<<
>>

Глава V«РУССКАЯ ИДЕЯ», ИЛИ СВЕРХЗАДАЧА СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ (Вместо заключения)

Проблема национальной идеи России, «русская идея» се-годня вновь волнует умы многих россиян. Споры о национальной идее останутся актуальными, по-видимому, до тех пор, пока наше Отечество не обретет тот путь, который поддержит большинство его граждан и который объединит их.
Смысл и способы реализации общенациональной объединительной идеи России не могут быть безразличными и для мирового сообщества, поскольку она до сих пор воспринимается как феномен мирового, вселенского масштаба. «Русская идея» в общем виде — это путь движения страны, способ ее существования в настоящем и будущем, это и «далекая» цель ее развития. «Русская идея» как великая национальная цель, мечта, идеал зависит от родовых, глубинно-психических основ и черт национального характера — менталитета, специфики исторического развития, религиозной веры народа и др.
Русская национальная идея в определенном смысле сложилась в период возникновения русской нации и российской государственности. Появление национальной идеи, понятной, доступной большинству людей и разделяемой ими, свидетельствует о мощном национальном самосознании народов, составляющих русскую нацию, то есть о понимании и приятии принципов общественного бытия, государственного устройства, духовной жизни, а также целей и путей исторического движения нации. Достаточно глубоко вопрос о русской идее был разработан в произведениях мыслителей «золотого века» русской философии — от Вл. Соловьева до А.Ф. Лосева, живших в переломные для судеб России исто-рические моменты.
Важно помнить, что «русская идея» не отторгает идей других наций, а призывает к сотрудничеству народы мира. Характерна в данном контексте мысль Н.А. Бердяева о «русской идее» как «идее коммюнитарности и братства людей и народов». Любая национальная идея имеет свои определенные преимущества (например, прагматизм «американской мечты»); основное же преимущество «русской идеи» — универсальность, по причине чего она приобретает эсхатологический характер, принимающий форму «стремления к всеобщему спасению». Человек входит в человечество через национальную индивидуальность, как национальный человек, а не отвлеченный субъект, как русский, француз, немец или англичанин. Национальный человек — больше, а не меньше, чем просто че-ловек, в нем есть родовые черты человека вообще и есть черты индивидуально-национальные.
Нация есть динамическая субстанция, а не преходящая историческая функция, она корнями своими врастает в таинственную глубину жизни. Национальность есть положительное обогащение бытия, и за нее следует бороться, как за ценность. Уход из национальной жизни, духовное странничество — чисто русское явление, запечатленное русским национальным духом. Ни раса, ни территория, ни язык, ни религия не являются признаками, определяющими национальность, хотя все они играют ту или иную роль в ее определении. Национальность — сложное историческое образование, она формируется в резуль-тате кровного смешения рас и племен, многих перераспределений земель, с которыми она связывает свою судьбу, и ду-ховно-культурного процесса, созидающего ее неповторимый духовный лик. И в результате всех исторических и психологических исследований остается неразложимый и неуловимый остаток, в котором и заключена вся тайна национальной индивидуальности.
Национальность — таинственна, мистична, иррациональна, как и всякое индивидуальное бытие.
«Русская идея» никогда не оставалась статичной. Она постоянно уточнялась духовными воителями нации, развивалась ими, впитывая чаяния и упования простых людей. Коренной пересмотр национальной идеи, ее кардинальное переосмысление, вообще говоря, невозможны в рамках данной нации. Замена национальной идеи в принципе невозможна потому, что
для этого должны измениться и состав нации, и ее история. Смена общественно-политического строя не меняет глубинного смысла и содержания национальной идеи, ибо, как показывает история, подобного рода историческая трансформация в подавляющем большинстве стран происходит эволюционным путем, постепенно, в течение длительного исторического периода, на протяжении которого в нее вносятся необходимые поправки и дополнения. Изменение же общественно-политического порядка революционным или насильственным путем ведет, по необходимости, и к насилию над национальной идеей, к ее грубейшему искажению и попранию.
В настоящее время в России одной из наиболее острых проблем продолжает оставаться проблема выбора исторического пути. Именно проект будущего страны формирует ее настоящее, а строя модель грядущего, выбирая свою дорогу, невозможно не учитывать характер своего прошлого. Может быть, поэтому в современной полемике о будущем России часто звучат темы, ставшие традиционными для русской мысли, начиная с XIX в.: о судьбе страны, ее особенностях и месте в мировой истории, ее соотношении с западной и восточной цивилизациями. Оживает и становится реальным фак-тором политического и психологического воздействия концепция «русской идеи», к которой обращаются сегодня самые разные политические движения и партии. Поэтому анализ «русской идеи», рассмотрение ее различных версий и осо-бенностей их влияния на массовое сознание российского общества может рассматриваться как один из моментов, опре-деляющих выбор исторического пути страны.
Тема «русской идеи», особого вселенского предназначения России мощно зазвучала в российской мысли, начиная с Ф.М. Достоевского и Вл. Соловьева. Очередное рождение этой темы происходит в настоящее время. Разрушение привычных ниш социального бытия в результате «перестроек», реформ и модернизаций повлекло за собой не только массовый «культурный шок» и переоценку культурных ценностей, но и потерю устойчивой социальной идентичности десятками тысяч людей на постсоветском пространстве. Некоторые ученые оп-ределяют современное состояние страны как точку бифуркации в динамике социального развития, когда социальная сис-
тема должна или найти новые каналы эволюции, или распасться. Очевидно, что общества в состояниях бифуркации непредсказуемы. В подобной ситуации для многих людей этническая принадлежность стала наиболее приемлемым способом вновь ощутить себя частью некоего целого, найти психологическую поддержку в национальной общности. В условиях коренного изменения всего стиля жизни семья и этнос остались теми «островками» устойчивости и стабильности, на которых личность находит привычную систему ценностей и ощущает себя включенной в вековую традицию.
Интерес к национальным корням, традициям, идеям связан не только с чисто внутренними российскими причинами, но и с общемировыми процессами пробуждения национального сознания. Это явление, получившее в литературе название «этнического парадокса», затронуло население множества стран и приняло самые разные формы — от неуклюжих или успешных попыток реанимировать старинные обычаи до насильственного утверждения превосходства своего этноса. Парадоксальность ситуации в том, что подобные процессы происходят на фоне нарастающей унификации духовной и материальной культуры в условиях техногенной цивилизации. Возрождение национализма стало своего рода реакцией на тенденции глобализации: этнос защищает себя. Похожие процессы происходят и в сегодняшней России, возрождая к жизни «русскую идею» и ностальгические воспоминания о «великой России, которую мы потеряли». Все более очевидной становится асимметрия русской национальной мысли, ее смещение в сторону мифологического понимания России и русского народа.
Каждая национальная культура не только интерпретируется определенным образом с точки зрения других, окружающих ее культур, но и осмысливается представителями самой этой культуры. Для русских задача самопознания, понимания своей самобытности перед лицом других культур и народов была всегда чрез-вычайно значимой. Известные строчки Ф. Тютчева о том, что «умом Россию не понять, аршином общим не измерить» — иллюстрация типичной для отечественной мысли позиции подчеркивания уникальности исторического и духовного опыта России, его
несравнимости с опытом других народов и стран и несводимости к нему. В подобной позиции немало национального романтизма. Для ее обоснования использовались и используются как реальные исторические факты, так и легенды, предания.
В принципе, система стереотипов восприятия той или иной нации почти всегда создает целостный миф о ней, и русские не являются здесь исключением. Мифология является одним из ключей к пониманию мировоззрения и его развития. Национальная мифология в этом смысле является ключом к национальному сознанию. Миф о нации создается не только «изнутри», но и «извне»: в мифотему о России внесли свою лепту многие западные путешественники, писатели, историки. Примеров можно привести великое множество: скажем, отношение к России как к «стране-сказке», населенной «народом-братом», «народом-художником», сложившееся у немецкого поэта Р.М. Рильке. А вот зарисовка иных впечатлений от русского народа в берлинской революционной листовке 1848 г.: «...по-мните ли вы со времен освободительных войн наших друзей? Спросите своих отцов, дядей, тетушек и дедушек, как великолепно эти наши друзья умели воровать и грабить, мародерствовать и угонять. Помните ли вы еще казаков на низких лошадях с высокими седлами, увешанных котелками, чайниками, сковородками, утварью из серебра и золота? И эти казаки, башкиры, калмыки, татары и т. д. десятками тысяч горят скотским желанием вновь разграбить Германию и нашу едва рожденную свободу, нашу культуру, наше благосостояние, уничтожить, опустошить наши поля и кладовые, убить наших братьев, обесчестить наших матерей...» . Очень красноречивая и исчерпывающая характеристика... «Загадочная русская душа» привлекла к себе многих исследователей, пытавшихся ответить на вопрос об особенностях русского национального характера. Разумеется, творение национального мифа, образа народа, имело место и в самой России.
Н.П. Бугаенко замечает, что «конструирование» мифов, в рамках формирования социальной утопии, было раньше и ос-
тается до настоящего времени весьма популярным социально- историческим актом, представляя собой своего рода «реестр социальных иллюзий, сознательно распространяемых в обществе для достижения тех или иных целей». «По своей сути утопия,— пишет исследователь,— это несколько видоизмененный миф о золотом веке, только перенесенный из мифического прошлого в мифическое будущее. Антиутопии выполняют функцию культурного, идеологического противовеса утопиям, они позволяют трезво оценить все плюсы и минусы идеи всеобщего счастья. Становится возможным более трезвый и спокойный подход к оценке утопических концепций без слепого восхищения, но и без излишней предвзятости» .
Примечательна в данном контексте мысль А.Я. Серебряного о том, что «каждый народ имеет в своей истории события-символы, влияющие на формирование национального менталитета. В отечественной истории таким событием-символом стала, например, Куликовская битва. Сегодня не так уж и важно, где находится Куликово поле, кто командовал русскими войсками, какова была тактика боя. Куликовская битва стала символом освобождения от власти монголов. Более того, если даже в действительности какой-либо народ таких побед не имеет, роль символа приобретают вполне рядовые события. И при этом не имеет значения, что было в действительности. Они, как и вполне реальные, становятся символом, формирующим национальное самосознание. Мифология есть такой же элемент культуры, как и действительность» .
Национальный миф выполняет роль устойчивой, «фиксированной» психической установки, задавая человеку правила жизненной игры. Мифологизация сознания производится с помощью стереотипов восприятия, поскольку человеческому сознанию свойственна определенного рода схематизация, «кодирование» запоминаемого. «Сгущение» в памяти события иногда до одного слова, до «ярлыка» типично для механизмов па-
мяти, и стереотип играет роль такого ярлыка. Национальные же мифы предлагают систему подобных стереотипов.
Очевидно, что «русская идея» не умерла, у нее есть не только настоящее, но и реальное будущее. Если во времена В.С. Соловьева о «русской идее» спорили и рассуждали в философских кружках и обществах, то сегодня упоминания о ней можно услышать в речах и публичных выступлениях российских политиков. Не менее очевидно, что «русская идея», как и любой другой социальный миф, в той или иной мере выполняет ряд социальных функций: аксиологическую (установление общих ценностей), телеологическую (на уровне «коллективного бессознательного»), коммуникативно-интегративную (миф сплачивает людей, дает им возможность общаться в русле единой идеи), компенсаторную (миф избавляет от чувства неудовлетворенности) и т. д. — в этом смысле миф принципиально не может быть «отменен». Вместе с тем, по нашему убеждению, актуализация «русской идеи» в наше время является симптомом болезни, знаком российской слабости. То, что было здоровой реакцией на агрессивный европоцентризм во времена раннего славянофильства в первой половине XIX в., стало в XXI в. болезненным чувством национального «комплекса неполноценности». Миллионы людей вдруг ощутили себя людьми второго сорта. Отсюда — националистическая реакция внутри страны, ориентация на уникальность национального пути, поиски национальной идентичности и, как результат этого, набирающее силу крайнее антизападничество.
Восприятие «русской идеи», основанной во многом на исторических стереотипах, как ответа на все вызовы современной эпохи не оправданно. «Русская идея» — форма проявления национального интереса, который может выступать в самых разных «ипостасях»: как индивидуальное сознание, как идеология и как политическая практика. Но такая форма выражения интереса перестает быть эффективной с рациональной точки зрения, когда русскую идею интерпретируют как возвышение своеобразия и самобытности России, в рамках которых перестают действовать общие закономерности цивилизацион- ного и культурного развития. История стран и народов показывает, что «великие» национальные идеи всегда возникали в эпохи кризисов, являясь средством первоначальной консоли-
дации нации для преодоления кризисных процессов и попыткой поиска путей выхода из кризиса. Однако, национальная идея — это не панацея от социальных бед. Ведь в реальности человек и, тем более, страна связаны с целой системой социальных вызовов и цепочкой последовательных выборов в различных областях жизни, совокупность которых и определяет в конечном итоге социальные последствия.
Возрождение общего интереса к «русской идее» вызвано, в том числе, и поисками объединяющей национальной идеи, которая смогла бы занять место государственной идеологии. Правда, «русская идея» вызывает множество споров и дискуссий, так что о ее объединительном эффекте однозначно утверждать сегодня рано. Такой подход вызван идеологическим и политическим вакуумом, образовавшимся после крушения коммунистической системы. Предлагаемые сегодня трактовки «русской идеи» откровенно идеальны, почти все они оперируют не «сущим», а «должным», и это является достаточно ясным указанием на то, что «русская идея» стала устойчивым мифом на-ционального самосознания.
Россия рассматривается как место реализации и материализации принципиально новой, неосуществлявшейся ранее исторической модели (сегодня, например, все чаще говорят о «третьем пути» — не западном и не восточном, не традиционном и не модернистском и т. д.). Причем сложившиеся, наличные формы российской жизни обычно подвергаются резкой критике, а «подлинная» Россия, которая может стать источником новой реальности, помещается либо в прошлое, либо в будущее. В этом смысле «русская идея» сродни эйдосам Платона, которые, хотя и служат неумолимыми и неизменными «матрицами» вещей, все же никогда не могут воплотиться в них полностью. Так и «русская идея», несмотря на столетия своего существования, ни разу не воплотилась в реальность, с точки зрения современников. Никто не сказал применительно к настоящему: вот она, «русская идея» в своем реальном становлении. «Русская идея» похожа на ускользающую от человека линию горизонта или на представление о счастье: перебирая в памяти прошедшее, мы найдем в нем много счастливых дней, но как бы хорош ни был день, проживаемый нами сегодня, счастливым мы его назовем лишь тогда, когда он останется позади. Более счастливыми в
нашем представлении могут быть только будущие события. Настоящее в русской традиции всегда воспринимается критично. Различные версии «русской идеи» дают некую вневременную, внеисторическую идеальную модель «России вообще», ее идеальный образ как «стихии, чуждой Западу» (Ф. Тютчев), антиевропейскую и антилиберальную утопию, характерную для русского исторического сознания и мышления.
Ясно, что реально существующая национальная традиция не целиком становится базисом последующего развития. Всегда осуществляется своеобразная субъективная интерпретация национального наследия, избирательность, когда проект будущего строится лишь на некоторых элементах традиции, которые выделяются в результате проделанной критической и оценочной работы. Российская интеллектуальная история демонстрирует эволюцию «русской идеи» в сторону национализма (в различных его трактовках) и авторитаризма (самодержавия). Поэтому представляется важным осмысление проблемы «русской идеи» в контексте феномена менталитета, выступающего глубинно-психической и этнокультурной основой социально- исторических процессов.
Современные представления отечественных ученых об особенностях функционирования такого феномена, как мен-талитет, в достаточной степени отражают сложившуюся сегодня в России социально-культурную ситуацию. Общая смена парадигмы социального развития с естественнонаучной на гуманитарную или гуманистическую, со статусно-ориенти-рованной на личностно-ориентированную привела к значительным изменениям в общей политической, экономической, культурной и иных сферах общества и государства. Попытка объяснить поведение целого народа некоторым, достаточно обширным (и в то же время ограниченным), набором конкретных социально-личностных качеств, как уже под-черкивалось, может быть оправдана соблазном быстрого осмысления современных социальных процессов, в том числе продолжающегося системного кризиса в России. Попытки духовно-идеологического обоснования современной социаль-но-политической ситуации приводят к актуализации научных исследований на различных направлениях отечественной философской мысли.
Основной задачей функционирования менталитета является выделение того или иного социума с попыткой глубинного исторического обоснования этого обособления. В этом же, на наш взгляд, заключается главная причина такого «научного возвышения» категории «менталитет» как в отечественных общественных науках, так и в обыденном массовом сознании. Трудность для современных исследователей, напомним, представляет то, что само понятие недостаточно прочно в категориальном смысле закрепилось в научном аппарате отечественного социально-гуманитарного знания.
Понятие «менталитет» используется для характеристики глубинной духовной стороны жизни нации, общества, народа. Менталитет, по нашему мнению, — это устойчивая во «времени большой длительности» система внутренних глубинно-психических социокультурных установок восприятия, оценки и поведения, формирующаяся и функционирующая как под воздействием данных внешних, социальных факторов, так и в ходе длительного исторического влияния (в результате которого социальные установки становятся фиксированными). Менталитет можно определить и как сформированную под влиянием относительно постоянных географических, геополитических, социальных и иных факторов систему стереотипов мышления, чувственно-эмоциональных реакций и поведения, являющуюся выражением определенной системы иерархически соподчиненных приоритетов и ценностей . В этой связи выделяется менталитет того или иного этноса как совокупность его общих черт на разных ступенях исто-рического развития, определяемых достаточно постоянными географическими и геополитическими условиями.
Что касается реальных эмпирически устанавливаемых черт социального поведения и мышления народа в конкретных исто-рических условиях, то их можно охарактеризовать как менталитет народа в данный исторический момент. Менталитет этноса включает в себя такие черты, которые способны обеспечить выживание данной нации как социальной общности — исторически сложившейся на определенной территории устойчивой со-
вокупности людей, обладающей единым языком, общими относительно стабильными особенностями культуры и психики, а также общим самосознанием, то есть сознанием своего единства и отличия от всех других подобных образований.
Существуют два основных направления социально-исторического развития, заключающиеся в нижеследующем. Либо представители этноса находят в себе силы для поддержания, а в случае чрезвычайных обстоятельств, и массового возрождения и проявления черт менталитета нации, и благодаря этому она либо выживает, либо погибает — путем физической гибели и вымирания своих представителей или трансформации социального (этнического) менталитета и перехода, по сути, в другой этнос. С учетом этих обстоятельств, подчеркнем, необходимо рассуждать как о русском менталитете, так и о менталитете российском (и соответствующих им идейно-социальных оснований) как об основах национально-этнического и наци-онально-государственного социального устройства. Российский менталитет характеризует российский суперэтнос — все субэтносы России, связанные единой исторической судьбой с наиболее крупным, «государствообразующим» русским этносом.
Охарактеризованные в предыдущих главах настоящей работы некоторые социально-культурные глубинно-психические черты русского менталитета имеют общую основу, каковой, на наш взгляд, является духовность как сложный социальный феномен, имеющий определенное историческое протяжение. Духовность часто совершенно неправомерно трактуют либо как интеллектуальность, уровень образования, объем знаний человека, либо как погруженность человека в свой собственный мир, отрешенность его от активной деятельности, либо, наконец, как профессиональную деятельность, связанную с творчеством. Иногда понятие духовности смешивают с понятиями «дух», «сознание» и др. Хотя известно, что сознание характеризует способность обладающего им субъекта противостоять ок-ружающей среде, приспосабливать ее к своим потребностям; обладающий сознанием человек способен «выходить» за рамки сиюминутной ситуации. Понятие же духа в философии традиционно связывается (например, у Г. Гегеля) с выходом вообще за рамки ограниченной пространственными и временными условиями жизни отдельного индивида.
С нашей точки зрения, духовность следует определять как способность отдельного индивида в своей деятельности сознательно или бессознательно выходить за рамки своей собственной жизни, своего собственного индивидуального существования, ставить перед собой и реализовывать цели и задачи, не связанные с поддержанием и улучшением условий своей ин-дивидуальной жизни. Именно такая черта неизбежно должна была выработаться в качестве внутренней установки у русских в целях выживания своего этноса на бескрайних и не защищенных никакими естественными природно-географическими границами просторах Евразии, в условиях геополитического давления, как с Запада, так и с Востока. В современных условиях эта черта российского менталитета искусственно «размывается» и не является массово распространенной, однако, если она не проявится в полную силу (геополитические условия развития России со времен Киевской Руси существенно не изменились), русский этнос и Россия как государство и особая цивилизация могут просто исчезнуть.
Духовность как базовая, основная черта определяет всю систему внешних черт и внутренних установок русского менталитета. Сущность этого менталитета можно охарактеризовать как постоянное стремление к выходу за рамки существующих, ограничивающих свободное развитие человека обстоятельств на основе единства воли и действий всех людей и поколений. Как и всякая глубокая сущность, она весьма противоречива, что проявляется в несоответствии между нацеленностью на свободное развитие суперэтноса в целом и каждого отдельного человека в частности и необходимостью ради достижения этой цели объединять усилия всех представителей этноса и ограничивать инди-видуальные свободы с помощью государства. Сформулированная сущность российского менталитета, таким образом, имманентно связана с духовностью.
Некоторые исследователи полагают, что российский менталитет достаточно хорошо соответствует тем требованиям, которые предъявляются ему и общественным отношениям развертывающимся ныне процессом технологических преобразований общественного производства . Это соответствие далеко
не случайно и связано с тем, что и в развитии человечества в целом ныне наблюдаются обстоятельства, в определенном смысле похожие на геополитические условия формирования и развития русского народа.
Духовность, рассматриваемая как базисная черта менталитета, — необходимое условие формирования всечеловеческого разума. Ведь чтобы та или иная социальная общность (и человечество в целом) действовала как единое целое, каждый отдельный индивид должен обладать способностью «выходить» за рамки своей собственной жизни, уметь подчинять свои интересы интересам общества (и всего человечества). Духовность, в свою очередь, неразрывно связана с верой. Может ли человек «выходить» за рамки своего собственного индивидуального существования только на основе эмпирического знания, формируемого этим самым существованием? Очевидно, что нет. Для этого нужна вера в существование каких-то ценностей, высших по сравнению с ценностью собственной жизни, вера в то, что личная жизнь человека необходима не только ему самому. Здесь открывается широкое поле для диалога религии и науки. Религиозное видение мира оказывается необходимым для развития общества, человека и социальных отношений. Поэтому можно, полагаем, говорить о том, что русская цивилизация, русский менталитет являются в целом адекватными объективным требованиям исторического развития человечества в силу относительной устойчивости религиозной ментальной установки русского индивидуального и общественного сознания и внесознательной сферы.
III тысячелетие, в которое вступила русская цивилизация, не может стать эпохой цивилизационного и ментального однообразия. Становление единого «всечеловеческого» разума не должно идти путем формирования некоего «единого мирового правительства», «единой цивилизации». Так же, как в ге-нах любого живого организма содержится «излишняя», не используемая при формировании самого живого организма ин-формация, обеспечивающая возможность выживания вида при внезапном изменении условий внешней среды, так и в рамках человечества должны присутствовать разные цивилизационные и ментальные черты, способные обеспечить возможности для развития человечества, его социогенетическое разнообразие. Это вселенский аспект проблемы.
Сегодня представляется вполне очевидным абсолютное несоответствие общих черт существующих общественных отношений русскому менталитету, их антидуховная направленность, антидуховность. Что касается духовности как черты русского менталитета, то она в современных условиях лишь снижает возможности выживания и успеха человека, ею обладающего, и ухудшает относительное положение русского населения среди некоторых других этносов России. Такое ухудшение положения самого большого народа России, приводящее к его численному сокращению, не может не обернуться в конце концов негативными последствиями для российского государства и всех проживающих в нем народов: потерей их этнической идентичности, а возможно, и физическим их вымиранием.
Несоответствие проводившейся до недавнего времени государственной политики реформ русскому менталитету уже привело к таким последствиям для российского общества, как ослабление стимулов к производительному труду, к труду на благо общества, падение производства, разрушение наиболее передовых, наукоемких отраслей производства и фундаментальной науки. Это несоответствие вызывало постепенное размывание и самих черт традиционного российского менталитета (в витальной его сфере), сокращение их проявлений среди членов общества, что не могло не снижать возможности выживания и сохранения России как самостоятельного государства и как особой цивилизации.
Б.П. Шулындин представляет дальнейшее возможное развитие событий в России в виде следующих основных возможных «сценариев», реализация которых зависит от самих граждан России и которые могут сменять друг друга.
Перв ый вариант . Происходит преобразование русского менталитета (и личностных ментальностей) с практически полным исчезновением в нем черт, обеспечивавших ранее геополитическое выживание русского народа и России. Вместе с потерей самостоятельности России происходит гибель русского и многих других этносов, живших в этой стране. Потомки русских не будут осознавать себя русскими. Поскольку общественное производство будет объективно нуждаться в чертах менталитета, свойственного ранее России, то оно либо придет в конечном итоге в упадок, либо необходимые черты
менталитета будут сформированы путем «перементализации» других народов (но уже без России и русских).
Вероятность реализации такого сценария, по-видимому, достигла своего наибольшего значения в 1993—1994 гг. и пос-ле этого стала достаточно быстро уменьшаться. Об этом свидетельствуют результаты некоторых социологических опросов, в соответствии с которыми доля сторонников индивидуалистической модели общественных отношений западного образца среди граждан России в 1993—1994 гг. составляла около 30 %, а к 1997 г. уменьшилась до 20—22 % . Охарактеризованная тенденция является, видимо, проявлением некоторой общей закономерности: всякие изменения социальных условий жизни этноса, вызванные некоторыми объективными и субъективными факторами, но не соответствующие сущностным чертам его менталитета, некоторое время могут не встречать сопротивления этого менталитета и приводить к неблагоприятным для него изменениям (в том числе и на уровне личностных ментальностей), однако, дальнейшее и все большее рассогласование хода событий с требованиями менталитета общества (а эти требования, как уже отмечалось, вытекают из достаточно постоянных географических и геополитических условий его существования) неизбежно вызывает ухудшение положения этноса и усиливает противодействие нации такому развитию событий. В настоящее время число сторонников общественного строя, соответствующего русскому менталитету, превосходит число тех, кто ориентируется на западные ценности. Однако все это не исключает полностью возможность реализации охарактеризованного сценария.
Второй вариант предполагает противодействие русского менталитета осуществляемому курсу общественных преобразований, которое нарастает и приводит к социальному взрыву. В результате действия «эффекта маятника» и полной дискредитации рыночных реформ страна возвращается к ад-министративно-командной системе управления и хозяйствования (возможно, даже в более «жестком», чем в СССР, вари-анте). Через некоторое время снова возникает потребность в
формировании рыночной системы, и общество опять приходит к той же исторической «развилке», перед которой оно стояло в 1985—1993 гг.
Третий вариант. В результате корректировки экономического курса, осуществленной конституционным путем и подкрепляемой некоторыми изменениями в массовом сознании, происходит постепенная гармонизация общественных преобразований и русского (российского) менталитета. В менталитете происходят некоторые изменения, соответствующие объективным об-щественным потребностям, но не противоречащие его основным, сущностным чертам. В менталитете общества появляются черты модернизации. В результате общество выходит из кризиса, начинается быстрое развитие экономики, происходит усиление позиций государства внутри страны и на международной арене. Все этносы России, в том числе русский, сохраняются .
Очевидно, что для российского общества наиболее благоприятным является последний сценарий, поскольку первый связан с потерей России цивилизационной самобытности и уходом ее и русского этноса с исторической арены, а второй — с большими социальными катаклизмами, разрушениями, жертвами и потерями исторического времени. Хотелось бы надеяться, что именно сценарий гармонизации реформ и русского менталитета России удастся реализовать.
Освещение феномена менталитета было бы неполным без категориального разведения понятий «национальный менталитет» и «менталитет общества». Это особенно важно для России, являющейся сложным национально-государственным образованием. Подобное разведение понятий позволяет говорить о параллельном присутствии в ментальности конкретной личности, осуществившей становление отдельных черт, характерных как для российского менталитета (социум), так и для менталитета русского (нация). Подразумевается, что при изменениях национальной составляющей ментальности личности составляющая социальная будет неизменной. По этому поводу воз-можны сомнения, вызванные особенностями становления и функционирования механизма ментальности личности и мен-талитета общества.
Интересная попытка вычленения ментальных черт социума (на примере капиталистического общества) была предпринята в свое время западным социологом М. Вебером. Он отмечал: «Если вообще существует объект, применительно к которому данное определение (дух капитализма. — Д. П.) может обрести какой-либо смысл, то это может быть только исторический индивидуум...» . «Исторический индивидуум» является тем глубоким образом, который объединяет в себе некоторые черты социального менталитета. М. Вебер категорически против того, чтобы признать, к примеру, страсть к накопительству и наживе чертой только капиталистического общества, справедливо отмечая, что данная черта «ничего общего не имеет с капитализмом. Это стремление наблюдалось и наблюдается у официантов, врачей, кучеров, художников, кокоток, чиновников-взяточников, солдат, разбойников, крестоносцев, по-сетителей игорных домов и нищих — можно с полным правом сказать, что оно свойственно all sorts and conditions of men (людям всех типов и сословий. — Англ.) всех эпох и стран мира...» . Сопоставление индивидуальной ментальности с общественным менталитетом — важный аспект проблемы общего исследования ментальных феноменов.
Поиск национальной идеи для многонационального государства — занятие сложное, неблагодарное и в каком-то смысле бесперспективное. Единой, однородной российской нации как таковой не существует, а значит, не может быть точно выверенного социального «рецепта», единого для всех социальных групп и отдельных граждан. Национализм — это всегда некоторый шаг назад, а нашему Отечеству именно сегодня необходимо движение вперед, поэтому поиск не только национальной, но и социальной самоидентификации должен стать не разъединяющим, но консолидирующим, позитивным фактором развития России.
А. Шопенгауэр в свое время отмечал, что национальная гордость выступает своеобразным антиподом гордости индивидуальной. «Самый дешевый сорт гордости,— писал он,— это
национальная гордость. Она обнаруживает, что одержимый ею страдает отсутствием индивидуальных качеств, которыми он мог бы гордиться,— иначе ему незачем было бы хвататься за то, что он разделяет со столькими миллионами. Кто обладает значительным личным превосходством, тот, напротив, самым ясным образом уразумеет недостатки своей нации... Но всякий жалкий простофиля, не имеющий ничего в мире, чем бы он мог гордиться, хватается за последний ресурс гордости — за нацию, к которой он принадлежит ...и благодарно готов вкривь и вкось защищать все недостатки и глупости, которые ей свойственны» .
Однако позиция немецкого философа в вопросе о национальной гордости и национальном характере представляется весьма неоднозначной. Так, А. Шопенгауэр говорит о глупом и унизительном лицемерии английской нации и удивляется при этом, что сами англичане этого не замечают и не признают. В противоположность англичанам, по мнению мыслителя, «немцы свободны от национальной гордости и дают этим доказательство своей прославленной честности» . Таким образом, перед нами одно из толкований, которое мы можем обозначить как типичное для ориентированного определенным национальным образом индивида.
Заслуживают внимания и представления А. Шопенгауэра о национальном характере, разворачиваемые им в контексте противопоставления человека обществу и одной нации другой, основным из которых является утверждение о том, что «индивидуальность гораздо важнее национальности». «Национальному характеру,— полагает мыслитель,— так как он свидетельствует о массе, по справедливости, никогда нельзя приписать много хорошего. Напротив, человеческая ограниченность, извращенность и дрянность проявляются в каждой стране, только в другой форме, и это называется национальным характером. Получив отвращение к одному из них, мы хвалим другой, пока и с ним не случится того же. Каждая нация глу-
мится над другою, и все правы» . То есть, по А. Шопенгауэру, нация или народ есть сложение индивидуальных пороков их представителей. Это утверждение вполне справедливо с учетом позиции, занимаемой исследователем. При этом народ может рассматриваться и как некоторая сумма положительных черт людей, его составляющих.
Некоторые замечания о национальном характере и образе народа высказывал в свое время и немецкий философ Ф. Ницше. Его идеи можно сопоставить с известными национальными размышлениями Н.А. Бердяева, в которых речь также идет о ментальном осмыслении национального характера.
Для более точной формулировки полноценной и жизнеспособной концепции русского национального менталитета следует исследовать некоторые общие для различных народов психические установки и социальные ориентиры индивидуального и массового сознания и внесознательного. Здесь необходим сравнительный подход, позволяющий соотнести известные нам черты русского народа с теми или иными чертами других народов.
С этой точки зрения представляется небезынтересным для исследователей ментальных феноменов творческое наследие Ф. Ницше, честность суждений и оригинальность мыслей ко-торого можно рассматривать как наивысшие показатели качества философской работы. В связи с этим хочется привести одну напрашивающуюся, достаточно тонкую, хотя и небесспорную (она может показаться несколько неожиданной), аналогию в направленности творчества русского философа Н.А. Бердяева и немецкого мыслителя Ф. Ницше. Общее в их творчестве видится в том, что каждый из них, описывая свой народ, изучая его духовный склад, характер и социальное поведение, остается честен. Исследователь безмерно любит свой народ, а понимая его все больше, с такой же силой ненавидит его и любит еще сильнее. Спорно? Однако кто не испытывал схожих противоречивых чувств, изучая жизнь и дух своего племени?..
Проблема русского менталитета (и не только русского) имеет один важный и интересный оттенок, связанный с феноменом тоталитаризма. Выше уже упоминалось, что русский на-
род часто называют тоталитарным народом и пытаются выявить те или иные его тоталитарные признаки, хотя, по большому счету, здесь речь идет не о народе или нации и даже не об общественном устройстве, а о государственном режиме. Причем такого рода оценка русских характерна не только для иностранных исследователей и мыслителей. Известно, что Н.А. Бердяев в свое время не удержался от следующего высказывания: «...русское мышление имеет склонность к тоталитарным учениям и тоталитарным миросозерцаниям. Только такого рода учения и имели у нас успех» . По-видимому, какие-то основания для такого вывода имеются. Но здесь важно не смешивать понятий, не отождествлять между собой государство и общество, государство и народ, государство и нацию и т. д. Это замечает и немецкий философ.
Ф. Ницше однозначно негативно оценивает значение государства для отдельной личности, для здорового общества. «Государством,— пишет он,— называется самое холодное из всех холодных чудовищ. Холодно лжет оно; и эта ложь ползет из уст его; "Я, государство, есмь народ"... Где еще существует народ, не понимает он государства и ненавидит его, как дурной глаз и нарушение обычаев и прав... Государством зову я, где все вместе пьют яд, хорошие и дурные; государством, где медленное самоубийство всех — называется — "жизнь"» .
В этих высказываниях Ницше видится подтверждение нашего предположения о том, что тот или иной народ не может быть обозначен как народ «тоталитарный». Определенные социальные условия «делают» тоталитарными различные народы и нации на отдельных этапах их истории. Глубина и долгосроч- ность «тоталитаризации» зависит, полагаем, в том числе и от национального самосознания, национально-государственных и правовых установок менталитета, исторических особенностей развития (как предпосылок) и т. п. Совершенно ясно, что выражение «тоталитарный менталитет», иногда применяющееся преимущественно западными исследователями для общей характеристики русского (советского) народа, безосновательно
и абсурдно. И прежде всего потому, что, как выше уже подчеркивалось, государство не равно обществу (и не определяет его), и тем более личности.
Рассматривая менталитет как устойчивую в длительном историческом протяжении систему внутренних, глубинно-психических социокультурных установок общества, формируемую и функционирующую как под воздействием внешних условий, так и на уровне внесознательного, в качестве одной из таких установок можно выделить, как выше отмечалось, эстетическое мирочувствие народа в целом и музыкальное его мироощущение в частности. Последнее может рассматриваться не только как национальная реализация в музыке, но и как общее чувство музыкального и жизненного ритма народа, нации и человека.
Ф. Ницше совершенно справедливо замечает, что национальный ритм жизни и чувств тонко выражается в национальной музыке, как в народной (фольклоре), так и в произведениях отдельных композиторов. Например, немецкие ритм и чувства, по его мнению, ярко передаются Р. Вагнером. «Эта музыка,— замечает философ,— прельщает нас то чем-то старинным, то чем-то чуждым, терпким и сверх меры юным, в ней столько же произвольного, сколько и помпезно-традиционного, она нередко плутлива, а еще чаще дюжа и груба, — она дышит огнем и мужеством, и вместе с тем в ней чувствуется дряблая, поблекшая кожа слишком поздно созревающих плодов» . Это образное описание немецкой музыки, на взгляд Ф. Ницше, наиболее полно соответствует описанию глубинных аккордов немецкой души: «Музыка... лучше всего выражает то, что я думаю о немцах: они люди позавчерашнего и послезавтрашнего дня, — у них нет сегодняшнего дня»2. Варварское и торжественное, ученое и искусное, мощь и полнота национальной немецкой души, юность и дряхлость — все это переплетается и перекрещивается в мелодии, раскрывая или скрывая те или иные черты немецкого национального характера. Налицо определенные совпадения в характеристике одного из проявлений эстети-
ческой установки менталитета немцев с приведенными выше характеристиками русского эстетического чувства (см. гл. I).
У различных немецких и русских мыслителей более или менее сильно подчеркивается в творчестве национальная тема. Зачастую это находит выражение, вне зависимости от национальной принадлежности, в одинаковых образах и формах представления. Э.Л. Радлов пишет: «Масарик в своей книге о религиозной философии в России обратил внимание на тот характерный факт, что Гегель характеризует немцев и их отношение к религии совершенно теми же чертами, какими Хомяков рисует русских и их отношение к православию. Может быть, сущность всякого национализма по необходимости выражается в одинаковых терминах, но в применении их к различным носителям» .
Русские философы, как мыслители прошлого, так и современные исследователи, изучая русский национальный характер, отмечают его дуалистичность, противоречивость. В национальной гордости своей мы иногда восклицаем о тяжести такого груза и трудностях, связанных с вычленением некоего «чисто русского» первоэлемента. Проблема смешения в русской душе Запада и Востока, географического смешения народов, рас и языков часто обыгрывается (на наш взгляд, с определенным основанием) в различных аспектах исследований отечественными учеными. Основным заблуждением при этом является восприятие данной проблемы как уникальной в истории, как исключительно русской. Однако это далеко не так, и некоторые высказывания Ф. Ницше могут служить тому подтверждением.
Если подставить в нижеследующей цитате вместо «немецкое» — «русское», мы увидим наши собственные мысли о русском народе. Но это мысли немца о своих соотечественниках, о корнях немецкого народа и его основных отличиях от прочих иных: «Немецкая душа прежде всего многообразна, источники, давшие ей начало, различны, она больше составлена и сложена, нежели действительно построена,— это коренится в ее происхождении. Немец, который осмелился бы сказать: "ах,
две души живут в груди моей" жестоко погрешил бы против истины, вернее, остался бы на много душ позади истины. Как народ, происшедший от чудовищного смешения и скрещивания рас, быть может даже с преобладанием до-арийского элемента, как «народ середины» во всех смыслах, немцы являются по натуре более непостижимыми, более широкими, более противоречивыми, менее известными, труднее поддающимися оценке, более поражающими, даже более ужасными, нежели другие народы в своих собственных глазах... Характеристичен для немцев тот факт, что их вечно занимает вопрос: «что такое немецкое?»1. Вот вам и жестко детерминированные устойчивые социальные установки немецкого сознания!.. Оказывается, немцы по меньшей мере в той же степени хаотичны в душе своей, как и русские, чья неопределенность и непредсказуемость является (по нашему, опять же, мнению) притчей во языцех для других народов. Возможно, это и есть проявление того, что мы называем «национальной мифологией». Поэтому позволим себе не согласиться в этом вопросе с немецким философом из соображений, по-видимому, той же «национальной мифологии».
Ходы и переходы немецкой души, ментально недетерминированные установки и ориентиры являют собой благодатный объект для исследования, ибо «в ее беспорядке много прелести таинственного». Понятно, что немецкий беспорядок и русский хаос различаются коренным образом, и это различие не только и не столько категориально-понятийное. Различение можно провести на уровне явлений. Условно говоря, самый сильный беспорядок в немецком понимании, по-видимому, несравним с русским «упорядочиванием» жизни, хотя Ф. Ницше и считает, например, что «немец знает толк в окольных путях к хаосу»2. Полагаем, впрочем, что это не предмет спора и «соревнования». Важно подчеркнуть лишь, что эти пути суть пути духа, которые можно проследить в историко-психологическом протяжении, в ментальной сфере человеческого бытия, отыскать в глубинах национального сознания и внесознательного, но не только во внешнем, поведенческом проявлении.
Всякий народ сравнивает себя, в силу остатков «старой», архаической памяти, с теми или иными природными явлениями, предметами или животными. Примечательный образ такого рода приводит Ф. Ницше, и его мнение интересно здесь прежде всего тем, что дает нам пример своеобразного национального самоощущения (может быть самоотождествления), выделяя, впрочем, довольно условно, одну из ведущих черт народа. Он заявляет: «так как всякая тварь любит свое подобие, то и немец любит облака и все, что неясно, что образуется. Все сумеречное, влажное и скрытое завесой: все неведомое, несформировавшееся, пе-редвигающееся, растущее кажется ему "глубоким". ...Поэтому "развитие" является истинно немецкой находкой и вкладом в огромное царство философских формул»1. Неразрешимая загадка немецкой души, мы видим, не отрицает загадки души русской (как и наоборот), но, по всей видимости, определенные национальные стереотипы сознания не позволяют полно и ясно судить об особенностях характера другого народа, о глубинных социально-психических установках его менталитета.
Восторженно-уважительное и одновременно критически- насмешливое суждение Ф. Ницше о немецком народе, его внутреннем мире, характере и социальном поведении свидетельствует о неслепой любви к нему и надежде на достойную оценку не только историко-культурных достижений германцев, но и духовного своеобразия великого народа, что мы с уважением и делаем. Смысловое наполнение содержания понятия «менталитет» в российских науках об обществе и человеке, полагаем, может и должно опираться на опыт западных исследователей, не только современных, но и признанных классиков европейской философии.
Современные исследования русского национального характера, к сожалению, уделяют недостаточное внимание проблеме русского менталитета как духовного основания для формирования национального или социального характера народа. В данном случае под «социальным характером» можно понимать систему наиболее устойчивых на отдельном отрезке времени внешних типичных черт народа, выраженных в особом, отличном от других, общественном мироустройстве.
Что позволяет говорить о типичных чертах народа? Возможность проследить их в малоизмененном состоянии на некотором протянутом в истории временном промежутке. При этом непрослеживаемость тех или иных, казалось бы, характерных признаков в истории может стать поводом отмахнуться от них как от ложных по причине, условно говоря, «сиюминутности», что также, на наш взгляд, неверно. Известно, что «внешнее» в характере народа обусловлено внутренним содержанием и потому кажущиеся утраченными национальные черты через какое-то время могут снова заявиться в качестве характерных и определяющих в связи с изменившимися условиями окружающей среды.
Витальные (подвижные или жизненные) черты народа, таким образом, объясняются как ментальными смысложизнен- ными установками «изнутри», так и «внешним» установочным воздействием со стороны социума. Взаимопереплетение этих противонаправленных факторов предопределяется достаточно сложным явлением.
Проблема «русской идеи» в контексте исследования феномена русского менталитета предполагает наше обращение к творчеству русского философа конца XIX в. Вл. Соловьева, «ро-доначальника» периода «золотого века» русской философии, которое продолжает вызывать живейший интерес отечественных исследователей. Оценки его творчества разнообразны и часто противоречивы, однако в одном они сходятся — это наследие оригинального и яркого философа, обозначившего со всей силой глубинные проблемы российского государства, русского общества и русского сознания. Значительная их часть является актуальной в нашем обществе до настоящего времени, с учетом подвижек исторического плана.
Основной идеей философии Вл. Соловьева стала мысль о том, что философия как отвлеченное, исключительно теоретическое познание окончила свое развитие. При этом мыслитель изначально отрицал то, что Запад предложил вместо старой формы философии, то есть позитивизма, предлагая взамен универсальный синтез науки, философии и религии, синтез, осуществляемый в пространстве христианского религиозного сознания. Религия при этом выступает как высшее безусловное начало жизни. Религию вообще возможно рассматри-
вать не как отдельную, обособленную сферу социальной жизни или форму общественного сознания, а как духовность, наполняющую жизнь высшим смыслом . Религиозная тема стала духовным стержнем творчества Вл. Соловьева, ставшего в истории отечественной философской мысли своего рода «предтечей» русского культурно-религиозного ренессанса, развернувшегося во всю ширь в начале ХХ в.
Нельзя также упускать из виду при изучении творческого наследия философа его явную ориентацию на Запад. Она выражается отнюдь не в попытке некритичного копирования неких идей и мировоззрений, но в его восприятии западного мира как образца, достойного подражания, как близкого к идеальному реального мира (общества, церкви и государства). Такого рода идеализацию, мо-жет быть не всегда обозначенную вполне открыто, но присутствующую во многих работах, следует учитывать при осмыслении философских идей Вл. Соловьева. Особенно важная поднятая им тема, которая получала в самой России, по выражению самого мыслителя, «лишь нелепые разрешения». Это «вопрос о смысле существования России во всемирной истории» .
Вл. Соловьев в современных работах исследователей русской философии иногда обозначается как родоначальник «золотого века» философии в России. Это справедливая, но не абсолютно новая точка зрения. Например, в свое время В.В. Зеньковский указывал, что творчество Вл. Соловьева совпало с периодом становления системной философии в России, пришедшей на смену творческим переработкам заимствованных западных идей и течений . Н.А. Бердяев также рассматривал Вл. Соловьева как «первую ласточку» эпохи русского культурно-религиозного и философского ренессанса в России , времени возрождения русской духовности, фактически предсказанного, предвещенного этим философом.
Общепризнанной сегодня является точка зрения, что время «золотого века» русской философии сопровождалось бурным
ростом, всплеском национального самосознания русского народа. Некоторые исследователи склонны объяснять его только влиянием официальной государственной идеологии или иных факторов, также принятых в определенном функциональном ограничении . Однако известно, что всякий мыслитель не свободен от основных «философских влияний и общих умонастроений своего времени и общества» , а потому — сознательно или неосознанно — отражает их в своих научных ориентациях и социальной позиции, что находит документальное подтверждение в опубликованных и рукописных его произведенниях.
«Золотой век» русской философии отмечен, наряду со многим другим, работами мыслителей, посвященных русской идее как идее национальной или национально-государственной, вненациональной или вселенской. Последнее понимание дало толчок мощному и яркому «космическому» направлению в русской философии (см. главу IV). Можно снова напомнить имена и работы таких авторов, как Н.А. Бердяев (««русская идея»», «Судьба России»), И.А. Ильин («Основная задача грядущей России», «О русской идее»), Г.В. Флоровский («Вселенское предание и славянская идея», «О народах не-историчес- ких») и других, кого интересовал главный из так называемых «проклятых» вечных вопросов — о смысле жизни, применительно к русскому национально-государственному организму, русскому народу и отдельному человеку.
Вл. Соловьев также обозначил эту проблему среди наиболее значительных тем. Однако он рассматривал ее в ракурсе, отличном от взглядов многих его последователей, которые большей частью не смогли (или не захотели) развивать его идей о всеединстве человечества. Можно, впрочем, назвать такого его в каком-то смысле последователя, как Н.Ф. Федоров, одна из наиболее оригинальных и заметных идей которого, связанная со вселенским воскрешением (в физическом, а не только в духовном смысле) мертвых, является слишком ругающей и отталкивающей в общечеловеческом плане и в корне противоречащей соловьевской «философии всеединства». Здесь последо-
ватель как бы занял позицию на противоположном полюсе научного направления от учителя. Хотя, надо признать, что из всех представителей «золотого века» русской философии Н.Ф. Федоров был в идейном, разрешительном смысле наиболее близок к нему.
Вл. Соловьева довольно часто, и, повторим, не без оснований, обвиняют в прозападности, антиправославности и «не- русскости», объясняя это тем, что философ никогда не понимал и потому не мог принять идей Святой Руси, сводя их к какой-то абстрактной религиозности и мистицизму, рабскому самоотречению и покорности. «Главная причина такой глухоты,— замечает О.А. Платонов,— тенденциозная католическая, западная заданность, обесценивавшая его глубоко оригинальный ум» . Такого рода оценки можно считать в определенной мере справедливыми, хотя и излишне категоричными. Однако следует помнить, что лишь прозападничеством позиция Вл. Соловьева отнюдь не исчерпывается. Она характеризуется в большей степени тем, что пытается нивелировать, а то и вовсе свести в нечто единое и космическое все нации, народы, расы и языки Земли.
Весьма интересны мысли Вл. Соловьева о национализме, которому он дает (в отличие от И.А. Ильина) однозначно негативную, жесткую оценку, полагая невозможным не то что возвышение, но даже и обозначение в качестве выделения тех или иных наций или народов. Философ рассматривал национализм как одно из главных препятствий в осуществлении русской национальной идеи, считая, что он представляет для народа то же, что эгоизм для индивида: «дурной принцип, стремящийся изолировать отдельное существо превращением различия в разделение, а разделение в антагонизм» . Думается, здесь налицо определенное заблуждение мыслителя (или намеренное обострение момента), ибо самосознание народа невозможно без поиска неких «опорных точек» самоидентификации. Важно лишь, чтобы они, эти точки опоры, были духовного, историко-культурного, а не политико-экономического плана. Самосознание индивида, если провести аналогию, возможно обнаружить только
лишь в случае выделения личного «Я» из общего «Мы», при этом необходимо также четкое понимание личностью этого выделения как закономерного итога целенаправленных действий, а не лишь результата случайного стечения обстоятельств.
Сегодня русская национальная идея вновь активно дис-кутируется в научных, культурных и иных кругах, при этом особо выделяется ее консолидирующее и упорядочивающее начало. Однако сущность ее видится нам более глубокой, что отмечал еще Вл. Соловьев, подчеркивая, что основной воп-рос русской идеи есть «вопрос о смысле существования России во всемирной истории» . Здесь он вновь опирается на от-стаиваемую им концепцию всеединства, рассматривая всеединство не в частных случаях, но в мировом, вселенском масш-табе. Попытка осветить основную мысль, которую таит в себе русский народ (и русское государство), раскрыть своего рода «идеальный принцип» русского существования, одушевляющий нашу природу, найти изначальное русское Слово (в мировом смысле), детерминировать смысложизненные установки и желания русского народа приводит Вл. Соловьева к «вечным истинам религии».
Религиозный подход мыслителя просматривается в его определении идеи нации, о которой «Бог думает в вечности»: «Органическая функция, которая возложена на ту или другую нацию в этой вселенской жизни, — вот ее истинная национальная идея, предвечно установленная в плане Бога» . При этом нация, признает автор, не является единой в абсолютном смысле. Это позволяет нам, как бы повернув «вектор мысли», утверждать, что внутринациональная разобщенность может быть протянута гораздо дальше — до уровня межличностных отношений и даже в глубины индивидуального — человеческой психики. Вл. Соловьев выбирает другое направление — соединение, сизигию («сочетание») людей, групп, наций, государств и всего человечества. Религиозное осмысление Вл. Соловьевым русской идеи показывает нам новый интересный и важный аспект христианской идеи, которая получает особое звучание в сопряжении с его философией всеединства.
Важнейшим моментом в представлениях Вл. Соловьева о русской идее (в рамках его концепции «всеединства») является следующий, практически не рассматривающийся в соответствующей литературе: единение России с «остальным миром» выступает у мыслителя в линии «Россия для Человечества», но нигде нет обратнонаправленного вектора «Человечество для России». Это подчеркивает «западничество» Вл. Соловьева. Однако, признаем, проблема «Человечество для России» выглядит в нашем, русском понимании абсурдной, гротескной в нереальности такой ее постановки. Такой проблемы никогда не стояло и стоять не может, ибо консолидации в рамках общей идеи (национальной, социальной и т. п.) могут быть подвержены относительно малые социальные группы (в том числе нации и народы), но единение мира в целом с различными, исторически сложившимися социальными представлениями, ценностями, навыками и привычками общественного и индивидуального сознания и т. п., представ-ляется маловероятным.
Здесь рациональное видение проблемы сталкивается (а должно бы, по Соловьеву, сочетаться) с иррациональным ее осмыслением, то есть опять-таки связывает социально-исторические «задачи» русского народа с религиозно-мистическими установками его общественного сознания и бессознательного.
При этом космическая (объединяющая) идея русского народа предстает не только в религиозном протяжении, но и в протяжении морально-этическом. Вл. Соловьев пишет: «...если человечество и действительно представляет некоторый большой организм, то не следует забывать, однако, что... члены и элементы, из которых он состоит, — нации и индивиды — суть существа моральные. А коренное условие морального существа лежит в том, что особая функция, которую оно призвано выполнять во вселенской жизни, идея, которою определяется его существование в мысли Бога, никогда не выступает в качестве материальной необходимости, но только в форме морального обязательства»1. Взаимосвязь морального и религиозного определяет в понимании Вл. Соловьева суть всякой национальной идеи и особенно идеи русской, что вполне справедливо. «Осо-
бенность» эта, уточним, не есть подчеркивание русской исключительности, хотя это и не является отвлеченным, беспредметным обозначением.
Попытки обосновать религиозную исключительность того или иного народа имели место в истории не однажды. В.С. Соловьев приводит аргументы в пользу несостоятельности такого рода устремлений на примере наиболее ярком, известном и вполне трагическом. Русский мессианизм (его подчеркивал и пытался разобрать на историко-психологическом материале Н.А. Бердяев в качестве характерной черты русского национального сознания) весьма тесно переплетается (а скорее всего, и ведет от него свое идейное происхождение) с мессианизмом еврейского народа. Осмысление мессианской идеи евреев позволяет философу утверждать в итоге, что «не может уже считаться дозволенным теперь говорить, что общественное мнение нации всегда право и что народ никогда не может заблуждаться в своем истинном призвании или отвергать его» , приведя в подтверждение его «чрезвычайно простое» доказательство. Остановимся на нем несколько подробнее.
Разбирая содержание христианских религиозных книг, начинающихся с книги Бытия и заканчивающихся Апокалипсисом Иоанна Богослова, Вл. Соловьев указывает на логическую цельность и последовательность представленного в них движения. «Перед нами, — пишет философ, — произведение законченное и гармоничное: создание небес и земли и падение человечества в лице первого Адама — в начале, восстановление человечества в лице второго Адама, или Христа, — в цен-тре, и в конце апокалиптический апофеоз, создание неба нового и земли новой... откровение преображенного и прослав-ленного мира, Нового Иерусалима...» Такого рода цельности, последовательности и гармонии событий не прослеживается, полагает мыслитель, в Библии евреев.
Последняя книга в этом ряду («Дибрэ-га-ямим», книга Паралимемнон) озвучивает призыв язычника, персидского царя Кира, построить по велению Бога второй Храм в иудейском
Иерусалиме. Между итогом Библии христиан («Аз есмь Альфа и Омега, начало и конец...») — построением Небесного Храма и итогом Библии иудеев — материальным построением церковного здания (бедным по сравнению с великолепием первого) контраст, действительно, поразительный. Не субъективность христианского миропонимания, но сама историческая, социальная логика (если таковая вообще-то применима при осмыслении идей и событий религиозно-мистического плана) показывает, что мессианская идея иудеев значительно потеряла, отказавшись от признания Христа Мессией — две тысячи лет оказались практически потерянными в духовном смысле для еврейского народа; не от этого ли укрепилось мировое зло и протянулась целая цепь горестных и трагических событий в истории человечества?.. Вл. Соловьев итожит свои размышления следующими словами: «...вне христианства историческое дело Израиля потерпело крушение... следовательно, народ может при случае не понять своего призвания (курсив наш. — Д. П.)»1. Это небесспорное, но весьма интересное рассуждение важно для нас еще и тем, что величественное начало и жалкий конец еврейской истории подводит мыслителя, по известным причинам, к рассуждению о судьбах России.
Справедливости ради следует отметить, что ««русская идея»» в представлениях Вл. Соловьева переплетается с его собственным устойчивым прозападным миропониманием. Иначе и нельзя объяснить то, что причины неудачного осуществления русского мессианизма философ видит исключительно в отходе государства российского от подражания западному устройству в сферах духовной и социальной. Не случайно опять же единственными светлыми моментами отечественной истории Вл. Соловьев признает призвание варягов, а также периоды правления князя Владимира Святого и Петра Великого. По меньшей мере два из этих трех моментов вызывают настоящий восторг у всякого прозападно настроенного мыслителя. О приглашении скандинавских князей (оценивая это событие) Вл. Соловьев говорит весьма ясно, называя данный исторический факт «благородным и мудрым актом национального самоотречения» (курсив наш. — Д. П.), когда наши предки, по словам филосо-
фа, «видя недостаточность туземных элементов для организации общественного порядка» , позвали княжить своих извечных врагов-соседей.
Мы не будем здесь приводить аргументы в поддержку или в противовес тем или иным толкованиям рассматриваемого события, случившегося в нашей истории, в этом нет особой необходимости. Патернализм известен как существенная черта русского народа, находящая свое выражение в различных сферах национальной культуры: государственном устройстве, характере семейных отношений и др. Но хотелось бы обратить внимание на подчеркнуто уничижительное и даже пренебрежительное обозначение автором духовных и социальных возможностей русской нации. Условно говоря, вся суть русской идеи заключается для Вл. Соловьева в «национальном самоотречении», то есть в исторической «работе» на благо иных социальных общностей либо некоего абстрактного «целого» или «всеобщего». «Философия всеединства» Вл. Соловьева в теоретических построениях выглядит весьма привлекательной даже сегодня, однако предлагаемые автором направления его фактического осуществления выглядят, по меньшей мере, не вполне убедительными. Особенно это касается национального аспекта проблемы.
В действительности, может ли быть русская национальная идея вненациональной. Парадоксальный вопрос, получающий, тем не менее, утвердительный ответ в творчестве Вл. Соловьева. Объяснение этого следует искать, думается, в самом отношении мыслителя к русскому народу вообще. В частности, он замечает, что после Святого Владимира «русский народ опустился до грубого варварства, подчеркнутого глупой и невежественной национальной гордостью...» . Предельно откровенно: может ли быть иным, кроме указанного выше, смысл существования для народа, национальная гордость которого может быть только «глупой и невежественной»?..
Подобного рода «претензии» к мыслителю предъявляются достаточно часто, и они, на наш взгляд, вполне справедливы. Но В.С. Соловьев, надо подчеркнуть, пытается выстраивать не
картину какого-то идеального государства и общества, то есть не социально-политическую утопию, но образ гармоничного мира. И этот образ есть духовное (или, точнее, одухотворенное) построение, в значительной степени более религиозно-мисти-ческого плана, нежели социального. И не вина, но беда Вл. Соловьева в том, что попытки его социального планирования (в том числе национального осмысления) оказываются по-настоящему неудачными, антинациональными, во всяком случае про- тиворусскими. Думается, приложение указанных идей к другим национальным сообществам покажет также их национально-социальную несовместимость. Причина этого кроется в несовместимости масштабов привычного, бытового миропонимания, приверженцами которого выступают все национальные патриоты, и космического характера осмысления проблем человеческого существования, предлагаемого Вл. Соловьевым.
Русский народ, в значительной степени случайно, стал, в рамках философии космического всеединства, пионером этой идеи. Этому, конечно, были определенные предпосылки, связанные с особенностями национального русского самосознания и прежде всего с представлением русских о себе как о «народе-богоносце», с восприятием Москвы (в широком смысле) как Третьего Рима. Впрочем, даже сам Вл. Соловьев, которого, как известно, нельзя «обвинить» в беспристрастности оценок русских и России, не отрицает возможности постижения необыденного смысла нашего существования (его мнение, естественно, отлично от славянофильской трактовки этой идеи). «Фальсифицированный продукт, — пишет он, — называемый общественным мнением, еще не задушил у нас национальной совести, которая сумеет найти... достоверное выражение для истинной русской идеи»1. Чтобы подойти к определению национальной идеи, целесообразно перечислить те встречающиеся точки зрения на понятие национальной идеи, с которыми можно не соглашаться, но которые следует принимать во внимание.
Национальная идея увязывается с определенной национальностью, понимается как некие идеи, взгляды, выражающие интересы представителей той или иной национальности. Исходя
из такой интерпретации, одни ее сторонники выступают за поиск русской (татарской, башкирской и т. д.) идеи, противопоставляя ее другим национальным идеям в России и подчеркивая, прежде всего, ее отличия от этих других национальных идей. Другие сторонники этой же самой точки зрения считают вредными сами поиски такой идеи, опасаясь, что они могут привести к усилению национальных противоречий в России.
Понятие национальной идеи можно связывать не с национальностью, а с нацией, решающим признаком которой является общность экономической жизни в рамках определенного государства. Такое понимание национальной идеи исходит из понятия нации как социальной и «самосознаваемой» (а не природно-биологической, кровно-родственной или даже языковой) общности и соответствует общемировой практике употребления термина «нация» (например, Организация Объединенных Наций). Впрочем, именно такое понимание термина не вполне приемлемо для отечественного социально-гуманитарного знания, поскольку у нас имеется своя традиция смыслового понятийно-категориального наполнения.
Нельзя согласиться с таким представлением о национальной идее, в соответствии с которым на первый план выдвигается какое-то одно положение, одна фраза, лозунг или какая-то конкретная формула («Москва — Третий Рим», «Православие — самодержавие — народность» и т. п.). Этого, полагаем, недостаточно для системного социально-философского осмысления данной проблемы в историческом ее аспекте. Следуя традиционному философскому представлению о народной, национальной идее как выражении исторической миссии того или иного народа, нации (начало этой традиции положено Г. Гегелем), целесообразно, по нашему мнению, понимать под национальной идеей определенный комплекс взглядов, положений, выражающих определенные представления о месте и роли данной нации, народа, этноса или суперэтноса в истории, о его исторической миссии и задачах. Комплекс взглядов, составляющих национальную идею, может быть поэтому выражен в разных по форме логической последовательности и взаимосвязи положениях. Разные его составляющие могут иметь разную степень распространенности среди тех или иных социальных групп, составляющих данную нацию, этнос, суперэтнос.
Таким образом, национальная идея — это не некая единая, жестко детерминированная теоретическая, вербальная конструкция, а определенного рода «мозаика» взглядов, представлений, теоретических положений, лозунгов, формул, имеющих разную степень распространенности в различных социальных слоях данного народа. Эта «мозаика», конечно, имеет некую общую основу, сущность. Характеризуется определенной степенью духовного и ментального единства. Ясно, что в таком понимании национальная идея может быть представлена в виде краткой формулы, лозунга только в первом приближении, без претензий на абсолютизацию.
Нельзя, полагаем, согласиться и с такими точками зрения на национальную идею, которые ее чрезмерно субъективируют. Иногда в литературе можно встретиться с пониманием национальной идеи как некоей удачной формулировки, которую следует только найти — и нация в едином порыве ее признает и начнет реализовывать на практике. При этом дело сводится именно к субъективной способности тех или иных общественных лидеров сформулировать национальную идею без попыток понять как ее глубинно-психические, ментальные особенности, так и объективные основания.
Следует заметить, что имеется существенная связь между национальной идеей любого народа (в том числе русского) и его менталитетом. И национальная идея и менталитет народа должны удовлетворять одним и тем же требованиям сохранения нации, соответствовать относительно постоянным географическим и геополитическим условиям ее исторического существования и развития и «резонировать» с технологическими требованиями современности. Национальная идея объективно сопрягаема с национальным менталитетом, соответствует ему. Различие же между ними заключается только в том, что национальная идея представляет собой рационально-понятийную конструкцию, в то время как менталитет является «системой стереотипов», системой относительно ус-тойчивых в историческом протяжении внутренних, глубин- но-психических социокультурных (не всегда осознаваемых субъектом) установок восприятия, оценки, мышления и поведения, выражающих определенную систему иерархически соподчиненных ценностей.
С учетом вышеизложенного можно дать определение понятию «национальная идея» как совокупности взглядов на свою нацию, свой народ (этнос, суперэтнос), его место и роль в историческом процессе, задачи, которые ему необходимо решать, — взглядов, отвечающих объективным требованиям сохранения данного народа и развития общественного производства на определенном историческом этапе, обоснованном относительно постоянными географическими и геополитическими факторами — условиями существования и развития данной нации.
Соответствие содержания национальной идеи объективным историческим требованиям должно и может выражаться ни в чем ином, как в том, что внедрение национальной идеи в сознание представителей данной нации способствует сохране-нию и выживанию нации. Поэтому можно дать иное определение национальной идеи — как системы взглядов, способствующих при их массовом распространении среди представителей нации, в массовом сознании и внесознательной сфере такой социальной деятельности, которая обеспечивает сохранение, выживание данной нации и развитие ее общественного производства на уровне других, «передовых» наций.
Можно предложить еще один вариант определения национальной идеи как совокупности социально-индивидуальных представлений, соответствующих системе ментальных установок общества. Определенное совпадение, общность национальной идеи и национального менталитета таковы, что национальная идея, на наш взгляд, должна включать в качестве своего ядра основные сущностные характеристики основных черт национального менталитета. Возможны, безусловно, иные толкования рассматриваемого феномена и понятия, с учетом указанных нами содержательных элементов.
Выше уже отмечалось, что географические и геополитические условия развития российского суперэтноса, русского этноса, русской цивилизации и государства российского приводят сегодня к таким объективным требованиям к жизнеустройству, менталитету народа, которые в общем и целом совпадают с требованиями, предъявляемыми современным этапом развития общественного производства. Можно в этом контексте рассматривать менталитет как своего рода набор ключевых понятий, которые должны входить в общероссийскую нацио-
нальную идею. К ним можно отнести следующие: духовность; государственность (сильное и независимое российское государство); патриотизм, народность (учет интересов народа как совокупности прошлых, нынешнего и будущих поколений); социальная справедливость (адекватная оценка обществом труда и деятельности отдельных социальных групп и личностей с точки зрения их служения народу и выражающему его интересы государству); соборность (коллективизм и свободное развитие личности); «всечеловечность» (отрицание национальной исключительности при национальной самодетерминированности).
В контексте осмысления проблемы русской национальной идеи представляется важным обозначить один момент в философии Вл. Соловьева, связанный с религиозным основанием русской идеи, с религиозной установкой (сознания и сферы внесознательного) русского менталитета. Выше уже подчеркивалось, что существо русского народа наиболее ярко раскрывается в осмыслении его религиозности. Религиозно-мистическая картина мира, свойственная как для русского общественного сознания (народного сознания), так и сознания индивидуального, видоизменяясь в историческом протяжении, не ут-рачивает своей сути: иррациональная, идеалистическая составляющая в итоге превалирует над сиюминутными (пусть и злободневными) материальными требованиями. После Вл. Соловьева эта тема наиболее ярко, на наш взгляд, обозначена у В.В. Зеньковского, который рассматривал различные уровни и моменты русской религиозности, обозначая такие, напри-мер, феномены и понятия, как «богословское сознание» и «церковное сознание в своих глубинах», «религиозно-эстетическое умозрение», «христианское мировоззрение», «церковный уклад жизни», «религиозная стихия», «православно-церковные установки» и даже «верующее мышление» и др.1 Категориально-понятийный анализ творчества этого мыслителя заслуживает, полагаем, отдельного рассмотрения.
Вл. Соловьев отмечает религиозность как русскую национальную черту, утверждая, что «истинная «русская идея»» весомо и твердо закреплена, засвидетельствована религиозным
характером русского народа. С этим нельзя не согласиться, с учетом необходимой оговорки: характер народа выступает олицетворением не только поведенческого компонента российского социума, но выражением его глубинно-психологических оснований в историческом протяжении. Не вдаваясь особо в глубину русского религиозного сознания, не рассматривая его особенностей и отличий от религиозного миропонимания западного образца, Вл. Соловьев констатирует, что «русский народ — народ христианский», и предъявляет к нему единственное требование — задать себе вопрос, что Россия должна сделать не для себя, а для всего христианского мира и для вселенского единства человеческого рода.
Таким образом, вне зависимости от того, затрагивается ли мыслителем национальный аспект русской идеи или религиозный, Россия, в любом случае, лишается автором права на повседневное существование ради осуществления вселенской миссии. Увы, оставляя место в будущем своем мире для христианских народов, Вл. Соловьев фактически не дает права России быть не просто христианским, но еще и, как она сама того желает, православным государством. Особенно остро он выступает против официального церковного учреждения, против социального института церкви как одной из составляющих российского государства.
Призвав в «союзники» работы известного славянофила И.С. Аксакова, Вл. Соловьев цитирует его негативные характе-ристики русской православной церкви об «убытии души» и «подмене идеала» (с внутренней правды на внешнюю, формальную), об «обмане и насилии» взамен внутреннего единства и целостности. Приводится и высказывание русского историка Погодина о том, что в случае допущения в России религиозной свободы «половина православных крестьян отпадет в раскол... а половина высшего общества перейдет в католичество»1. Эта проблема достаточно часто поднимается и работах современных исследователей; при этом оценивается она также в зависимости от авторской, субъективной позиции. Так, О.А. Платонов объясняет данный феномен русского религиозного «двоемыслия» (если не «тро- емыслия» или более того) двойственностью русской культуры,
а точнее — наличием культуры народной и культуры «благородной», интеллигентской.
Характеризуя же Вл. Соловьева и его творчество, О.А. Платонов замечает, что «этот философ... никогда не понимал идей Святой Руси, сводя их к какой-то абстрактной религиозности и мистицизму, рабскому самоотречению и покорности. Главная причина такой глухоты — тенденциозная католическая, западная заданность, обесценивавшая его глубоко оригинальный ум. ...Отсутствие национального сознания толкало Вл. Соловьева на утопический проект соединения православия и католичества в "свободную теократию", в рамках которой русский народ... должен пойти на самоотречение и признать папу вселенской церкви. Собрать из всех религий все лучшее, отка-заться от всего "плохого" в православии весьма характерно для отношения интеллигенции к религии»1. Стоит заметить, что мнению «новых славянофилов» можно противопоставить и мнения «новых западников», которые, вне всякого сомнения, отыщутся и в современном российском обществе. Извечная русская дилемма не разрешена до сей поры и неизвестно, будет ли разрешима она когда-либо вообще. А если будет, то не исчезнет ли при этом Россия как исторический, культурный и социальный феномен?..
Оценка творчества Вл. Соловьева, интересного и глубокого русского философа, думается, лежит где-то посередине между славянофильским негодованием и западническим восторгом. Сегодня, в период возвращения и восстановления утраченного духовного наследия России, важно вспомнить не только имена, но и основные идеи русской философии «золотого века», периода религиозно-культурного ренессанса начала ХХ в., идеи, которые не перестали быть актуальными и в настоящее время, как остаются неизбывными и величественными основные нравственные, духовные ценности русского народа и всего человечества. Это восстановление необходимо еще и для того, чтобы не упустить века ХХІ, в котором, кто знает, может быть настанет время нового религиозно-культурного ренессанса в нашем Отечестве.
Конечно, многие философы конца XIX — начала XX в. ос-танавливались в своих работах на проблеме национальной идеи
России, а точнее — русской идеи. Однако ни произведения Н.А. Бердяева или И.А. Ильина, ни осмысления отдельных черт и внутренних установок русского менталитета Н.О. Лосским, П.А. Флоренским, Е.Н. Трубецким и другими не могут быть заявлены как открытия при всей их, признаем, оригинальности и глубине. Многие из исследователей восприняли направления, ранее обозначенные или «систематизированные» Вл. Соловьевым. Философия всеединства, заявленная и развернутая им, стала, на наш взгляд, основой творчества большинства русских мыслителей конца XIX — начала XX в.
Одним из идейных направлений русской общественно- политической мысли начала ХХ в. стал поиск для русского народа национального смысла существования. Уже сам Вл. Соловьев подметил религиозный характер русского самосознания, что в дальнейшем развивают в своих работах его последователи. Однако тема русской религиозности, например, у В.В. Зень- ковского сводится к изначально религиозному характеру освоения мира русскими . Это утверждение не следует, полагаем, абсолютизировать, хотя оно вовсе не является таким уж несправедливым. У Вл. Соловьева религиозность точно льется из него самого, освящая исследования, результаты которых, таким образом, являются не данными (независимыми), но за-данными, то есть субъективными и даже в определенном смысле изначально детерминированными.
«Русская идея», и эту мысль мы часто встречаем у Н.А. Бердяева, несет на себе религиозно-мессианскую окраску , и эта «деталь» не является случайной или излишней. Мессианизм национальной идеи показывает то, что она не языческая, не внешняя, не целеполагающая, не сиюминутная... Мы можем уверенно сказать, что «русская идея» являет собой своего рода социальный, но не узконациональный идеал, возведенный в абсолют. Социально-политический аспект, справедливо замечает Вл. Соловьев, не исчерпывает собой сущности русской идеи. Описание общественных процессов в России не раскрывает внутренних, глубинных черт русского народа и, тем более, не может их объяснить.
Религиозный смысл русской идеи, по мнению Вл. Соловьева, категорически несовместим с идеей абсолютного государства, даже национального и христианского (тем более христианского!). Религиозный, православный смысл русской идеи заключается в объединении религиозного и светского в единое целое: «Русская идея, исторический долг России требует от нас признания нашей неразрывной связи с вселенским семейством Христа и обращения всех наших национальных дарований, всей мощи нашей империи на окончательное осуществление социальной троицы, где каждое из трех главных органических единств, церковь, государство и общество, безусловно свободно и державно, не в отъединении от двух других, ...но в утверждении безусловной внутренней связи с ними. Восстановить на земле этот верный образ божественной Троицы — вот в чем русская идея»1. Религиозное осмысление Вл. Соловьевым русской идеи, основанное на наиболее чистых, глубинных установках русского менталитета, демонстрирует новый, интересный и важный аспект христианской идеи, которая получает особое звучание в сопряжении с философией всеединства.
Современные действия человека, с целью сохранения природной и социальной среды, исторического окружения людей, своего рода «экология человека», могут сегодня рассматриваться в этом ракурсе не только как «социальная экология», но и как «экология личности», как очищение и сохранение индивидного сознания от всего наносного, постороннего, ненужного. Ментальные механизмы своеобразной защиты личности от внешних воздействий играют, на наш взгляд, значительную роль в сохранении индивидом внутренней самобытности, «самости» со всеми ее особенными чертами, способствующими более полной национальной или социальной идентификации.
В теоретическом плане задача российских исследователей сегодня состоит в том, чтобы не останавливаться на достигнутых результатах, не закрепляться на воспринятых из западных социальных наук значениях понятий и характеристиках феноменов, но открывать собственные их составляющие и специфику, искать новые подходы и поднимать другие, еще не изу-
ченные аспекты, точки сопряжения и различия рассматриваемых нами ментальных феноменов.
Процесс сохранения духовной сферы культуры, своего рода артефактов человеческого сознания, не должен отделяться от процесса спасения для будущих поколений материальных достижений культуры. Известно, что материальное наполнение окружающей среды зачастую несет в себе духовное содержание, отражающее достижения (как, впрочем, и недостатки) человеческой цивилизации. Эта двуединая цель сохранения духовного потенциала современного общества должна, на наш взгляд, лежать в основании российской политики по защите достижений русской национальной истории и культуры.
Сегодня существует опасность при чисто историческом подходе в изучении менталитета народа, нации, эпохи впасть в некоторое заблуждение, которое было подмечено в свое время французским исследователем ментальностей Л. Февром. Он ставил своей научной целью борьбу против тенденций проецирования на экран прошлого современных наших чувств, идей и предрассудков и требовал изучения объективных условий для возникновения тех или иных умонастроений отдаленной эпохи . Эту трудность ментальных исследований — невольное транспонирование современного сознания в головы людей прошлого подчеркивает и А.Я. Гуревич: «Каков был способ их мировосприятия, какие силы формировали их отношение к действительности, возможно ли было для них столь же четкое разграничение между естественным и сверхъестественным, между возможным и невозможным... Мировоззрение людей формируется их образом жизни» . Последнее замечание представляется важным в контексте социальной детерминации русской национальной идеи.
Национальная идея рассматривается как феномен, производный от национального сознания и внесознательной сферы того или иного народа. Национальное сознание было бы справедливым, наверное, рассматривать как одну из разновид-ностей этнического сознания. Необходимо уточнить, что на-
циональное сознание характерно для этносов, интегрированных в нацию, и только для них. Мы живем сегодня в эпоху национально структурированных общностей и, следовательно, сами являемся носителями этого сознания.
Термин «национальное сознание» справедливо представ-ляется некоторыми исследователями как не вполне удовлетворительный, поскольку имеет достаточно узкий смысл. В кон-цепции общественного сознания существуют критерии выделения различных его структурных элементов, в том числе по субъекту и объекту отражения. Если основанием выступает объект, то термин «национальное сознание» употребляется верно, аналогично терминам «нравственное сознание», то есть сознание, отражающее моральную жизнь общества, «экологическое сознание», то есть сознание, отражающее отношение человека к природе и т. п. Социальный субъект в этом случае жестко не определяется, им может быть как индивид, так и группа, класс, нация, общество в целом. Следовательно, когда мы хотим сказать, что данный субъект сформировал определенные представления о национальном в жизни общества (история, традиции, язык, культура), то можем предполагать, что он обладает национальным сознанием, которое, разумеется, не исчерпывает всего содержания сознания.
Если же критерием выступает субъект, и этим субъектом является нация, то термином «национальное сознание» мы пользоваться уже не можем, и здесь правомерно понятие «сознание нации». Этим термином обозначается вся система общественного сознания данной нации. Можно сказать, что сознание нации имеет два уровня — обыденное и теоретическое (чего нельзя сказать о национальном сознании), определенные формы (политическое, правовое, нравственное, эстетическое, философско-религиозное), различные состояния.
Национальная специфика выражается не во всех структурных элементах и неодинаково. Так, например, трудно определить национальную специфику идеологии, тогда как в общественной психологии она бывает выражена достаточно четко (обычаи, традиции и т. п.), хотя и здесь разные формы сознания по-разному аккумулируют национально-особенное. Маловероятно существование национальных философских или религиозных систем (они часто бывают региональными), в то
время как на обыденном уровне эстетического сознания национальные элементы нетрудно выделить. Особую сложность представляет феномен политического сознания, где представления о национальной государственности подчинены социальным интересам и зависят в значительной степени от конкретно-ис-торической ситуации.
Субъектом национального сознания, повторим, может выступать любой социальный субъект — от личности до общества в целом. Но открытым остается вопрос о том, в какой мере национальное сознание может быть присуще каждому из них. Л.Н. Гумилев справедливо заметил, что «этническая характеристика лучше воспринимается и улавливается в больших массах, нежели в единичных случаях» . Не означает ли это, что этническая форма национального сознания в большей степени присуща группе, нежели индивиду? Или что национальная специфика представлена не на всех уровнях индивидуального сознания? Очевидно, однозначно ответить на этот вопрос нельзя.
Можно признать, что в любых национальных процессах участвуют индивиды, для которых сохранение этноса является условием собственного выживания. И в этом смысле этнические процессы всегда выступают как личные. Особенно явственно это проступает в национальном пространстве, поскольку личное стремление к сохранению нации-государства отражает и профессиональные, и престижные, и семейные установки человека. Здесь может быть «размыта» граница между национальным и гражданским сознанием, более того, в большинстве случаев имеет место «наложение» одного на другое.
Человек, поскольку он является членом разных социальных групп, и в его сознании в разной степени отражаются их требования и нормы, осознает свою этническую принадлежность зачастую через призму других социальных факторов. В групповом сознании этническая определенность проявляется более четко. И.С. Кон, анализируя национальный характер, справедливо замечает, что существование национальной культуры еще не определяет обязательного наличия национально-специфи-
ческих черт у отдельной личности. Он утверждает, что национально-специфической является лишь вся совокупность определенных психических черт, но ни одна из этих черт, взятая в отдельности, не является уникальной, она может встречаться и у других народов . Системный метод в анализе национального характера и национальной психологии, предложенный спе-циалистами в области социальной психологии, полностью оправдывает себя и при анализе национального сознания. Национальное сознание является таковым лишь постольку, поскольку отражает весь комплекс национальных черт в жизни общества как систему, во взаимосвязи и развитии, оно фиксирует законы и тенденции в развитии наций.
Очевидно, что личность не в состоянии отразить все многообразие национального даже в жизни современного ей общества, не говоря уже об историческом опыте поколений. Но личность способна зафиксировать основные закономерности и тенденции развития наций вообще и своей конкретной нации, в частности. С другой стороны, она является носителем специфических национально-психологических черт, сложившихся под влиянием традиций, обычаев данной нации. Нельзя также забывать о том, что существует идентификация индивида с собственной нацией, ко-торая отдает предпочтение в осознании именно ее конкретных признаков по сравнению с восприятием отличительных особенностей других наций. На мировоззренческом уровне на основе такой идентификации у личности могут формироваться (и формируются) оценочные суждения, фиксирующие личное предпочтение собственной нации как ее объективные преимущества перед другими. Мы вправе говорить об элементах национального сознания на всех уровнях мира личности.
Историческим субъектом национального сознания является социальная группа. В принципе, анализ поведения человека как представителя группы во всех исследованиях приносил лучшие результаты, чем собственно изучение индивида или общества . Во-первых, сознание социальной группы в состоянии охватить и зафиксировать все национальные процессы,
происходившие или происходящие в обществе. А во-вторых, в силу определенного места в системе общественного производства, каждая социальная группа вырабатывает свое отношение (внутренне непротиворечивое) ко всем общественным явлениям, в том числе и национальным. Это придает национальному сознанию активный характер, хотя направленность этой активности у разных групп разная. При этом преимущество в обладании истинными знаниями в области национальных отношений имеет та социальная группа, чьи аксиологические установки соответствуют направлению исторического развития. В связи с этим понятна наблюдаемая сегодня актуализация проблемы и активизация исследования ментальных феноменов социального и индивидуально-личностного плана.
В сложившихся условиях вполне понятна тревога здравомыслящих ученых, политиков, деятелей культуры за судьбу своего Отечества, его культуры и государственности. Не случайно сегодня усиление интереса к истории России, к идеям русских философов и общественно-политических деятелей прошлого, к тем идеям, в которых отражаются исторические судьбы России, своеобразие ее культуры и народного духа, ее место и роль в общем историческом процессе. При этом важно, чтобы результаты теоретических исследований, связанных с поиском национальной идеи, имели хотя бы малый шанс на практическое осуществление. И первым шагом в этом направлении могло бы быть официальное признание необходимости для страны не некоей безликой «новой идеологии», но «русской национальной идеи» как идеи сплочения России, возвращения духа великодержавности (здесь не имеется в виду шовинизм) и национальной гордости. Однако, как справедливо замечают К.М. Никонов и А.Н- . Вырщиков, «сама национальная идея не получила еще статуса государственной идеи. К сожалению, не все сразу и разумно делается в нашем Отечестве» . Можно только согласиться с данным утверждением.
Задачей философии сегодня является, наряду с прочим, воссоздание цельной картины представлений о мире, то есть о
жизни и деятельности общества и человека. В данной системе предполагается объединение взаимозависимых друг от друга социальных сфер. В отношении же отдельной проблемы философу доступен синтез воедино отдельных разрозненных научных сфер, направлений исследования. Соединение теоретических и практических целей работы также видится важной задачей общефилософского плана. Осмысление феномена менталитета без привязки его к конкретным, в определенной мере конъюнктурным, соображениям узконаправленных исследователей часто позволяет избегать однозначных (а потому, в значительной степени недостоверных — в силу неубедительности) оценок и выводов.
Поиск причин мощной творческой активности большого числа неординарных личностей на относительно небольшом отрезке времени в конце XIX — начале ХХ в. занимает сегодня умы многих исследователей. Думается, что не будет слишком большой натяжкой считать одной из предпосылок «золотого века» русской философии, подъема русского национального самосознания в целом, — обострение духовного противостояния в извечных темах «Запад — Восток», «Россия — Европа» и, в частности, «Россия — Германия», произошедшее в начале века. Также нет никаких сомнений, что Первая мировая война, основными противниками в которой были Россия и Германия, стала если не основной причиной национального подъема в русской мысли, то мощным катализатором ее развития.
Первую мировую войну (как и всякую другую) можно рассматривать при этом не только как военное или социально- политическое явление (основное в данном случае), но и как «духовную брань». Это не только противостояние, соперниче-ство государственных идеологий и притязаний, но и столкновение внутренних установок национальных и социальных менталитетов народов стран-участников, столкновение различных способов видения мира, образов мысли и общего строя ума, традиционных (то есть сложившихся исторически) для каждого народа и несопрягаемых с подобной же системой внутренних установок другого общества.
Подобного рода национальные различия, причины которых мы видим в ментальных особенностях, обозначали в своих работах многие русские философы. Так, например, П.А. Флоренский
разграничивает все европейские нации по образности ума. Первые — это умы «узкие и сильные», к ним он относит французов и немцев, стремящихся сократить число образов (которые каждый человек для себя создает в вещах), спаивая необходимо оставшиеся в единую, крепкую, но маловыразительную цепь дедукций. Вторые — умы «широкие и слабые», яркими носителями которых являются англичане, стремящиеся, напротив, к разнообразию ярких и взаимонезависимых моделей. П.А. Флоренский замечает: «Нам полезнее обратить взор к уму английскому, не терпящему в науке придворной чопорности и условного, задним числом наводимого единства, — к отважной мысли, показывающей себя в незаштукатуренном и неприкрашенном виде, с теми укач- ками, неувязками, противоречиями и отступлениями, которые свойственны живой, не препарированной умственной деятельности» . Сравнивая установки научного сознания, П.А. Флоренский говорит о различной оценке тех или иных исторических фак-тов, научных результатов носителями исторически разных национальных менталитетов. Конечная оценка зависит в итоге от своеобразия стиля национальной мысли . Однако подобного рода замечания относятся не только к сфере действия науки. Это верно в значительной степени и для массового национального сознания в целом. Полагаем, нет необходимости подробно останавливаться на утверждении, что понятия «стиль мысли» и «склад ума» можно в определенной мере отождествить с понятием «менталитет» (в одном из его толкований), так как немецкое «die Mentalitat» изначально имеет значение «образ мыслей, склад ума»: практически полное совпадение.
Ясно, что, условно говоря, понятие «западный человек» не представляет собой характеристику конкретной личности или всеобъемлющей общности. Это, скорее всего, условный, в значительной степени произвольный набор личностных качеств, объясняющийся социальными, политическими, природными и иными условиями. Различия в национальных характерах европейских народов, в сравнении в том числе с русским, были подмечены Н.А. Бердяевым: «...между Францией и Германией разница не меньшая и даже большая, чем между Германией и
Россией. Классические французы считают мир за Рейном, Гер-манию, Востоком, почти Азией. Цельной европейской культуры не существует...» . Тем не менее поскольку выделяются типичные различия России и Европы в целом, было бы справедливым признать тему духовного противостояния Германии и России начала ХХ в. актуальной и значительной.
Важность социальной детерминации национально-психоло-гических черт русского и немецкого народов и самое общее их разведение характеризуется интересным историческим фактом, подчеркивающим практическую целесообразность этого. Анализ причин неудач германской армии в Первой мировой войне поставил перед будущим германским генеральным штабом задачу изучения духовных черт русского народа и особенностей его национального мышления, его социального и экстремального поведения (того, что мы относим сегодня в определенной мере к понятию «менталитет»). Для этого привлекались в качестве консультантов-аналитиков бывшие граждане Российской империи и СССР. В период подготовки войны в России, как пишет Ю. Бородай: «...надо было кроме всего прочего — кроме экономической статистики, оценки военного потенциала, потенциала технического и т. д. — не ошибиться (что было очень важно) и в оценке русского менталитета, русского характера» . Это подтверждает нашу мысль о большом значении духовного противостояния воюющих сторон. Сегодня этот масштабный феномен частично раскрывается в терминах «психологическая война», «информационная война», «информационная блокада» и им подобных. Вместе же все они являются составляющими даже не идеологической войны (здесь велико значение государства), но противостояния идей, мыслей, языков, духовных привязанностей и традиций, связанных не только с поведением, но и с мышлением и сознанием — социальным и индивидуальным.
Основным движением Первой мировой войны было, по большому счету, духовное столкновение, столкновение «германского духа» с «духом русским». Познать русскую душу, разгадать загадку «русского сфинкса» и озвучить разыскиваемую
поколениями мыслителей русскую идею — задача не из легких, если она вообще достижима. На несоединимое единство русской национальной души, которое просматривается в самом первом приближении, указывал известный отечественный философ и богослов Г.В. Флоровский: «Нетрудно различить в русском быте разнородные слои — варяжский, византийский, славянский, татарский, финский, польский, московский, "санкт-питербур- гский" и прочая... Как бы сами собой перебрасываются мостики к норманским «вооруженным купцам», к византийскому цеза- ропапизму и Номоканону, к Золотой Орде и кочующим инородцам, к иезуитам и шляхте и т. д.» . По-видимому, именно этой особенности русской души и не сумели понять германские стратеги, оценивая значение национального характера народа, который они намеревались победить.
Известно, что Н.А. Бердяева считают родоначальником теории, которая, условно говоря, «переносит» в сферу межгосударственных отношений взаимоотношения гендерные, социально-половые. Сам же он пишет, что подобного рода теории — немецкое произведение, и создаются они для оправдания германского империализма и германской воли к могуществу. В основе их лежат представления о русском народе как о народе женственном и душевном, а о германском, напротив, — му-жественном и духовном. Поэтому якобы судьбой предназначено Германии овладеть Россией. С такого рода теоретическими положениями связывалась и соответствующая практика государства. Н.А. Бердяев опровергает эту «теорию», доказывая, что «в действительности русский народ всегда был способен к проявлениям большой мужественности... В нем было богатырское начало. Русские искания носят не душевный, а духовный характер» . История не раз проверяла наш народ на мужество, и в большей части он уверенно «проходил» эту «проверку».
Всякий народ должен, по мнению Н.А. Бердяева, иметь в себе и мужественные и женственные черты (как, к слову сказать, и на физическом уровне — известно, что биологические существа несут в себе отдельные признаки противоположных полов). Преобладание любого из признаков в народе приводит к соци-
ально-политическим перекосам и, скорее, является уродством, чем образцом для подражания. Но не различие в «социально-ролевых» чертах — причина противостояния России и Германии. Более важное здесь заключается в том, что «германская и русская идеи — противоположны. Германская идея есть идея господства, преобладания, могущества; русская же идея есть идея коммюно- тарности и братства людей и народов. ...Германское господство есть исторический враг России. В самой германской мысли есть элемент, нам враждебный, особенно в Гегеле, в Ницше и... в Марксе. ...Воле к могуществу и господству должна быть противопоставлена мужественная сила защиты» .
Е.Н. Трубецкой в своей работе «Война и мировая задача России» также анализирует некоторые аспекты Первой мировой, Русско-германской войн. Основная, проводимая им мысль, — это мысль возможности и реальности победы России в этой войне. Он подчеркивает духовную силу единения русского народа в его стремлении победить. «Не болезненный паралич воли, — пишет Е.Н. Трубецкой, — а... доведенная до крайнего напряжения воля победить составляет характерную черту нынешнего общественного настроения. ...В глубине души всякий убежден, что именно нам достанется победа, полная и блестящая. ...Все преисполнены верой в ее благой смысл. ...Ошибочно было бы заключать отсюда, что одной воли победить достаточно для того, чтобы одержать победу. Но с другой стороны, без этой воли и без той веры, которая горы передвигает, ни о какой победе не может быть речи. Не сила оружия, отдельно взятая, решает участь сражений, а та духовная сила, которая управляет оружием и без которой оно — мертво» . Проигранная война часто проиграна еще до первого сражения, духовная подоплека исходов боевых схваток немалозначима. Уверенность в правоте своего дела, борьба за великие идеи, а не лишь за территории, собирает народ, выдвигая из его рядов полководцев и героев, которые служат высоким образцом, примером для подражания.
Цели и задачи Первой мировой войны для России были благородными и великими. Освобождение славянских народов и народов малых европейских государств стало высокой русской миссией, в которой Россия нашла самое себя, свое лучшее национальное «я», что подняло ее над сомнительным национальным эгоизмом и превратило в служителя общемировым, всечеловеческим интересам. В защите слабых просматривается и рациональное зерно (которых, увы, часто недостает в русской душе и русском сознании): обладая огромной территорией, Россия не заинтересована в ее расширении. Важно сохранить «status quo», направляя силы на внутреннее укрепление государства.
Не дай Бог России уподобиться германскому агрессору! Не дай Бог перенять хоть толику чужой и чуждой национальной идеи, изменив своей миссии, родной по изначальной сути, близкой по духовному складу! Е.Н. Трубецкой замечательно видит это. Прогнозируя общий исход мировой битвы (война к моменту написания работы еще не закончилась, как не было еще, к слову сказать, и неудач 1916 г.), он прозорливо дает расклад европейской геополитики: «Каков бы ни был исход настоящей войны, великая германская нация, насчитывающая более семидесяти миллионов, может быть только побеждена, но не уничтожена. И в будущем Германия останется во всяком случае сильным и опасным для нас соперником; опасность эта может быть устранена только верностью тому знамени, во имя которого мы боремся; как только мы ему изменим, как только вместо того, чтобы освобождать и защищать другие народы, Россия начнет поглощать и угнетать их, народы восстанут против нее, как теперь они восстают против Германии: отказаться от своей освободительной миссии для нее — значит обречь себя на гибель духовную, а в конце концов и материальную» . Исто-рия доказывает нам правоту этого замечания русского философа. Необходимость сохранения и утверждения собственной национальной идеи, внутренне присущей русскому народу, остается насущной проблемой в настоящее время.
Можно сделать несколько предварительных выводов, в той или иной степени обоснованных выше. Во-первых, духовное,
идейное противодействие в войне является не менее значительным, чем непосредственное военно-техническое, экономическое и политическое столкновение, зачастую определяя и характер, и общий итог войны. Во-вторых, изучение национального характера, ментальных черт народа представляется дополнительной силой, серьезным козырем в возможном будущем информационном или военном противостоянии, что и было продемонстрировано германцами на начальном этапе Второй мировой войны. С русским национальным характером они в итоге просчитались. Вообще трудно узнать все о народе, который сам о себе всего не знает. Рациональный расчет немцев и необъяснимая порывистость русских не могли быть сведены немецкими аналитиками к единому знаменателю. И в-третьих, попытка подчинения русского народа чуждым традициям и нравам и жесткое внешнее вмешательство в русское мироустройство в каком-то смысле утвердили вызванный к жизни в начале ХХ в. замечательный период русской национальной мысли — «золотой век» русской философии, достижениями которого, в первую очередь попытками поиска сокровенного смысла русского бытия, мы по праву гордимся сегодня. Важно лишь не упустить эту прерванную и недавно вновь обретенную нить, ведущую нас к историческим глубинам национального сознания, чтобы не начинать поисков со слепого начала, но, опираясь на достижения предшественников, искать и бороться за извечный и по-русски недостижимый смысл бытия, решить нерешаемую загадку русского характера и вновь поднять, как святую хоругвь, знамя таинственной, и оттого пугающей и притягательной, Русской Идеи.
Наше исследование феномена менталитета в контексте русской национальной идеи позволяет высказать еще несколько соображений, связанных с взаимовлиянием ментальных и социальных феноменов. Во-первых, не только менталитет играет системообразующую роль в формировании социальной среды, но и социальные (как, впрочем, и природно-географические и др.) факторы в какой-то степени формируют эти «потаенные пласты глубинной социальной структуры» (по выражению М. Блока). А во-вторых, следует сразу отмести возможные заблуждения, заключаю-
щиеся в том, чтобы изучение артефактов человеческого сознания, внутренних установок оценки и поведения считать своего рода «универсальной отмычкой» прогнозирования социальных процессов. Но, тем не менее, важность изучения ментальных феноменов трудно переоценить, что подвигает нас к продолжению исследовательской работы в этом направлении.
<< | >>
Источник: Полежаев Д.В.. Идея менталитета в русской философии «золотого века». — Волгоград: Изд-во ВолГУ,2003. — 360 с.. 2003

Еще по теме Глава V«РУССКАЯ ИДЕЯ», ИЛИ СВЕРХЗАДАЧА СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ (Вместо заключения):

  1. Глава V«РУССКАЯ ИДЕЯ», ИЛИ СВЕРХЗАДАЧА СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ (Вместо заключения)
  2. Н. В. Гоголь
  3. Глава 2. Книга «Россия и Европа» – новое слово в историософии
  4. Глава 3. Европа и славянский мир
  5. Современное евразийское измерение межгосударственных отношений Республики Казахстан и Российской Федерации
  6. Круглый стол СВОБОДНАЯ ФИЛОСОФИЯ. СОЗИДАНИЕ ЧЕЛОВЕЧНОГО ОБЩЕСТВА
  7. КУЛЬТУРА РЕЧИ И ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК