раз их не надо бояться, но в известной мере любим, если только они у врагов, и их же презираем, как вредящие тем, не нам. Напротив, в друзьях они ненавистны, поскольку не могут принести пользы. И даже обычно они для нас тягостны. (3) Воистину всякий порок по природо своей ненавистен. Следовательно, если ты кого- то ненавидишь, считая порочным, это происходит оттого, что ты боишься, как бы он не повредил, или потому, что не надеешься, что он принесет пользу. Что же касается зависти, поставленной нами на третье место, то завидуют не добродетели, которая является [тягостной] вещью, но тому, что часто сопутствует добродетели: почестям, достоинству, славе. Откуда случилось, что иудеи завидовали Христу. Но если удалить и убрать с дороги эти вещи, не может быть никакой причины зависти, никакой причины ненависти. Действительно, кто ненавидел бы покрытого волосами и опоясанного меховым поясом Илыо? Или, может, еще более волосатого Иоанна Крестителя, или Павла, который обрел славу первого пустынника, называемого греками еремит, и его спутника Антония? 85 Если бы ты увидел их, то посчитал бы по их виду более достойными жалости, чем зависти, такими же. как те, кто вышли истощенные из жестокого плепа у пиратов. (4) Разве не были они самыми достойными зависти из-за того, что казались словно бы некими претендентами на будущее царство? Откуда эти слова: „Но с завистью дьявола вошла в мир смерть"? 86 Поистине люди ненавистны дьяволу, однако не вследствие добродетели, каковую злые духи считают мучительной, но из-за наград в другой жизни за мучения. Такая зависть, на мой взгляд, людям несвойственна. Об этом я мог бы сказать более пространно, если бы это было важно для данного случая. Сейчас достаточно было показать, что добродетель не является предметом зависти, что и Катона теперь беспокоило и доставило беспокойство многим из древних.

XV. (1) Итак, я опроверг или осудил учение тех и других — эпикурейцев и стоиков — и установил, что ни у кого из них, и даже ни у кого из философов, нет ни высшего, ни желанного блага, но оно скорее заключено в нашей религии, достигнуть его должно не на земле, а на небесах. Однако поистине недостаточно было показать, что собой представляет это благо и где оно находится, если не раскрыть в меру сил, какое оно есть и сколь ве-» лико. Никого ведь не взволнует речь, которая, будучи изложена в немногих словах, рассматривает вопрос поверхностно, между тем как там, где в особенности делается большое дело, многое следует раскрыть, осветить, изобразить. (2) И если Веджо, защищая сторону наслажде- ния, не только посчитал должным объяснить слушающим, сколь велико благо наслаждения, но постарался также с высшим усердием насладить и взволновать, чтобы привести наши души к согласию [с ним], то разве не будет достойным для нашей, так сказать, догмы, чтобы был защитник этого дела и чтобы он не отказался воздать похвалу совершенному благу и совершенному наслаждению и не прошел мимо, не удостоив почестей столь почитаемый предмет? Тем более что я втайне опасаюсь (и это я знаю по опыту), как бы столь тщательная и пространная речь Веджо не повлияла на души. Ведь если у тех, кто более продолжительное время находился в воде, как бы ни растирали они потом члены, тайная влага все же спустилась глубже и осела, так что вызвала болезнь тела, то что должно подозревать относительно речи Веджо, которая наполнила наши уши многими рассуждениями, растеклась глубже удовольствием? Право же, она силой и напором вторглась п проникла в сокровенные чувства и почти привела душу в замешательство. Впрочем, мне будет приятнее и отраднее, если эту обязанность выполнит кто-нибудь из вас, призываю и прошу вас сделать это». (3) Тогда Кандндо [говорит]: «Разве забыл ты, Антонио, что мы все подали голоса за тебя и поручили тебе это дело, чтобы говорил ты свободно, что думал? И если ты не побоялся рассудить друзей и вынести приговор, разве будешь после этого сомневаться, когда не надо бояться никого оскорбить и когда более благосклонны к тебе Катон и Маффео, против которых ты не будешь больше говорить? И если из своего приговора ты стяжал себе у нас наивысшую похвалу, разве не надеешься ты приобрести еще большую в предмете более значительном, великолепнее и божественнее которого, пе знаю, что может быть сказано. Поэтому, Антонио, имей в виду, что мы все поручили тебе эту роль пе без причины. (4) А если в этом деле авторитет требуется, то ты же видишь, какие люди здесь присутствуют и сколь они влиятельны; если требуется благосклонность, то ты понимаешь, сколь к тебе здесь все расположены; если усердие, то ты ио вниманию всех узнаешь их желание слушать; если, наконец, разрешение, то мы все повелеваем тебе, согласно нашему праву, говорить об этом благочестивейшем деле, к чему ты должен быть побужден также по собственной воле. Кто же будет говорить о христианском дело, если именно ты, кто и может и должен это в особенности в силу своего призвания, будешь хранить молчание при таком напряженном ожидании? Поэтому не томи более наше страстное желание слушать и не сомневайся в самом себе. Ибо никогда не было никого столь жаждущего говорить, кто не слушал бы охотнее тебя, чем сам говорил». (5) Тогда Ро [говорит]: «Я часто замечал, Кан- дидо (право, скажу, что думаю), что ты никогда не требовал ни у кого какой-либо вещи без того, чтобы тот или не уступил тебе в том, что просишь, пли, [отказывая], прямо пе признал, что он несправедливый человек и вар- пар,— такая сила в твоей речи, такое достоинство в голосе, такая значительность в лице, такая авторитетность в убеждении. Не в обиду прочим молодым людям пусть будет сказано: ты не только занимаешь среди них первое место, но даже показываешь в своей речи в этом возрасте как бы сенаторское и патрицианское достоинство. Поэтому, чтобы не показаться несправедливым и варваром [в случае], если я буду противиться, я повинуюсь тебе, тем более что эти [собравшиеся], как ты сказал, все ожидают мою речь со вниманием, [и] их я постараюсь изо всех сил удовлетворить.
XVI. (1) Итак, чтобы перейти к делу: вся эта тема, думается мне, должна быть разделена на четыре части: во-первых: [должно показать], как много в этой жизни бедствий; во-вторых — сколь мало радостей; в-третьих — сколько страданий будет у злых после смерти; в-четвертых — сколько блага у добрых. Я бы сказал обо всем этом, если бы не побуждало меня поспешить солнце, уже клонящееся к закату, и если бы не сдерживала меня ваша мудрость, при которой вполне достаточно будет сказать о последнем. Ибо о двух первых многое передано потомству пе только нами, но также и другими, па основании чего было показано, что блага смертных, когда они есть, кажутся скромными, когда к ним стремятся — трудными, когда опи нас оставляют — вызывающими скорбь. (2) Бедствия же столь велики, что всецело затмевают самые блага. Откуда существовало известное общее мнение ученых мужей, что ни мудрые, ии счастливые не должны роптать против смерти. И ие только учеными это было сказано, но также одобрялось и людьми необразованными. Действительно, существуют некоторые народы, которые встречают новорожденных плачем, умерших провожают с радостью. Эти вещи, как сказапо, я опускаю. Никого нет, кто не понимает этого, хотя бы на своем опыте. Но те [древние] не могли облегчить свои несчастья пикакими утешениями, разве лишь каким-нибудь наслаждением, когда было возможно. Мы же, падеясь на Христа, не только имеем утешение от несчастий, но даже радости. (3) Чтобы сказать о третьем, моя речь была бы достаточно пространной, если бы ее надо было произносить в неученом и в неблагонравном собрании. Какой же должна считаться та мера страданий, которой разгневанный Бог клеймит неправедных в вечности, когда даже те мучения, которые теперь мы выдерживаем не как наказание, а как испытание, кажутся заслуживающими слез? И если все, даже дети и юные возрастом, вынуждены претерпевать жестокую смерть, сколь жестокой должна считаться смерть тех, кто погребен в аду и чья смерть никогда не умирает, и чья жизнь — ощущать всегда смерть? И если так ужасны трупы тел, как оценишь ты трупы душ, что иногда [здесь, на земле] являют видимые злые духи? (4) Но, поскольку я говорю среди вас, наилучших и ученейших мужей, я умолчу об этом. Благородные души не боятся законов, не страшатся угрожающих наказаний, но их призывают награды. Об этих наградах, которые состоят в вечном наслаждении, следует сказать в соответствии с моим намерением и показать, насколько вечное наслаждение превосходит земное. Итак, выслушайте слово о наградах христиан, где я попытаюсь сказать пе общеизвестные и обычные вещи, но новые. И смотрите, сколь радушно с нами обходится Бог, сколь нечестиво мы. Говорю, право, обо всех людях, о христианах же в особенности, чья неблагодарность по сравнению с прочими заметнее.
XVII. (1) Сколь же великой, начну с более высокого, видится по отношению к нам милость создателя, который все создал ради человека — небо, моря, земли и все, что на них! Если бы ты пожелал созерцать их величие, либо красоту, либо мудрость, разве не изумился бы душой, разве не стыдно было бы за свои дела, разве не счел бы себя недостойным такого дара, когда бы рассмотрел это? Геометры (если посчитать возможным им в чем-то верить) с помощью многих доводов умозаключают, что размер каждой звезды столь велик, что легко превосходит пространство неба, которое охватывает наш взор, так что осли бы одна какая-либо звезда опустилась ие столь далеко от туч, то оказалось бы, что она занимает все небо. Теперь же какова доля в небе одной звезды? (2) Почему же сделано так, что звезды имеют вид малых огней? Очевидно, как потому, что тогда приятнее лик малых и рассеянных светил, так и потому, что если бы они виделись такими огромными, какими являются, то мы едва ли могли бы видеть одно и другое одновременно. Теперь же различаем все, и притом попеременно, из-за несходства дней и ночей. К чему рассказывать, сколь великое восхищение вызывают у нас солнце и лупа? Это, так сказать, мастерство Бога-творца столь величественно, прекрасно, разумно, что даже неразумные животные, если бы они могли говорить, признали бы Бога творцом этого деяния; мы воистину неразумны, если не признаем, что это деяние было содеяно Богом ради людей, чтобы ты, [человек], понял, насколько ты значительнее, [ты], ради которого, как видишь, воздвигнуты весь мир и все небеса, ради тебя одного, говорю. (3) Ведь даже если ты имеешь рядом с собой других сотоварищей, однако все создано ради каждого в отдельности. В чем ты сомневаешься? Но только небо, земля, море, но даже все люди и те, которых я назвал сотоварищами, созданы ради тебя, т. е. ради каждого в отдельности. Как говорит Бог в книгах Моисея: „Нехорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему44 в7. Хотя это сказано о женщине, однако должно понимать [это как сказанное] также и о мужчине. Ибо как жена мужу, так и муж жене является помощником. И равно прочие люди в отношениях друг с другом, в которых остается неизменным соображение любви. Скажем также нечто незатейливой, как говорят, Музой. Известный Архит из Тарента [замечает]: „Если бы кто-нибудь поднялся на небеса и обозрел устройство вселенной и великолепие светил, то это изумительное зрелище его бы не очаровало; оно было бы гораздо приятнее ему, если бы нашелся человек, которому он мог бы рассказать об этом14 68. (4) Но насколько, догадываемся мы, это созерцание будет приятнее, если бы он имел не только тех, кому рассказать, но и тех, с кем эти блага мог бы разделить? Таким образом, если этому человеку Архиту, которому было бы позволено жить на небе, даны были бы некоторые спутники, разве по этой причине мы сочтем меру его счастья умаленной и разделенной среди многих? Напротив, увеличенной и расширенной, и тем более расширенной, чем более будет там, так сказать, выведенная колония. Обхожу молчанием, сколь приятно даже собираться вместе и общаться, что, как говорит М. Фабий, свойственно по природе не только людям, но даже безгласным животным 69. Таким образом, вся эта небесная целокупность, а также все, что есть в мире, должны считаться созданными ради каждого человека. (5) Но для чего мне, скажешь ты, такое великолепие? Несомненно, для того, чтобы, в созерцании этих превосходнейших и созданных для твоего блага вещей ты познал себя самого, устремил ввысь душу, чтобы не низвести до низменного столь высокое достоинство своей природы. Однако не устанавливай в качестве награды из-за презрения к земным благам, таким, как богатство, могущество, почести, телесные наслаждения, то, что я сейчас назвал; но вообрази себе нечто другое, настолько большее и лучшее, чем это, что я называю значительным, насколько это больше земных благ, и притом бесконечно больше. Ведь если наша душа, заключенная в теле, не способна к восприятию непосредственно того, что на виду, [то] насколько менее [она способна воспринимать] то, что не ощутимо глазами или другим чувством?

XVIIL (1) Перейдем теперь к тем благодеяниям, какие заключены в самом человеке, оставляя прочее, что зримо в мире, достойное удивления и являющее милость Бога. А о том, что незримо, сразу же скажу после этого. Право же, всякий раз, как держу я в руках книги, называемые „канонические14, в которых излагается священная история от начала мира, узнаю такую милость к нам Бога, такое усердие и, можно сказать, беспокойство Бога в отношении нас, что кажется мне, будто ои небом пренебрегает, о делах людских заботится, с нами идет, с нами остается, нас увещевает, нас всюду наставляет, наконец, от нас, бдительных, словно у Аргуса70, глаз ие отводит; разве лишь вынуждали его отводить взгляд какие-то позорные злодеяния, совершенные до почитания его лика, и не только взгляд отводить, ио (если позволено сказать) даже разражаться стонами и рыдапиями. (2) Ои все же не отступает из-за этого от увещевания, просит, упрекает, внушает надежду и страх, не как школьный учитель, ко* торый обучает детей грамоте, наставляя, наказывая, поощряя, но словно отеЦ, которого дети больше бсспоко- ят. Почему я говорю „отец"? Сами мы не проявляем столь же большого беспокойства о себе самих. Он никаким другим делом не занимается, никогда не утомляется, никогда не спит, печется о нас спящих, всегда рядом, наконец, никогда не оставляет нас, разве лишь мы сами отвергаем его, отталкивая неблагодарными и нечестивыми руками. И, о невероятная его милосердность п наша строптивость, тысячу раз отвергнутый и изгнанный, он, когда его вновь призывают, тотчас же возвращается, чего не делают даже наши слуги, и вдобавок возвращается даже кроткий, мягкий, милостивый. Так мы боремся против собственного спасения, а он за наше спасепие. О если бы сам он, кто может победить, победил в этой битве, а мы были бы побеждены. Мало того, с его победой побеждаем мы, и с его поражепием мы терпим поражение. (3) Ибо не больной тот, кто, не повинуясь врачу, умирает, тот победитель врача, по кто врачу не противится, тот выходит победителем не врача, но болезни. И я говорю это не потому, что Бог таков есть (сам ведь он недвижим), но потому, что таким он мне представляется при чтении и размышлении над прочитанным. Зачем пересказывать, как он поступал с Авраамом, Исааком и Иаковом (умолчу о ранее упомянутых), как много он беседовал с Моисеем, с Давидом, с Соломоном, с Исайей, Иеремией, Даниилом и другими пророками, пасколько больше говорил с нами. Обо всем же, о чем он говорил с ними, он говорит с каждым из нас. (4) Едва ли смею сказать о величии евангелистов. Пока читаем все это, возносимся в тот момент душой в какую-то более возвышенную область и чувствуем, как нас охватывает некое невыразимое удовольствие. В самом деле, что большее могло быть нам когда-либо обещано, нежели то, что все блага, какие мы ни захотим, будут нам даны в этой жизни, если мы попросим, и в будущей будут сохранены в большей степени, чем мы осмелимся попросить, в большей степени, чем можем помыслить? И с каким ручательством обещано? Воистину с таким, больше которого пи- чего нет, ибо сам [Бог] захотел принять презрепную человеческую плоть и претерпеть наказание смертью (и какой смертью!). Сколь велика любовь его к нам, которую он выразил подобным доказательством? Настолько неописуемо, что через эту вещь нам приказано падеять- ся. И потому мы видим, что об этих вещах упоминают через аллегорию и загадочные иносказания, что показал Моисей, когда говорил к народу, укрыв лицо 7l.
  1. (1) Если бы кто захотел эти загадочные иносказания и аллегории исследовать и привести к ясности, то он бы трудился, без сомнения, напрасно. Ибо не может лицо наше быть свободным от покрова, который есть тело. Ведь сказано: „Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его"72. Эти вещи, на мой взгляд, не только потому, что они бестелесны, не имеют естественных свойств, чтобы восприниматься теми, кто телом обладает, но, даже если бы они могли восприниматься, они, однако, столь велики и столь превосходны, что душа, погруженная во тьму и заключенная в мрачную темницу, не может приблизиться к их пониманию. (2) Как видно на примере с лучами солнца, на которые мы не можем пристально глядеть не потому, что солнце темное, как случается в прочих вещах, но потому, что слишком яркое. Сова, филин, сыч и другие ночные птицы при дневном свете вообще не видят. Однако солнце так или иначе может быть видимо. Поищем что-нибудь, что мы не в состоянии познать из-за безмерной силы [его]. Несомненно, столь великой и столь безмерной, что ускользает от людского слуха, является гармония (если таковая гармония существует) семи миров, которые греки называют „сферы" Поэтому, если то счастье, которое обещано взамен, больше того, что может быть воспринято душой, и такого рода, что не доступно интеллекту, то, как я сказал, тщетным будет труд изобразить его.
  2. (1) Однако наша попытка вообразить [его] будет стоить труда. Ведь всякий раз, как мы помыслим, в меру слабости своего ума некое наилучшее состояние блаженства, ради достижения которого мы тысячу раз, как говорится, приняли бы смерть, должно быть понятно, сколько усилий надо прилагать ради него, даже малейшую часть которого не в состоянии охватить человеческая душа. Это размышление заставляет нас никогда не отвлекаться от желания его, если только не заложим основы в вере, без которой ничто не строится правильно. Ибо что может удержать нас от стремления к божественному, если не то, что по причине некоего безмерного и пагубного ожесточения мы не верим в то, чего не видим? Как если бы то, что невидимо, может быть види- мо, или вера появилась бы, если бы обещанные нам награды предстали глазам, или не надо тем более стараться, чтобы сберечь ту награду, которая слишком ценна, чтобы мочь быть зримой. (2) Поэтому, поскольку мы пе верим в то, что проповедуют о будущем царстве, мы и не желаем того, что считаем ложным. Откуда происходит, что мы не оказываем Богу никакого почета, словно тому, кто не умеет ни быть благосклонным, ни гневаться. Как не должны мы подражать таким людям, так должны сделать их нашими подражателями и попытаться вызвать веру, которой они не имеют, с помощью неких соблазнительных способов. Ведь если то, что неощутимо непосредственно, мы поставили бы перед глазами, как бы с помощью воображения, разве не приобрели бы некую сильную опору и словно бы ручательство для веры? и разве не было бы это подобно чуду? Хотя вера была бы чем-то доступным, если бы мы прямо увидели то, что обещано, однако она обретет больше всего силы постольку, поскольку мы увидим непосредственно то, что обещано. С другой стороны, это будет важно как для внушения веры тем [неверящим], так и для укрепления в нас надежды и любви. Итак, я попытаюсь, как обещал, и открою то, что обычно обдумываю в своей душе. Вы же судите, согласуется ли это с вашими размышлениями над этими вещами, которые, как я полагаю, и вы обдумываете!

XXI. (1) Сначала призываю самого Иисуса Христа Бога, равно и человека, который обещает нас сделать богами [рядом] с собой, чтобы оп помог мне, кто собирается говорить о вещах великих и сокровенных, и внушил любовь к божественному, каковая подобает пе только любому времени, но в особенности же в данный момент. Итак, давайте вообразим и представим в душе то, что не можем видеть глазами. Освобожденная от телесных членов душа тотчас же увидит некий, так сказать, воздух, сияющий не отраженным, а своим естественным светом, и более лучезарным, более сильным, более восхитительным, чем этот наш, который мы видим. (2) Так, если кто-нибудь, наделенный глазами рыси, вознесся бы до середины неба, до которой обычно долетают орлы, он получил бы безмерное наслаждение от самой свободы видеть вдаль и вширь; нам ведь доставляет необыкновенное удовольствие созерцать светящиеся над головой облака и обозревать с высоких гор дали и видеть сверкающие волны моря и в открытом море носящиеся туда и сюда, словно белоснежные голуби, суда. Какой, представим себе, будет та ясность, которая откроется нам, выходящим из темного дома? Особенно когда увидишь, как в каком-то необычном свете мерцают бесчисленные и доселе неизвестные звезды. (3) Что же далее? Ввысь возносится дух силой своей природы, и не с трудом и усилием, как обычно птицы, но с несказанным между тем удовольствием. Думаешь, что скажу, один? Едва вступившему на порог смерти, несомненно, сразу же помогают более 12 легионов ангелов, оснащенных удивительным вооружением (и подобных тем, каких показал рабу своему Елисей73), которые сделались стражами и защитниками как в жизни, так и в смерти, которые и теперь сражаются против нападающих демонов, носящихся вокруг с криком в надежде или в отчаянии, и вынуждают их, разбитых и обессиленных от ран, не приближаться больше, но обратить тыл и устремиться в бегство с ревом и наводящими ужас воплями, как ты возрадуешься, что избавлен от столь ужасного и жуткого страха перед врагами! (4) Я назвал [их] врагами, пожалуй, недостаточно выразительно. Каким в действительности именем назвать тех, которым ничто не може г вернуть нашу милость и помешать быть врагами? Природа их до такой степени нам ненавистна и враждебна, что, во всяком случае, само воспоминание о них, особенно в темноте, в одиночестве, в ночи, в снах, нас приводит в ужас. Ибо не призраков умерших мы трепещем тогда, но, чего действительно следует опасаться, как раз злосчастных какодемонов. Что же, полагаем мы, они сделают, присутствуя лично, особенно после смерти, когда, отпущенные могущественным повелителем, ОШІ обрели полную свободу вредить [нам]. Сильны дьяволы, но гораздо сильнее ангелы; если сильнейший Давид, сознавая свой грех, был настолько устрашен видом только одного из них, держащего меч74, то, несомненно, их, выстроенных в боевом порядке и бросающихся навстречу, не смогут выдержать дьяволы. Даже одного ангела достаточно против всех дьяволов.

XXII. (1) И насколько усилится твоя радость от самого этого преодоления врагов? Я часто ощущал это в себе и замечал в других: если что-то достигалось вопре- ки клевете завистников, хуле недоброжелателей, притеснению врагов, то это бывало гораздо приятнее, чем если бы было достигнуто без чьего-либо противодействия. Воистину сколь ликовали евреи, одолев врагов, либо египтян, либо филистимлян, либо моавитов? Так что, думаю, они заслуженно радовались опасностям, в которых пребывали, и считали это состояние лучшим, чем если бы оставались в бездействии и в постоянном мире. Пе говорю о славе, которая является спутницей победы. Когда Мариам, сестра Моисея и Аарона, исполняла песньона радовалась не мужеству евреев (была та слава божья), а счастью, так как видела, что враги их преследовали тщетно и что утонули они в реках. (2) Но наша радость двойная: и потому, что мы увидим демонов побежденными, т. е. вечных врагов, которые никогда не прекращали клеветать, никогда — вредить, никогда — чинить насилия, и потому, что увидим их побежденными и поверженными нами; их мучение не только не сможет вызвать у нас сострадания, но даже не сможет нас удовлетворить. Сами ангелы, которые не были теми [демонами] сражены, тем не менее радуются чрезвычайно, одолевая их, преследуя и уничтожая. И это относительно ненависти к демонам. (3) Теперь о любви к ангелам. Из них еще другие свыше 12 легионов, не вооруженные, но всяческой красотой украшенные, слетев на серебряных крыльях с небесных вершин, возвестят тебе с величайшей радостью, весельем, прелестью, как поющие: „Приди, возлюбленный Господа, приди к триумфу, который тебе уготован в священном граде пред глазами святого народа".
XXIII. (1) Ты ожидаешь, чтобы я сказал, каким украшением, каким телесным достоинством наделены блаженнейшие духи. Здесь не требуется в виде украшения никакая пурпурная одежда, никакой блеск золота, никакое сияние драгоценных камней, никакое искусство человека; сам триумфальный наряд, величественнее которого ничего не может быть придумано, должен внушать презрение [в сравнении с ангельским]. Если павлины и некоторые другие птицы отличаются столь прекрасным разноцветьем, мало того, если лилии и розы и многие цветы, время жизни которых очень кратко, превосходят любое украшение богатейшего Соломона, то что помыслим мы тогда убранством ангелов? И что будет убранст- вом людей? Красота же ангельских, так сказать, тел, такой будет, чтобы самим видом своим возгласить об их блаженнейшем состоянии и побудить твою душу овладеть равным блаженством. (2) Здесь мне необходимо предостеречь тебя, Босси. В самом деле, и дом твой, который известен среди виднейших и всегда славился замечательными мужами; и предки твои, среди которых твоего деда Аптонио, наследником как имени, так и добродетели которого ты должен быть, наше государство называло «вторым Катоном» и «отцом отечества»; и твой дядя, который к отцовским добродетелям добавил то, что можно было добавить как из богатой культуры, так и из папского достоинства; и твой возраст, и то, что с самого детства ты относился ко мне с неизменным уважением,— все это побуждает меня тебя предостеречь. (3) С большой опасностью для себя (о если бы не потерей себя?) я узнал то, в чем тебя наставляю и, повторяя еще и еще раз, предостерегаю: нет ничего, что равным образом отвлекает молодежь от надлежащих занятий и от всяческой добродетели, как любовь к красоте, либо чужой, либо своей (об опасности же для тела говорить незачем там, где рассуждаем о душе). Чужой [красоте], например, женщин, ибо страсть к прочим вещам умереннее, к женщинам же — сводит с ума, что, полагаю, понятпо и с противоположной стороны — из страсти, которой пылают женщины к мужчинам. Однако я во всей этой речи упоминаю о нашем поле, так как говорю с мужчинами, по все, что говорю, легко можно обратить и на другой пол. (4) Итак, это влечение к женщинам (умолчу о других и пройду мимо юношеских примеров, которые многочисленны) победило и привело к смерти Самсопа7в, храбрее которого никогда никого не было, кого древность, думаю, назвала Гераклом. Здесь и Давид, поистине глава пророков, Бог услаждался его пением, в котором он [Давид] находил удовольствие, которым гордился,— страсть побудила его к прелюбодеянию и убийству 77. Она ввергла Соломона, выдающегося из всех, в мрак наихудшего безумия, так что он почитал вместо богов камни, медь, дерево и это, что еще отвратительнее, в старости78. (5) Но любовь к собственной красоте — причина также и она не меньшего безумия. И потому выдумали поэты, что Нарцисс, плененный своей собственной красотой, зачах и погпб от любви, посколь- ку но мог наслаждаться сам собой. Но он истинно красив. Мы же, не знаю как, благоволим более, чем следует, к собственной красоте! Ведь сколь немногие не кажутся себе первыми красавцами? Откуда у Овидия:
Пока каждый себе правится, мы легковерная толпа 79.
Сколь долго мы предаемся этим мыслям, столь долго не можем заниматься никаким другим честным делом по чистой совести, никогда не твердые ни душой, ни телом. Мы воображаем, что внушаем пылкую любовь всем женщинам и считаем себя достойными быть горячо любимыми всеми женщинами. (6) Опускаю прочие безобразия. Скажу об одной только вещи, ради чего вспомнил это. Если лик одного какого-нибудь ангела ты бы увидел рядом со своей подругой, то подруга показалась бы тебе столь отвратительной и страшной, что ты бы отвернулся от ее лица, словно от лица трупа, и всего себя устремил к красоте ангела, красоте, говорю, ие такой, чтобы воспламенять похоть, но чтобы гасить ее и внушать некое чистейшее благоговение. Равным образом, пока ты держишь в руке зеркало, в котором беспрерывно созерцает себя изнеженная и расслабленная молодежь, то появись в зеркале сбоку, рядом с твоим, изображение ангела, несомненно или зеркало выскользнуло бы из твоих рук (настолько тебе неприятно было бы собственное безобразие), или ты бы никогда его не положил, поскольку, [будучи] прикован [к нему] и неподвижно устремив [на него] взгляд, ты восхищался бы ангельской красотой и прелестью. А ежели он еще заговорил бы с тобой? Сколько приветливости? Сколько достоинства? Сколько в устах его прелести? Я осмелился бы утверждать, что ты, подкрепленный такой беседой, никакой другой нищи не захочешь и не потребуешь. Из этого должно попять, что, если столь красивы ангелы, столь приятна их речь, сколько, надо думать, ужаса в том, чтобы лицезреть и слушать дьяволов? (7) Но мы скажем только об ангелах и только о зрении. Ведь то, о чем я сказал, относится к тому, что, сколько бы раз ни возбуждала тебя красота чужая либо своя, которая, как я сказал, пичтожна, тебе [этого] не достаточно и ты не успокаиваешься; используй все оружие надежды и подумай, что тебе следует воздерживаться от любви к земной красоте, если хочешь обладать той небесной красотой, и я желаю и надеюсь, что ты этого хочешь. И всегда обдумывай в душе, сколь ничтожной вещи ты домогаешься в женщине, [что очевидно] из поступка Аммона, первородного [сына] Давида 80, который, когда удовлетворил свое желание, овладев Фамарыо, от любви к которой погибал, стал презирать ее сильнее, чем желал прежде, и возненавидел сильнее, чем любил прежде. Пусть у тебя перед глазами всегда будет известный юноша Иосиф, который не захотел согласиться на позор ни уговорами, ни удерживаемый женщиной81. (8) Всегда устремляй душу к будущему счастию. Говорю же я это не для того, чтобы ты воздерживался от лицезрения своей и чужой красоты, дабы после сподобиться увидеть ангелов, сколь бы ни было угодно и вдоволь. Но я заменяю лицезрение женщин ангелами, которые, как я сказал, суть ие мужчины и не женщины, и прочими блаженными людьми — мужчинами и женщинами. А вместо твоей красоты я показываю другую, более блистательную красоту, не человеческую, но совершенно божественную, поскольку обещаю, что ты будешь истинным ангелом. И смотри, сколь велика разница! Когда ты видишь теперь кого-то или равной [с тобой] красоты или большей, ты огорчаешься, вздыхаешь, завидуешь, ие желаешь присутствия того особенно, если рядом окажется твоя подружка. Не говорю, будто у тебя так и есть, но предостерегаю, чтобы случайно [этого] не было. (9) Теперь ты боишься потерять красоту, страдаешь об утраченной или уменьшенной, но уверен также никогда в самой подружке, чьей красотой и обаянием ты восхищаешься, боишься, чтобы тебя по предпочли кому-то [другому], чтобы товарищ какой-нибудь ие присоединился. Ничего из этих глупостей, ничего из этих душевных мук нет на небесах. [Там] тебе твоя красота очень приятна и не менее приятна красота других; в свою очередь, другим — равным образом твоя красота и их собственная, без зависти, без соперничества. Я бы дерзнул сказать: чем каждый прекраснее, укра- шеннее, счастливее, тем более все прочие радуются и веселятся. Поэтому говорю без сомнений, что блага каждого общие со всеми.

XXIV. (1) И поскольку мы говорим относительно замены земных благ божественными, выскажем мнение, появятся ли там равные наслаждения вместо других, отвергнутых, которые можно получить здесь; затем вер- немея к установленному порядку. Ибо многие — а ими являются и те, которых, как я сказал, мы пытаемся призвать к вере,— неохотно отклоняются от тех земных благ как потому, что они кажутся им такими, больше которых ничего не найдется, что мы тщательно оспариваем, так н потому, что держатся мнения, будто телесные наслаждения со смертью тела никогда не возвратятся. Отсюда происходит, что не только не скупятся они па утехи, ио тем более [им] предаются, как те, кто, имея намерение отправиться в путь через пустынпые места, прежде чем отправиться, нагружают себя пищей. (2) Ибо опн говорят, даже если не открыто, все же втайне: откажусь лп я от пищи, питья, удовольствия? Разве обещают лучшее? Даже если что и обещают, к этим [удовольствням] все же невозможно никогда возвратиться. Больные потому от многого воздерживаются, чтобы после выздоровления снова могли возвратиться к пользованию тем, что долго было запрещено. Так вот, если бы те самые блага, которые имеются на земле, были возвращепы на небо вечными, то менее тяжелым было бы терпеливое ожидание. II именно в этом заключается общая жалоба всех. (3) А те, кто украшен особыми благами души, тела и судьбы, очевидно, не будут довольны обычной и общей долей. Воспользуюсь известным примером: не сочтет царь должным для себя отказываться от стольких наслаждений, которые он может получить из власти и царских богатств, чтобы затем в небе иметь общий удел с плебеями, при котором сам царь имел бы худшее положепие, чем остальные; ибо другие были бы уравнены с царем, царь же — со слугами. Таким образом, было бы не почетом, по позором так наделять тех, которые были почтены в этой жизни. Поэтому надо ответить тем, мне кажется; я вижу, как они просят прежде удовлетворить в отношении этого, чем осуществить то, что начал. (4) В отношении же последнего ответ мой будет легче, и потому прежде отвечаю: чем больше мы воздадим Богу, тем более изобильным будет блаженство, и все должно быть возвращено в большей мере, как говорит Гесиод, и с прибылью 82г Ио нас донимают первые, расспрашивая, получим ли мы на небе почести, достоинства, должности, будем ли есть, пить, жениться. Им я, право же, приказываю надеяться па лучшее и ручаюсь, что они получат почести, достоинства, должности; не такие, о которых они думают, но такие, каким подобает быть на небе, эти [почести] — без труда, те [достоинства] — без зависти, другие [должности] — без вражды и опасности. Отсюда же они и называются херувимы, серафимы, добродетели, силы и прочие 83 чины вечных граждан в том наилучшем и наисчастливейшем государстве, среди которых каждый помещается в соответствии со своим достоинством. Хотя все мы будем царями и сыновьями божьими, все же ОДШІ будут превосходить других. (5) Что же касается телесных чувств, то мы или будем наслаждаться теми, которыми сейчас наслаждаемся, или, если что-то прекратится, вместо них нам будут подарены другие, гораздо лучшие. Ибо в чем был бы смысл возвращения тел, если бы мы ие имели ничего более, чем имели бы без них? Души ведь самой по себе достаточно и для деяний и для почестей. Кроме того, разве телесные глаза не увидят ничего телесного п прочие чувства потеряют свои свойства? Кто, находясь в здравом уме, поверил бы в это? Поэтому с обретением тел будут возвращены пре- рванпые радости, но, однако, более чистые и, как я сказал, с большим приростом, но ие сразу после смерти. Так как первыми [будут возвращены] радости души, радости тела оставляются на последнее время. (6) Те могли бы спросить, если так обстоят дела, почему, точно так же как первым является тело по сравнению с духом (ибо говорят первое то, что живое, затем то, что духовное), пе являются точно так же первыми награды тела, каковые суть наслаждения, которые мы воспринимаем здесь? Ведь наслаждения души очень отличны, и поскольку мы их не знаем, мы не можем их так любить. Кто бы из вас так ни говорил, я доподлинно скажу то, что думаю, воспользуясь словами Павла: „Потому что вы еще плотские"84. Разве таким образом вы не ставите блага тела выше благ души? Ведь если вы обрели то, что бесконечно лучше, зачем, глупцы, вы прельщаетесь желанием более простого? Зачем, одаренные столь высокими благами, вы немного не подождете ради остальной части [благ]. (7) Клянусь самими вечными радостями душ, вы бы так не думали, если бы достигли того духовного блаженства. Разве не воистину блаженны те, которыо приняты в вечные кущи, или разве лучше живется на земле, чем будут жить па небесах? Но вы так говорите потому, что в вас мало веры, что бесстыдно заставляет нас даже еще и требовать. Ведь чего другого желаете вы этим своим требованием, если не увидеть, как трупы либо апгелами уносятся ввысь, либо дьяволами влекутся в преисподнюю, когда разверзается земля? И это была бы вера, это надежда? Если бы эти вещи могли быть видимы, то увидеть их никогда бы не привелось. Воистину никто бы не согрешил, когда воочию увидел бы наказание и награду. Разве вы не знаете, что основание ваших наград происходит из того, что вы верите, видя умерших, будто они живут где-либо в другом месте и будто члены [их], уже превращенные в прах, снова восстановятся в прежнем виде? (8) Так вот, чтобы вас удовлетворить, вообразим, что блага души телеспы, и припишем душе те блага, каковые будут у тела, и то, что придет позже, заставим произойти сейчас. „Ибо не является несправедливым,— как говорит Квинтилиан,— чтобы было принято за подобное то, что больше" 8\ Но прежде всего следует клятвенно заверить: должно помнить, что я говорю так, с тем чтобы мы приложили все силы к достижению того, о чем я не говорю, чем того, о чем говорю, т. е. для достижения скорее блаженства души, чем тела, однако и то и другое у нас сохранится. (9) Итак, тело наше будет ярче даже самого полуденного солнца, но не так, однако, чтобы ослеплять глаза, но чтобы было видимо явственнее и приятнее. Ты поймешь теперь, каков будет блеск души. Но при этом как само тело, так сказать ствол его, будет иметь свои достоинства, так и отдельные члены его будут как-то украшены. Поистине не одно лишь сияние — вид украшения и не один только род сияния. А потому появится разнообразие блесков [сияний], украшений, услад, ибо глаза каждого будут услаждаться созерцанием великолепия собственного тела и тела других. О прочем, относительно украшений и красоты святых духов я сказал выше, что оттуда можно отнести и к этому месту. (10) Также и уши будут услаждаться приятнейшими голосами, беседами, пением. И как много всего, догадываемся мы, дал в вышних краях Бог-отец как вознаграждение для услады! чувств сынам, возвращающимся с войны с победой, еслй так много относящегося к удовольствию он создал в этом месте войны, называемом долиной слез? Что сказать об обонянии? Если цветы, травы и другие неодушевленные вещи благоухают столь сильно, неужели мы сомневаем- ся, насколько больше подобных вещей оказывается там? Даже сами наши тела будут источать некий бессмертный запах, что замечают в костях и прахе святых? Наши, сказал я, т. е. каждого в отдельности, чтобы как облик и речь, так и благоухание счастливых тел и себе самим, и друг другу доставляли радость. (11) Также многое можно представить о пище и о питье. Но об этом мне особенно хочется сказать, потому что, да будет позволено сказать, на том почетнейшем и славнейшем и воистину божьем пиршестве подаются тело и кровь самого Владыки и Господа нашего Иисуса Христа 8в, и притом собственными [его] руками. Эти пшца и питье будут столь сладостны, что в этом ощущении, можно сказать, превзойдут прочие [ощущения]. Они никогда не дадут пресыщения, не допустят возвращения голода и жажды, но оставят на устах у нас постоянную сладость, и не только на устах сладость, но даже во всех членах и бодрость, и приятность. Эта приятность так распространится но всему телу вплоть до мозга костей, что, если прочего недоставало бы, ты мог бы удовлетвориться этим. (12) Ибо сколь велико всякий раз то наслаждение, когда, сжигаемые палящей жарой, мы приходим в себя в тени и на ветерке или, измученные холодом и ветром, восстанавливаем силы у огня! Оно, на мой взгляд, приятнейшее из всех: при прочих [видах наслаждения] получает удовольствие каждая часть в отдельности, как, например, уста от пищи, нос — от розы и фиалки, в этом же все тело причастно удовольствию. Кроме того, [это] род радости, который воспринимается не одним лишь, но многими чувствами; о нем можно сказать очень кратко, так как он происходит от предыдущего [вышесказанного], как-то твои, Маффео, пиршества, пляски, игры,— этот род [наслаждения] в том вечном счастье полнее выпадет на долю. (13) Почему? Потому, что там будет некий другой вид утех, какой здесь можно [только] пожелать, но на который нельзя уповать. Воистину кто отказался бы летать, как птицы, на быстрых крыльях п игра.-гь с крылатыми собратьями то в небесном просторе, то среди долин, то близ высоких гор, то над водой? Или, если нас устыдят крылья, хотя ангелов представляют украшенными крыльями, ходить по воздуху не иначе как ходим по земле? Далее, кто не пожелал бы быть наделенным величайшей и словно тигриной быстротой и быть в состоянии никогда не уставать от труда, никогда ие расслабляться от жары, никогда не коченеть от мороза? Вдобавок, словно Камилла 87, бегать туда и сюда по нежным колосьям, не сминая их, и на вздымающихся волнах не оставлять ясных следов, но чуть прикасаться [к ним]. Мочь также жить под водой, как рыбы, и, что еще великолепнее, плыть, сидя прямо в белоснежных облаках, и, призвав по нашей воле ветра, словно распустить паруса, и многое другое, что каждый может сам себе предоставить по желанию. (14) Именно вещи, в которых отказано смертным, на небе будут предоставлены в чрезвычайно большом количестве; возможно, не такие, как я сказал, ио, однако, более возвышенные, исполненные чистоты п святости. И потому все, чем мы желаем сейчас утешаться, что было бы несовместимо с величием вечной местности, как, например, охота, ловля птиц, рыбная ловля, прекратится. Ибо нет в небе собак, зайцев, птиц, рыб; но есть более ценные вещи, более услаждающие, в большем числе, при обладании ими у нас нет основания желать того, что является ничтожным и поистине ребяческим. Если, конечно, ты захочешь это, то легко получишь, даже в большем изобилии, чем воображаешь. Но, поверь мне, не захочешь. (15) Я упомянул о детях. Когда мы были в том возрасте, то наслаждались многими вещами, что сейчас ие только пе было бы прп- ятным, по даже было бы постыдным. Когда же мы будем поистине мудрыми (а мы до сих пор ребячливы), неужели, по-твоему, нас должна пленять сладость тех игрищ, которыми мы теперь, полудети, пленяемся? Разве лишь мы столь безрассудны и более чем дети, чтобы не влечься желанием будущей мудрости и даже предпочесть жить по глупости даже в небе, словно бы в этом высшая радость. Напротив, нет ничего несчастнее глупостп; и наоборот, в мудрости пребывает истинпая и совершенная радость, н в ней как бы средоточие наслаждения. (16) Действительно, кто имеет благо и не понимает [этого], он даже не имеет блага! Я не стану говорить: некоторые, будучи пастухами, как Ромул, Туллий Гос- тилий и многие другие, наслаждались пастушескими делами, а позже, став царями, всецело отдались совершению великих дел, укреплению власти, установлению законов для народа и получали наслаждения из этих вещей без какого-либо желания прежней жизни. Скажу о том, что более подобает [случаю]: предполагаем ли мы, что Моисей, когда был в облаке или шатре и говорил с Богом88, искал когда-нибудь свободы прежней жизни? Пусть назовут меня лжецом, если он 40 дней и столько же ночей не думал о пище, все время бодрствуя, все время стоя, все время говоря и слушая. Из этого видно, насколько выше радость души, чем радость тела в том небесном блаженстве. Надеждой на радость, которая воспринимается душой, обычно воспламеняются больше ученые, чем необразованные. И чем можно было яснее показать, сколь огромным было наслаждение Моисея, как не тем, что лицо его, когда он возвращался, было столь сияющим и светлым, что сыны Израиля пе могли в него смотреть? (17) Почему не воспользоваться также примером частным и взятым из общественной жизни? Кто из нас получает обычно иное наслаждение, если не из литературы, бесед, размышлений? Или, во всяком случае, какое наслаждение мы предпочитаем этому? Умолчу о себе. Скажу о вас двоих, Бернери и Брипи. Я ведь обычно наблюдаю за жизнью мудрейших людей. Относительно вас не могу сомневаться, утверждая, что уже в течение почти двадцати лет вы не прикасались пи к какому занятию охотой, ни к какой рыбной ловле, ни к какому птицеловству, теперь редко бываете па пирах, уже давно отказались от плясок и игр. И мы видим ваш возраст: ни один из вас не достиг и 50 лет. Что [на это] ты скажешь, Маффео, ты, который сам себя сделал эпикурейцем? Если ты считаешь, что достиг чего-то высокого, и так радуешься и ликуешь, что присоединяешь к знанию латыни знание греческого, ты не представляешь себе, что будет, когда в небесном Иерусалиме поймешь все языки, на всех языках будешь говорить, овладеешь любой наукой, любым зпанием, любым искусством без заблуждения, без сомнения, без двусмысленности. (18) И если мы, почитатели литературы, из-за этих свободных искусств отвергаем те, что Саллюстий называет рабскими89, то насколько больше мы, познав радости рая, посчитаем за малое то, что принадлежит миру? Давай же скажем о том, что является более важным: какого различия ты [еще] желаешь — ведь то [радости] вечные, а эти временные? Действительно, сила и величина небесных [радостей] никогда не убывает, как в этой жизни. Так, сегодня я возвышен необыкно- венными похвалами, принят народом с великим почетом, сегодня я женился, нашел по возвращении детей и братьев невредимыми. Сегодня я вижу изобилующие урожаем ноля, виноградные лозы, гнущиеся под тяжестью плодов, сады, приветливые от цветов, зелени и плодов, сегодня я хорошо заработал, приобрел влиятельного приятеля. Уйди и возвращайся ко мне спустя ие так уж много дней, вот уже все то наслаждение исчезнет, вот уже один помысел последует за другим, надежда за надеждой, желание за желанием. (19) Ибо и человеческая бренная [плоть] не настолько сильна, чтобы тотчас не удовлетвориться и не устать, и дела человеческие ие таковы, чтобы мочь надолго привлекать нашу любовь к себе. Напротив, в небе, где это смертное [существо] обретет бессмертие и это тленное обретет нетленность, все радости, какие я перечислил и еще другие, бесчисленные, всегда пребудут, и мы никогда н утомимся, никогда не пресытимся, никогда ие устанем радоваться, подобно тому как солнце никогда не перестает двигаться, греть, светить. Поэтому, если бы у нас по желанию, благодаря некоей волшебной палочке, как говорили древние, было бы все в изобилии и сама молодежь подавала бы чаши, то следовало бы по крайней мере как можно раньше переселиться к тому неизмеримо большему и непреходящему и поспешить к Богу, источнику, из какового эти блага распространяются. (20) А потому мы не должны бояться отказываться от человеческих дел. Напротив, преисполнимся доброй надежды, ничего у нас не погибнет, все возвратится, что здесь Богу дадим, и каждому возвратится стократно или такое же, или другое, однако в любом случае — и лучшее, как я сказал, и более чистое. Итак, какие бы нас ни привлекали почет, похвала, слава, удовольствие, радость, наслаждение, отчего именно спасение души могло понести какой-то ущерб, представим тогда сразу же будущее вознаграждение и будем всегда помнить (мне доставляет удовольствие повторять эти слова, по это удовольствие чисто), всегда, говорю, будем помнить, что за каждое из удовольствий, от которых воздерживаемся, стократно и более того воздастся. Я еще пс говорю, что думаю; всякий раз, как нас возбуждают вещи, доставляющие удовольствие, в тот момент мы тем более призовем себя к надежде на небесное и подивимся в этих нынешних вещах [что доставляют удовольствие], как могуществу и мудрости, также и щедрости к нам Бога, который обещает по сравнению с теми в тысячу раз более превосходные вещн, которые, по-видимому, едва ли могут быть большими, и через настоящие нас приглашает к будущим.

XXV. (1) После того как мы, полагаю, удовлетворили вопрошающих и несколько побудили их к надежде на вечное, возвратимся к тому, что решили сказать перед этим. Итак, ты вознесешься с тем неисчислимым и великолепнейшим ангельским воинством, с той прекраснейшей и славнейшей свитой небесных граждан, затем вступишь в те огромные и прозрачные сферы и услышишь их звучание, в котором столько сладости, сколько света (не говорю, «кажется», но «есть») в солнце. Вот уже, вступая в одно, второе, третье небо, ты узришь те вещи, «которых человеку нельзя пересказать» 90; первое из небес называется твердью, второе — хрустальным, последнее — эмпиреем; каждое из них чем выше, тем превосходнее как величиной, так и великолепием, не только видом, но и звуком. Ибо звучат они вечной мелодией, не только всегда по-разному, но в особенности с прибытием блаженной души. (2) Замечал ли ты, до какой степени паши уши наполняются сладостью всякий раз, как звучат кимвалы всех храмов, возвещающие радость сограждан? Теперь ты представляешь, какой радостью должна наполниться твоя грудь, когда не только услышишь, что небеса и звезды ликуют при твоем вознесении к отцу светов. но когда увидишь возле себя также воинство блаженных духов, ликующее в неимоверной радости, славящее и воспевающее в бессмертном песнопении небесное торжество. Вот уже ты достиг высочайшего неба, оставив сияющие звезды ниже. Ты входишь в громадные врата, сделанные наподобие радуги. Вот уже перед тобой появляется среди небесных полей тот град блаженных граждан и самого Бога, та матерь наша Иерусалим. (3) Требуешь ли ты, чтобы я описал, какой он есть? Без сомнения, [это] должно заимствовать из „Откровения апостола Иоанна44 9!. Имеет тот город или государство в себе славу Бшыо; и светило его подобно драгоценнейшему камню, кай бы камню яспису кристалловидному. Его степы, большие и высокие, имеют 12 ворот и на каждой из четырех сторон написаны имена 12 колен сынов Израилевых, в зависимости от частей мира по1 трое ворот. Стена города, который четвероуголен, имеет 12 оснований и на них имена 12 апостолов Агнца; длина его такая же, как ширина, и та и другая 12 тысяч стадий, стены же построены из яспи- са, а сам город — чистое золото, подобен чистому стеклу. (4) Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями, основание первое — яспис, второе — сапфир, третье — халцедон, четвертое — смарагд, пятое — сардоцикс, шестое — сардий, седьмое — хризолит, восьмое — берилл, девятое — топаз, десятое — хрисопаст, одиннадцатое — гиацинт, двенадцатое — аметист. А 12 ворот, которые никогда не закрываются, сделаны каждые из одной жемчужины. И улица города — чистое золото, как прозрачное стекло. И пет в нем храма, но господь Бог Вседержитель — храм его и агнец; и сам [город] ни в солнце не нуждается, ни в луне, ибо слава Божья освещает его и вместо светильника агнец. И также еще река живой воды исходит от престола Бога и агпца, среди улицы его. По ту и другую сторону реки древо жизни, приносящее 12 плодов каждый месяц, и листья дерева для исцелепия народов. Вот тебе вдобавок к тому, что я сказал, о пище. (5) К [описанию] этого города каждый, кто хочет, может по своей воле прибавить [от себя]; сам я, чтобы не быть пространным, другого не добавляю. Между тем я все же не пройду мимо вот чего: если многие и притом великие мужи не только из предков, но также и на нашей памяти по собственной воле претерпели длительные и тяжелейшие трудности путешествий ради того, чтобы увидеть благородные и славные государства, нравы, образ жизни и одежду людей или пекоторые места, восхитительные по своей природе, как, например, проливы Океана, прилив и отлив Эврипа, жар Этны (до такой степени восхищают новые, а также необыкновенные вещи не только когда их видишь, но даже когда услышишь [о них]), то какое изумление, какая сладость, какая радость завладеют твоими чувствами, когда заблистает, представ глазам, столь дивпое и столь неожиданное сооружение, которое, как ты знаешь, заслужено тобой, когда вспомнишь, какова твоя истинная родипа! (6) Что именно я называю родиной? Какое значение она имеет? Почему больше блага заключает? Разве не зпаем мы, какой песказанной радости мы преисполняемся, когда возвращаемся на земную родипу, после долгих времен странствий, признавая те места, в которых мы рождены, воспитаны, возмужали, так что кажется и сами эти места в свой черед нас узнают и радуются нашему прибытию? Что же произойдет, когда мы возвратимся на истинную родину, откуда происходим, вернее, в которой мы родились в своей лучшей и наиболее превосходной части? До какой степени мы возрадуемся, видя после долгого, обремененного бедствиями, опасного изгнания края и места, полные великолепия и изъявляющие радость по поводу нашего прибытия? (7) Ежели мы столь радуемся, когда узнаём безмолвные места родииы, то, в самом деле, мы должны ощутить гораздо большую радость, признавая старых друзей, знакомых людей, дражайших родственников; смотрите, сколь велика она будет в небе. Действительно, тебе навстречу выйдут граждане, носящие тоги; тоги, говорю, иосящие ие как род одежды, а по причине достоинства. Ие повторяю снова, как они украшены, как красивы, о чем я упоминал выше. Без сомнения, каждый будет одарен тем более высоким почетом, чем более благочестивым проявит себя в жизни — порядок, которого лишены дела человеческие. (8) Ибо можно видеть, столь многих презреннейших и пагубней- ших людей, наделенных богатством, почестями, властью. Как не должны мы переносить этого с душевной мукой, поскольку они вследствие этого, без сомнения, не выше и ие счастливее нас, добрых, так уже теперь мы радуемся тому, что возрадуемся той справедливейшей ступени достоинств, которая есть в небесах, заодпо с тем, что увидим, как эти самые недостойные лишены всех украшений, которыми они похваляются, и будем попирать их выи, как выи тех царей, которых пленил Иисус Навин92, и разобьем их, словно сосуд горшечника железным посохом. (9) Но вернемся к теме. Если при нашем вступлении с почетом в какой-нибудь город, особенно неизвестный, мужчины и женщины собираются у дверей домов и жадными глазами провожают красоту [нашего] тела, либо убранства, либо нечто подобное, а мы в свою очередь радуемся не только этому почету, который нам воздается, но и взирая на пих, если они прекрасны и нарядны, насколько это будет непреложнее в раю, когда мы вступим в тот город, в котором великолепие обитателей невыразимо. Но этот вид радости, который происходит из стечения и обозрения народа, больше познается тем, кто получает триумф. (10) Итак, вообразим, что душа, словно после одержанной победы, с триумфом возвращается на родину. Охватывает ли тебя желание въехать на белых копях, па которых первым из всех въехал Камилл93, в позолоченной колеснице, увенчанным лавровым или, как было установлено впоследствии, золотым венком? Но ты въезжаешь на таких конях, в такой колеснице, с таким украшением, что Феб94, которого описывают красноречпвейшие поэты, если сравнить его с тобой, покажется каким-то деревенщиной, стоящим в двухколесной повозке и притом на возу, влекомом быками. И куда въезжаешь? Не в Капитолий, к храму Юпитера Всеблагого Высочайшего, но к храму Соломона, который есть Христос; те, кто приходят в этот храм, не должны желать ничего более. А многие из тех, которые, получая триумф, поднимались на Капптолий, после были убиты врагами. (И) Итак, ты будешь продвигаться к святому городу, к святейшему храму, и чем более ты будешь продвигаться, тем более и более ощутишь, как наполняешься радостью, приближаясь к самому источнику счастья. Узнайте теперь, каким будет этот триумф! Из одних ворот выйдет [тебе] навстречу хор пророков, из других — мучеников, из третьих — дев, из четвертых — супругов, с этим торжественным шествием нельзя сравнить никакой строй войск, никакую пышность жертвоприношений, людских празднеств. Каждый строй и толпа шествуют со своими песнопениями и музыкой, не с этим нашим хриплоголосым, глухо звучащим пением и не с теми инструментами, какими мы пользуемся [здесь]. (12) Среди них Давид, одетый в вызолоченную паллу и пурпурную хламиду, затканную разными цветами, и с золотым венком, сияющим большими сверкающими драгоценными камнями, держащий кифару, разукрашенную золотом и отделанную слоновой костью, начинает песнь и играет на кифаре, возвещая: „Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей". И все прочие вслед [за ним]: „Но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь! И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое..." 95 (13) Затем, когда уже наступит время остановить колесницы и приветствовать блаженнейший народ, ты, видя вокруг столь неисчислимую, столь разубранную толпу святых, скажешь: „Здрав- ствуйте, вечные граждане и мои сограждане, которых от меня не отделит отныне ни смерть, ии изгнание, ни дальность мест, ни зависть, ни неиависть, ни перемена нравов и судьбы, ни занятие, ни бездеятельность, ни, наконец, само различие. Здравствуйте и еще раз здравствуйте4'. А они — с каким лицом будут взирать на тебя? Каким голосом отвечать па приветствие, каким рукоплесканием окружат? С какой страстью будут обнимать? Старики, когда бросятся тебе на шею, можешь поклясться, [твои] родители, ровесники же — братья, меньшие — сыновья, может ли быть что-либо слаще родителей, братьев, сыновей? Но те тебе покажутся более любящими и более добрыми, которых ты почитал и с которыми не раз беседовал, моля [их]. (14) Ведь пет почти никого, кто не уповал бы на некоторых собственных святых и словно бы своих покровителей, как я на Павла, а также на Лаврентия. Равно и те, труды которых мы перечитываем, с которыми ежедневно беседуем, которым многим обязаны, как, например, Амвросий, Иероиим, Августин. Добавь всех тех, кто достиг благодаря твоим как молитвам, так и милостыне более быстрого освобождения от наказания и сообщества блаженных, и тех, которым, пока они жили, ты оказал большие услуги и стал причиной их спасения. Еще же ты узнаешь тех родственников или друзей, которых некогда оплакивал. И они даже нервы- ми из всех появятся тут же перед тобой. Представь себе, как они спешат навстречу, их лица, уже давно не видеп- ные, их хорошо знакомый голос и речь, их объятия, их поцелуи. Хотя ты их легко признаешь, однако в их облике, голосе, а также во всем теле появится нечто небесное и бессмертное. (15) Если у блаженных сохраняются все достоинства тела, никто пусть не отчаивается, что ие сможет узнать тех, кого в жизни мы любили. Послушайте, что сегодня со мной случилось. Когда месяца два тому назад я вновь прибыл сюда и мы, я и ты, Марко Джо- ванни, были как обычно вместе, благодаря соседству, к тебе приходит какой-то человек в слезах и говорит, что его сын угасает, и просит тебя поторопиться, если можешь, оказать какую-то помощь уже умирающему. Ты тотчас же — а это твой обычай и твое превосходное качество — поспешил к его дому, и я также. Мы нашли мальчика лежащим посреди большой толпы женщин, которые стоят, плача, вокруг и не знают, что делать. Ты делаешь
9 Лорсицо Валла

то, что требуется делать [в таких случаях], я еще и еще раз гляжу на мальчика, бледного, запущенного, изнуренного долгим недугом и более похожего на умершего, чем на живого. Я не сводил с него глаз до тех пор, пока ты после самого тщательного ухода не решил, что он обречен на смерть. Поэтому, наказав родителям не терять надежды, ты берешь меня под руку и, пока мы возвращаемся, рассказываешь мне, что причиной его очень длительной и острейшей лихорадки была небрежность некоторых медиков. (16) А на следующий день я возвратился в Милан. Но сегодня, когда мы шли вместе, тот [самый] мальчик приветствует тебя, и ты мне [говоришь]: „Это тот мальчик, который умирал! Узнаешь ли?44 — „Конечно узнаю4*,— говорю я, и узнаю вполне, по не знаю, как происходит, что, хотя видно, что он тот же самый, он все же не кажется тем же самым. Он ведь крепкий, румяный, с блеском в глазах, прямой и высокий и, как говорит Квинтилиан, „в нем словно играют силы юного возраста44. Итак, вернемся к делу, если столь велико благодеяние здоровья, то не гораздо ли больше будет благодеяпие блаженства? И то, что дарует смертное исцеление, разве не полнее предоставит бессмертное? (17) Итак, в раю все телесные пороки исправятся, а достоинства станут лучше, и тем не менее друзья всегда узнают друзей, знакомые знакомых, родственники родственников. Какова будет в таком случае и твоя и их радость взаимного обретения, когда ты думал, что потерял их, а они очепь боялись тебя потерять, теперь же вы, не только возвратившиеся и невредимые, по даже [пребывающие] в высшем и вечном счастье, всегда будете радоваться друг другу. Что касается меня, то я ежедпевно мучаюсь и терзаюсь желанием вновь увидеть не только пекоторых других, по и в особенности добрейшего отца, а также брата и сестру, подававших наилучшие надежды, которые, как младшие по рождению, были мне вместо детей, их, умерших, я оплакивал, чуть не ослепнув [от слез], и у их постели, и у могилы. О, когда случится их увидеть! (18) Оставим нашу тревогу! Поговорим о всеобщих радостях! Все те просторнейшие поля, пестреющие, как весной, всей прелестью красок и благоухающие божественными ароматами, весь тот отраднейший воздух наполняется сияющим многоцветьем ангелов. Одни для тебя будут играть на рожке и трубе, другие петь, те танцевать, так как подо- бает счастливым духам играть на музыкальных инструментах, петь, танцевать. Неимоверна в небе радость ангелов оттого, что каждый человек отвращен от прегрешений, так как сомнительно, чтобы он вторично впал в грех и низвергся в Тартар. (19) Подумай, что произойдет теперь, когда тебя, бежавшего опасности мира, [тебя], кому больше нельзя падать, опи примут предстоящего в свое вечное сообщество! Тотчас же все то воинство сойдет с коней и колесниц, тотчас же водрузятся на земле все знамена и стяги, тотчас же твои наградные венки и прочие победные награды установятся в центре. Ты, еще стоящий иа высокой колеснице недалеко от восточных ворот, скажешь Петру и Аарону, которые встанут возле входа с той и другой стороны в жреческом одеянии: „Отворите мне врата правды: войду в них, прославлю Господа" 9в. (20) Тогда сами опи, обратившись к царице ангелов и людей, с почтением склонив голову, подают знак, что уже время продвигаться вперед. Как только она появится, поспешив навстречу, и те, кто находится снаружи, увидят ее лицо, они тотчас же все, стоя на коленях, единогласно восприветствуют [ее], „Аве, Мария, полная благодати, Господь с тобой, благословенна Ты между женами и благословен плод чрева Твоего" ®7. И она, отвечая таким голосом, услышав который, каждый, по примеру Иоанна Крестителя и Елизаветы, возликует от радости, скажет: „Благословляем вас во имя Господа. Кто есть тот, кто входит, словно восходящая заря, прекрасный, как луна, избранный, как солнце, грозный, как выстроенное в боевом порядке войско лагерей?"98 Говоря так, она девственной поступыо и такой, какой, должно думать, является поступь матери Господа, устремится тебе навстречу. (21) И с каким сопровождением? Всех святых [дев] и богинь, чье число почти равно числу блаженных. Кто мог бы передать, даже вообразить красоту и наряд Марии Магдалины, ее сестры Марфы? Марии Клеоиы? Марии Саломеи? Марии Иакова? Анны, бабки Господа? Анны-пророчицы? Анны, матери Самуила? Екатерины? Агпессы и других владычиц? Пусть женщины представят себе это и, надеясь на такое, пусть прекратят, наконец, сходить с ума из-за ничтожнейших нарядов, пусть вообразят себе, что те, кто находится в небе, могут быть гораздо прекраснее и наряднее, и пусть надеются, что будут подобны им. Но представлять себе
Божыо матерь пусть ие пытаются: та красота и тот блеск слишком возвышенны, чтобы можно о ней самой помыслить без несправедливости. Итак, когда она встретится с тобой, она прижмет тебя к той девственной груди, которая вскормила Бога, и поцелует тебя. Затем перед ликом церкви святых, взяв за руку, проводит тебя к [Богу] сыну, а также к [Богу] отцу. Тогда вспыхнет всеобщая радость, тогда удвоятся рукоплескания, тогда вознесутся выше песнопения и зазвучат громче, так что, кажется, сотрясается само небо не столько от силы голосов, сколько от их сладости. (22) Как мог бы я рассказать о каждой [вещи] в отдельности? Сам Богочеловек не сможет [более] тебя человека-Бога ждать приходящего? Он поднимется с трона своего и, выйдя с большим достоинством и величием из храма и дворца, поспешит к тебе навстречу до самых ворот с тысячами тысяч царедворцев. Тебе едва ли будет позволено склониться перед взором его. Он сам словно нетерпеливейший отец, который собирается принять сына после долгого странствия, потому тотчас же он и руки раскроет, чтобы обнять тебя, [руки], которые распростер па кресте ради этой самой цели, руки, исполненные тогда унижения, теперь исполненные славы. Что сказать об этом? Какая нужна речь, какое ораторское богатство, какие силы таланта не для прославления столь великого блага, а [только] для описания его? (23) У меня же не хватает и мыслей и слов. К примеру, нам кажется, что мы достигли чего-то значительного, всякий раз, как какой-нибудь могущественный человек, и притом правитель, удостаивает нас той чести, что при нашем приходе, отделяясь от своего окружепия, идет несколько шагов нам навстречу и пожимает дружески руку. Каким же будет тогда состояние твоей души, когда Бог богов, а равно слава дел, краса, мощь, удовольствие, добродетель, совершенство, счастье, блаженство, вечность, [находясь] среди стольких сенаторов и королей, а вернее, даже бесчисленных богов, пойдет тебе навстречу? Прижмет тебя к своей груди, где обретается мудрость — созидателышца вещей. Даже скажет тебе (если дозволено [так сказать]) со слезами и прерывающимся голосом:
Значит, ты все же пришел? Одолела путь нспоспльпый
Вериость святая твоя? От тебя и не ждал я ииого.
Снова дано мпе смотреть на тебя, и слушать, и молвить
Слово в ответ?..
Сколько прошел ты морей, по каким ты землям скитался,
Сколько опасностей знал,— и вот ты снова со мною!99
(24) Что ты [ответишь] в свой черед? Какими словами воспользуешься? Считаешь ли, что нужна речь заблаговременно обдуманная и тщательно подготовленная? И какие слова дерзнул бы произнести перед словом бога? Он тебя создал, он тебя понимает, [даже] когда молчишь, и не требует твоей речи. Его слово есть наша жизнь. Впрочем, разве сможешь ты говорить в [состоянии] столь великого счастья? Сам оценишь. Я же, сейчас даже не помышляющий о таких радостях, могу еще говорить, но, описывая их, я испытываю их воздействие и чувствую себя взволнованным, и мепя всецело влечет сильное желание того счастья. О, вы, святейшие души, когда приду я к той радости? Когда буду принят вами? Когда отведете меня к престолу Иисуса Христа? Меня уже охватило отвращение к общению с людьми, среди которых мало друзей, мало верных, совсем мало понимающих. О если было бы позволено теперь обручиться со скорой смертью ради вашего сообщества! Попросите царя [небесного], чтобы он приказал мне прийти. Попросите, чтобы [приказал] прийти быстро. Кончим, однако. (25) А вы, мужи наилучшие, вообразите себе остальное. Никакой за тем день, никакой час, никакое мгновение времени (если только в небесах существует время) ие последуют с меньшим почетом, с меньшей славой, с меньшим наслаждением. Я бы скорее поверил, что счастье блаженных с каждым часом все более и более возрастает от присутствия божественного величия, о котором высказать что- то достойное я настолько пе в состоянии, что не способен, пе говорю, выразить в словах состояние любого блаженного, но даже и в душе помыслить. И притом я говорил о душе меньшего достоинства. Одно только я бы сказал: лик Бога и Христа таков, что те, кто в него посмотрит, словно внезапно вспыхнув и воспламенившись радостью, ие прекратят дни и ночи возглашать ликующе: „Свят, Свят, Свят!",— если даже не голосом, то все же душой. (26) Я сказал об этом потому, что приказал мпе говорить ты, Кандидо, кому, как я полагал, нельзя пе повиноваться; если в этом я в чем-то ошибся, как думаю, я сделал, однако, право, что мог. Не моя вина, что я взял на себя эту обязанность, а твоя, что возложил ее. В самом деле, кто из этих [присутствующих] не рассмотрел бы это гораздо тщательнее и полнее, чем сделал я? Поэтому все то, в чем я ошибся, мужи наилучшие, вы должны или благосклонно исправить, о чем прошу, или вынести с душевным спокойствием, или отнести на счет Каидидо, чтобы не сказать, вменить [ему] в впну. Ибо не подобает думать, что такой муж мог ошибиться, разве лишь от чрезмерной любви, как очень любящий [человек], кому вы приписываете исключительное [чувство] справедливости и отменное благоразумие. Впрочем, вечер давпо уже побуждает нас подняться и возвратиться домой».

XXVI. (1) Когда Антонио в заключение сказал это, мы не поднялись с места так сразу. Ибо мы пребывали в огромном восхищении от столь благочестивой и святой речи, так что нам показалось тогда, что мы даже некоторым образом участвуем непосредственно в том, что слышали. Тогда Бернери [говорит]: «Разве ты ошибся, Ро, или, вернее говоря, что мы можем к этому добавить? Твоя речь была такой, что мы слушали ее по справедливости в молчании и со вниманием, и хотя в этом собрании нет никого, кто не мог бы об этом предмете сказать содержательно и пышно, исключая, однако, меня, я уверен, однако, что ты смог сделать это лучше всех. Ведь речь твоя так меня захватила и всецело обратила к рассмотрению божественной славы, что, если бы ты не заметил, что наступила ночь, я бы (клянусь самой падеж- дой на вечные блага) не узнал. Поэтому я поздравляю тебя, а равно тех ученейших мужей, кто дал тебе эту роль, как потому, что мы правильно поступили, так и потому, что ты развеял, могу утверждать, мое сомнение, которое вкралось из-за речей Катона и Веджо, полагаю, что и сомнение других. И, что самое ценное, ты усилил в нас веру, надежду и любовь. (2) Кандидо же не только поздравляю, но и благодарен ему, что пришпорил тебя, идущего. Впрочем, ничего нового он не сделал; был весьма похож на самого себя. Но я очень хочу услышать, что об этом роде речи думает образованнейший муж Гуари- по, который сегодня так молчалив, что, я подозреваю, либо он озабочен делом родственницы (чего не должно быть, так как у него адвокатом превосходнейший муж Катон), либо он, как гость и иноземец, не осмеливается много говорить в чужом городе. Этого пе следует тебе опасаться, Гуарино, ты [ведь] за свою исключительную гуманность и за восхитительную образованность повсюду на земле и известен, и, что ценю более, любим».
XXVII. (1) Тогда Гуарино [отвечает]: «Ты ведешь себя, Бернери, как обычно, не только дружески, но также великодушно, но, поверь мне, никакая из этих причин не удерживала меня; право же, удерживало одно услаждение для слуха. Но, поскольку никто уже не говорит и ты предлагаешь мне сказать о роде речи Антонио и хочешь, чтобы я судил об этом, я скажу также и о роде речи Веджо. Дело в том, что Катона я ие могу хвалить, как должен, чтобы ие показаться льстецом, и не хотел бы порицать его, так как никто, кроме глупца, не причиняет несправедливости защитнику. Итак, чтобы сказать о роде твоей речи, Антонио; ты постарался ие только нас научить, но также взволновать, показав, сколь велика сила божественного наслаждения. (2) Ведь ты боялся того, чего и в самом деле должно было бояться: как бы мы ие были убеждепы Веджо с его похвалой эпикурейского наслаждения,— что ты действительно сделал искусно и умело. В самом деле, подобно тому как в палестре редко увенчивается тот атлет, который сражается только с помощью мощи и силы без всяких уловок и без всяких, как говорят учителя гимнастики в палестре, положений, так редко уходит победителем тот, кто умел только доказывать, а не волновать и услаждать, особенно когда тебя вынуждает противник, обученный в этих вещах и оснащенный [ими]. Поэтому вы оба по примеру наилучшего оратора использовали все силы, а также и все искусства, которые важны для победы; но чтобы обозначить собственно различие между тем и другим, я сошлюсь на пример подобия, хотя простой, однако вполне уместный и, думаю, новый и необычный. Маффео и Ап- тонио каждый в меру своих возможностей, казалось, словно бы пели сладчайшие похвалы наслаждению, но Маффео следует сравнить больше с ласточкой, Апто- нио — с соловьем. (3) Почему я сравниваю этих мужей предпочтительнее всего с этими птицами? Поэты выдумали, как вам известно, будто эти птицы были сестрами, дочерьми царя Папдиона 10°, думаю, потому, что в пении они казались почти родственницами, и через пих обозначили красноречие и поэзию, которые являются почти СО-" страми; а также отметили как это сходство, так и то различие, ибо одной присуще удивительное желание населить крыши и города, другой же — рощи и леса, и сочли, что ласточка подобна городскому красноречию, которое упражняют среди стен, в местах общественных собраний, в суде, соловей (которого мы называем luscinia) подобен похвальному красноречию и красноречию поэтов, которые стремятся в леса и к уединению и любят места, часто посещаемые ие людьми, по музами. (4) Следовательно, насколько соловей в пении превосходит ласточку благо- ввучием, силой, сладостью, разнообразием, настолько, считали поэты, их собственный голос превосходит ораторов и прочих. Меня не интересует, іістишіо лп это подобие, от которого поэты испытывают удовольствие; все должны согласиться с тем, что мое — несомненно истинно; Веджо, который мне всегда кажется среди прочих поэтов словно бы неким соловьем, сегодня, однако, пожалуй, как раз ласточка. Л Ро показался соловьем. II чтобы доказать то, что я говорю, пророческим, как говорили древпие, свидетельством, [скажу, что] Веджо по обычаю ласточки пел под портиком, Ро, словно соловей,— под этими деревьями и как бы в лесу; Веджо — днем, Ро, что свойственно одному соловью, пел после заката солнца. Вы, ученейшие мужи, рассудите, лгу ли я. В этом вы, несомненно, со мной согласитесь ii сочтете [это] чудесным; Веджо нас плотыо ввел в рай [ибо так греки называют фруктовые сады], Ро, говорящий в этом самом раю, увлек нас душой в некий другой более превосходный рай. Вот то, что я хотел сказать».
XXVIII. (1) «Вы верно думаете и говорите, ты, Гуа- рино, и ты, Бернери,— замечает Кандидо.— Поэтому мы были бы виноваты, если б Аптонно в темноте не проводили бы домой и не оказали такую честь столь святой речи и не воздали по крайней мере эту благодарность за такое высокое благодеяние». Как только он это сказал, все мы, одобряя мнение Кандидо, поднялись, и Брипи [говорит]: «Кандидо еще раз дал прекрасный совет, и тебе, Антонио, подобает, как до спх пор ты и делал, такому мужу повиноваться [и почитать его], особенно в деле, которое не требует от тебя усилий, но делает тебе честь. (2) Ро же сопротивляется и говорит, что будет неприлично, чтобы его провожали такие мужи; они ие почет ему воздают, по позором покрывают, и из-за Кап- дидо, который этого более всего требовал, он более всего п задерживается».— «Но разве,— говорит Кандидо — ты ие сможешь или не потерпишь быть побежденным всеми нами в столь ничтожном деле, когда тобой побеждены два высоких мужа и в деле, и в большем споре, столь значительном?» Тогда все вместе доказывают, настаивают, говорят, что не время спорить, так что Ро не позволено было не только сопротивляться, но даже ответить среди стольких шумящих. (3) Видя это, Ро говорит: «Вот вы меня вторично вынуждаете и почти силу применяете. Но я утешаюсь тем, что на моей речи никто, кроме вас немногих, хотя и ученейших, однако очень близких [мне людей], не присутствовал, и теперь в темноте этой необычности [сопровождения Ро] иикто особенно пе сможет поражаться».—«Но даже это тебя пе спасет,—говорит Маффео.— Ведь и те речь твою сделают известной (а я и Катон, поскольку [в ней] имеется кое-что против нас, будем молчать), и я не позволю, чтобы путь твой был в темноте. Эй, послушай, Сималио, позови Доро и Сириско! Каждый с двумя факелами пойдите впереди этих знатных мужей. Поторопись! Я желал бы, чтобы здесь рядом были кифаристы и флейтисты, которых я бы действительно пригласил, дабы они сопровождали тебя, возвращающегося с обеда, как Г. Дуилия 101. Разве меньший труд, чем победить карфагенян в морской битве, [в том, чтобы] еще раз опровергнуть или подтвердить с помощью новых доводов противоположные позиции, другими тщательно исследованные, мало того, сделать и то и другое. Поэтому не переноси этот почет, если только это почет, с трудом и не сопротивляйся и не противоречь [нам] всем». (4) Тогда Ро, улыбаясь, говорит: «Ты не перестаешь шутить, Маффео, и насмехаться над друзьями». И тут прибыли со светильниками трое слуг. И Маффео: «Что мы стоим? Поспешим! Мы уже поспорили более чем достаточно и провели этот день за разговором, неужели мы хотим, если богам угодно, и ночь провести?» (5) «Когда ты, Веджо,— говорит Ро,— наносишь мне обиду так открыто, я не потерплю, однако, чтобы ты оскорблял друзей безнаказанно. Если я у вас пользуюсь каким-то влиянием, лучшие и превосходнейшие мужи, как вы это показываете, окажите мне такое благодеяние: прикажите этому остаться в лагерях и не выходить из палатки. Я до сих пор опасаюсь от этого человека, если он с нами отправится, на улице какого-то оскорбления». Тогда все: «Конечно же мы приказываем тебе, Маффео, и повелеваем остаться у себя дома и освобождаем тебя от этой обязанности». (6) «Неужели,—говорит Маффео,—ты сердишься на друга, Антонио? Ты говоришь, что чего-то опасаешься от меня на улице. Ты, может быть, боишься, что я буду петь или играть на кифаре, чем, как ты знаешь, я много занимался, и этими звуками я воздам тебе вместо флейт Дуилия? И даже вы, серьезные и добрые мужи, запрещаете, не говорю, другу, но кому угодно выходить из [его] дому? По этому делу возбуждается иск о нанесении оскорбления, и внутри моего дома вы применяете силу, если только попадает под положение об оскорблении запрет мне выходить из сада и применение силы в парке. Молчу, что вы обедали у меня в этом же самом садике и парке. Ну, да ладно, Ро, и твоему желанию надо уступить, и тем мужам, коли они просят, повиноваться. Итак, идите благополучные, идите счастливые». (7) «И ты также, Маффео, будь здоров»,— ответили мы. Когда же мы проводили Ро до конвента св. Франциска, нам с моим Антонио было велено остаться, так как наше жилище было напротив и почти прилегало к монастырю, и, отпустив слуг Веджо, каждый из слуг остальных взял по факелу и, попрощавшись друг с другом,— с одной стороны, Бернери и Кандидо, живущие вместе, с другой — Катон и Гуарино, затем Джузеппе, наконец, Джованни Марко,— [все] возвратились к себе домой, испытывая наивысшее удовольствие от речи Антония. Благодарение Богу!
<< | >>
Источник: Н. В. РЕВЯКИНА. ЛОРЕНЦО ВАЛЛА. Об истинном и ложном благе. О свободе воли. Издательство • Наука • Москва 1989. 1989

Еще по теме   Он дикарей, что по горным лесам в одиночку скитались, Слил в единый народ и законы им дал...18  :

  1.   Он дикарей, что по горным лесам в одиночку скитались, Слил в единый народ и законы им дал...18