Вместо заключения

Тотальность этой ситуации сегодня вряд ли подлежит сомнению. Можно ли вообще разобраться в том, каким образом виртуализация объективной реальности сказывается на языках современной культуры, процессах глобализации и т.д.?

«Жить на свете, - пишет И. А. Ильин, - значит, выбирать и стремиться. Кто выбирает и стремиться, тот служит определенной ценности, в которую он веритlt;...gt; Есть некоторый духовный закон, владеющий человеческой жизнью: согласно этому закону, человек сам постепенно уподобляется тому, во что он веритlt;...gt; Душа человека пленяется тем, во что она верит и оказывается в плену: это содержание начинает господствовать в душе человека, как бы поглощая ее силы и заполняя ее объем»[164].

Современная городская культура, навязывающая человеку в качестве высших ценностей утилитарно- прагматические принципы потребления и удовольствия, оказывается мало связанной с духовными ценностями. По этой причине гуманитарное знание все больше «теряет» человека, сосредотачиваясь на человеческом организме как наборе социальных моментов. Город здесь не исключение: «метафизи- ческая тоска» о судьбе городского жителя не может не затрагивать нас сегодня[165]. В поэтической форме эта закономерность определяется таким образом:

Сиротея день ото дня

Я тону в людском равнодушье

Вещи, которым я отдал душу

По частям расточают меня.[166]

Порабощенный своими потребностями, человек утратил стержень самостоятельности, самообладания, который дает знание себя как существа духовного. Он утрачивает автономию собственной личности и уже не находит себя в собственной жизни: это та ситуация, когда «нас живут другие»[167].

Современная цивилизация формирует совершенно новый антропологический тип, по интенсивности и глубине самоосуществления оказывающийся значительно ниже, чем антропологический тип традиционной культуры. Интенсивность жизни сужается до переживания стрессов, неврозов, удовлетворения самолюбия и тщеславия, а человеческая реальность оказывается лишенной возможности самотранс- ценденции.

Знаковая сфера интенсивности культуры, такая, например, как нравственный, этический поступок, оказывается по существу профанированной современной гедонистической и прагматической этикой. Категории блага, добра лишены объективного статуса и определяются только по принципу пользы. Мораль и нравственность выпадают из сферы объективного, равно как и все категории духовного опыта. Человек оказывается лишенным объективного, обречен на переживание субъективных психологических моментов. Человеческое бытие утрачивает онтологический статус экзистенции, так как экзистенция обозначает прорыв из субъективного наличного бытия к объективности надындивидуального и интерсубъективного.

Все эти тенденции видятся как последствия утраты концепта духовного опыта в качестве объективного знания подлинной реальности, которая выходит за пределы наличной действительности и утраты целостного образа человека. И поскольку во все времена одной из решающих задач разума является честный ответ на вопрос о том, какие негативные стимулы - при всей их внешней завлекательности - составляют угрозу человеческой духовности, диалог о культуре не может прекратиться.

Один из таких диалогов рождается в пространстве петербургской культуры, дарующей миру этос самостоятельности и эстетической зрелости. Мне представляется, что честный и открытый разговор о смыслах поэтики Петербурга позволяет хотя бы частично, «здесь-и-сейчас», понять самих себя и очертить абрисы подлинной культуры, которая всегда с нами.