<<
>>

Глава III. ОСОБЕННОСТИ СТИЛЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОВЕСТВОВАНИЯ У ВОЛЬТЕРА

Заключительная глава посвящена рассмотрению стилистики исторических сочинений Вольтера с точки зрения тех аспектов отношений и взаимосвязи общего и особенного, которые были выявлены в предыдущей главе.

Тем более, что понимание общего как совокупности частного, относительно исторического сочинения, посвященного истории человеческого духа, делает все текстовое пространство этого сочинения, образуемое фактами, смыслами, различного рода культурными и коммуникативными кодами, той самой совокупностью индивидуального, которое и образует общее – esprit humain. Таким образом, исследование текстов, их стилистических особенностей, оказывается напрямую связано с проблемой общего и особенного.

О стилистике Вольтера написано достаточно много. Постоянно подмечалось его изящество, остроумие, афористичность, полемичность, злободневность и легкость изложения. Все это, бесспорно, имеет место, но нас в данном случае будут интересовать совсем иные особенности его стиля. Здесь, прежде всего, следует назвать динамичность и то, что в критической литературе порой именуется как суетность или хаотичность мышления и, соответственно, изложения.

Какова же связь этих черт вольтеровской стилистики с поднятой здесь проблематикой? Что касается динамичности, то следует, прежде всего, обратить внимание на параллель между ней как чертой стиля и динамичностью механистической картины мира. Вспомним ту картину дискретных частиц, находящихся в непрерывном движении и взаимодействии друг с другом, о которой говорилось в начале работы. Вольтеровская динамика смены событий, действующих лиц, образов и т.д., тесно связана именно с разворачивающейся в сознании людей эпохи классицизма подобной картины мира. Особенно наглядна эта параллель в тех случаях, которые были определенны как первый и второй тип подачи эмпирического материала или как диахронический план. Механистически детерминированный ряд локальных событий, положенный в основу видения и изложения происшествий окружающего мира (природного или историко-социального), определяет не только способ описания, но и способ восприятия.

Выше уже отмечалось, что сам наблюдатель, прослеживая развитие этих линейных процессов, втягивается и подчиняется ритму и динамике наблюдаемого казуального ряда, будучи уже погружен в горизонтально-линейную связь событий (либо просто фактов). Оказываясь как бы прикованным к этой смене событий, восприятие подчиняется ее ритму, становясь неотделимым от нее, сливаясь с ней. Но только ли общим динамизмом, заложенным в картине мира вообще, определяется динамика вольтеровской стилистики?

Рассмотрим эту проблему подробнее. Как уже говорилось, второй тип подачи эмпирического материала реально представлен прежде всего главами из введения к «Опыту о нравах» – «Философии истории», сюда же можно отнести и заключительную главу. Если взглянуть на эти тексты внимательнее, то обнаружится, что помимо линейно связанной фактологической последовательности, они направлены не на описание событийной канвы (это уже отмечалось в качестве отличия первого и второго типов), а на описание страны, стадии развития в истории человечества, или итогов всей пройденной истории (как в заключительной главе). При этом здесь видна явная попытка реализовать стремление писать историю en generale. Действительно, несмотря на то, что Вольтер вообще старался, в соответствии со своими принципами, излагать основную канву исторического процесса (les principaux faits), в этой ситуации он просто пытается дать представление о народах и странах древности, либо экзотических регионов, как бы сжимая их исторический путь, их культуру и достижения разума в компактный образ, включающего в себя к тому же и оценки описываемого объекта. Т.е. налицо столкновение двух противоречивых тенденций. С одной стороны, включенность в линейный процесс, а с другой, стремление подняться над картиной, схватить ее в целом, ее некий имплицитный образ.

Связь этих факторов для понимания взаимосвязи генерализующего и индивидуализирующего начал и отражения их в стилистике Вольтера, а шире, во французской культурной традиции Нового времени в целом, является, на мой взгляд, весьма показательным моментом и заслуживает быть специально рассмотренной.

Для этого следует обратиться к французской традиции философского осмысления специфики национальных культурных практик, способов мышления, или, пользуясь постструктуралистской терминологией, дискурса. В данном случае речь идет о философии Анри Бергсона и его понятий duree (длительности). Такой подход к нему может показаться неожиданным, но если принять тезис о том, что философия есть выражение и рефлексия над современным ей духовным климатом (вспомним гегелевское – философия есть эпоха, схваченная мыслью), то уместно будет предположить и то, что философия есть, к тому же, осмысление и реализация национальных мыслительных традиций. В таком аспекте, обращение к Бергсону с точки зрения моего исследования будет совершенно оправданным. А введенное им понятие duree можно воспринимать не только как элемент интуитивизма, перекликающегося с философией жизни, но и как понятие, отражающее свойства, присущие национальному французскому дискурсу.

Итак, что же включает в себя концепция длительности для Бергсона? Развитая в работе «Опыт о непосредственных данных сознания», она, как это видно уже из заглавия, относилась французским философом к области психической жизни человека, к области его сознания. Длительность, таким образом, оказывается последовательностью психических состояний, но последовательностью, имеющей ряд специфических особенностей. Длительность предполагает постоянное взаимопроникновение прошлого и настоящего, различных состояний сознания, постоянное творчество новых форм, развитие, становление. Одно психологическое состояние не сменяется другим, так как оно не исчезает, когда наступает следующее, они проникают друг в друга, поэтому длительность – не множество переживаний, а одно переживание организованное особым способом. Таковы общие черты, отмечаемые в категории duree у Бергсона.

Теперь следует рассмотреть их подробнее в связи с интересующими нас проблемами. Для этого следует вернуться к той части моего исследования, где описывался второй тип подачи эмпирического материала.

Основной вывод, который был сделан, заключается в том, что, во-первых, приводимые факты выстроены в линейной последовательности, обеспечиваемой стилистически – одна тема и факты, представляющие ее, плавно вырастает из другой, поэтому невозможно без значительного смыслового изменения поставить их в иной комбинации. А во-вторых, – линейная последовательность этих фактов обеспечивается еще и включенностью наблюдателя в их ряд, подчиненность их ритму и динамике. Уже эти основные выводы, сделанные совсем по другому поводу, перекликаются с теми свойствами категории длительности, которые указывал Бергсон.

Начнем со второго из них – включенности, погруженности в динамику наблюдаемого процесса. Оперируя категориями длительности и пространства, французский философ предлагал представить себе «бесконечную прямую линию, а на ней - движущуюся материальную точку А. Если бы эта точка себя осознавала, она чувствовала бы, что она меняется, ибо движется: она воспринимала бы некоторую последовательность; но приобрела ли бы для нее эта последовательность форму линии? Несомненно, да, но при условии, что она способна как бы подняться над пробегаемой линией и одновременно воспринять несколько движущихся рядом точек: но тем самым она уже создала бы идею пространства и развернула бы испытываемые ею изменения в пространстве, а не в чистой длительности». Таким образом, длительность предполагает включенность, погруженность в проходимый ряд, как это происходит в ситуации со вторым типом подачи эмпирики. Более того, имеется еще один аспект, который связывает данную форму изложения с категорией duree. Речь идет о восприятии, непосредственно связанном с погруженностью в наблюдаемый процесс. Дело в том, что вербальные описания исторических фактов в рассматриваемых трудах были направлены на то, что бы вызвать их визуальное представление у читателя. На это указывает и обилие употребляемых слов и оборотов, связанных с визуальным восприятием: «картина», «изображать» (например «хочу изобразить потомству...», причем употребление глагола peindre, приводимого не только в значении «изображать», но и «рисовать», «расписывать», «живописать», вдобавок являющимся однокоренными с peintre (живопись, художник), peinture (живопись, описание, окраска), усиливает впечатление; ибо если изображение может передаваться и восприниматься различными способами (что отражает глагол imaginer, переводимый как изображать, представлять, воображать, полагать, думать), то нарисованное изображение (то есть имеющее материальное воплощение) воспринимается, прежде всего, визуально. Я уже не говорю о выражениях типа – «я окинул взглядом», «вы видите», «перед вашими глазами», относящихся к представляемым фактам. Словом, здесь присутствует аспект чувственного восприятия или ощущения, которые Бергсон непосредственно связывал с длительностью. Тем не менее, все это не имело бы значения (ибо визуальный аспект вообще первостепенный для человеческого сознания и воображения, а также связан с пространством, которому Бергсон противопоставлял длительность), если бы не один момент. В качестве первого из выводов называется линейная последовательность, обеспечиваемая стилистически плавным вырастанием одной темы из другой. В принципе, это уже само по себе перекликается с таким свойством длительности, как взаимопроникновение их частей (состояний сознания). Однако, это ее свойство длительности выводится философом как раз из разделения материальных объектов, располагающихся в пространстве, и фактов сознания, принадлежащих длительности. Для нас здесь важно то, что представляемая Вольтером эмпирика может, с одной стороны, восприниматься в качестве множественностей локальных, дискретных фактов, сродни телам и событиям мира физического, пространственного; на это ориентирует механистическое мировоззрение. А с другой – фактом сознания, к чему подталкивает нас момент восприятия, с акцентами восприятия чувственного. Учитывая взаимосвязь ощущения и длительности, линейно-последовательная организация фактажа и взаимопроникновение различных тем дает визуальный акцент представления эмпирики не случайным в данном контексте рассмотрения проблемы.

Приходя непосредственно к уже затронутому сочетанию линейной последовательности и взаимопроникновению тем, попробуем подойти к исторической эмпирике с точки зрения акта восприятия, делающегося фактом сознания. При разборе главы «Халдея» уже отмечалось, что взаимопроникновение тем обусловлено наличием в теме предыдущей определенного сюжета, который постепенно разрастается, плавно переходя в самостоятельную тему. При этом между двумя темами образуется некое пограничное пространство, поэтому определить, где кончается одна и начинается другая тема, можно лишь с достаточной долей условности. Рассмотрим эту ситуацию подробнее, но чтобы не повторяться возьмем в качестве примера последнюю главу «Опыта о нравах», носящую название «Резюме всей этой истории до времени, когда начинается прекрасный век Людовика XIV». Ее можно условно разделить на несколько смысловых частей. В первой говорится о проблемах достоверности сведений, содержащихся в исторических источниках, о баснях переполняющих их. Вторая посвящена обозрению и осмыслению открывшейся картины нравов. Третья – сравнение обычаев Европы и Азии. И, наконец, четвертая – изменениям в мире и тем результатам, которых достигла Европа, пройдя свой исторический путь до эпохи Вольтера. Обратимся к отрывку, заключающему конец первой и начало второй частей. «Верим событиям, - подводит итог историк-просветитель, - отмеченным в публичных реестрах, в согласии с авторами-современниками, жившими в столице, освещенных теми и другими и описанных перед глазами главных лиц нации. Но за всеми теми мелкими фактами, неясными и романтическими, написанными для темных людей в какой-нибудь невежественной и варварской провинции; за теми сказками, нагруженными абсурдными обстоятельствами; за теми чудесами, которые бесчестят историю, вместо того чтобы ее украшать, отсылаем к Воражену, к иезуиту Коссену, к Маймбургу и им подобным.

Легко заметить, - открывает следующую тему Вольтер, - до какой степени изменились нравы почти по всей земле, после нашествия варваров и до наших дней. Искусства, которые смягчают умы просвещением, начинают понемногу возрождаться в XII веке; но более слабые и более абсурдные суеверия, душащие эти зародыши, притупляли почти все умы; и эти суеверия проявлялись у всех народов Европы, невежественных и жестоких, смешивали везде смехотворное и варварское». Казалось бы, переход от одной части к другой здесь четко обозначен. Однако, несмотря на то, что здесь нет плавного перерастания одной темы в другую, того соскальзывания, которое было отмечено в главе «Халдея», переходное пространство все равно обнаруживается. Обратим внимание на следующий момент. Перед тем, как подвести своего рода итог первой части, Вольтер говорит , что многие исторические памятники, воздвигнутые в честь какого-либо события, или отчеканенные медали, вовсе не обязательно означают достоверность событий, которым они посвящены. Это может быть и результат суеверий и религиозных преданий (как со скульптурами и барельефами мифических персонажей), и прямая фальсификация. То есть речь идет исключительно об исторической достоверности. Уже затем, подводя итог в только что приведенном отрывке, автор затрагивает тему невежества, непросвещенности и варварства, относительно неправдоподобных сведений в исторических трудах. После чего переходит к другой теме – к нравам. Однако и здесь он поднимает ее в связи с невежеством и варварством средневековья. Таким образом, мотив этот становится той областью, в которой происходит связь первой и второй части, располагается пространство перехода, размывающее, казалось бы, четко обозначенную границу перехода.

Более ярко, взаимопроникновение тем, вырастание одной из другой, проявляется между второй и третьей частями. Рассуждая о правах средневековой Европы, Вольтер задается вопросом: «Можно спросить как, посреди стольких потрясений, междоусобных войн, заговоров, преступлений и безумств, находилось столько людей, которые взращивали искусства полезные и изящные в Италии, а в последствии и в других христианских государствах. Это то, чего мы не видим при господстве турок». И затем начинает рассуждать о причинах формирования характера народов, указывает, что, несмотря на сходство между европейцами и турками (они сформировались из «народов почти диких, как в Европе, так и в Азии, в странах некогда более просвещенных»), в этом случае европейцы определили турок – «мы не знаем почти не одного города, построенного ими.». Далее автор продолжает сравнение Азии и Европы по другим пунктам; всего около пяти страниц. Здесь уже труднее определить грань между двумя частями, тем более, что перед рассмотренным отрывком Вольтер в вопросе о рабстве в Европе касается и домашнего рабства у азиатов. Такие плавные переходы, в которых трудно определить границу между частями, хорошо ложатся в следующую характеристику длительности у Бергсона; «…чистая длительность вполне могла бы быть только последовательностью качественных изменений, сливающихся вместе, взаимопроникающих, без ясных очертаний, без стремления занять внешнюю позицию по отношению друг к другу…». Эта слитность, взаимопроникновение, отсутствие ясных очертаний вызвано не только наличием только что рассмотренных, специфическим образом оформленных переходов, но и самой организацией выделяемых смысловых частей.

Уже для главы «Халдея» отмечалось, что смысловые части в своих периферийных областях, относительно условно определяемых границ с соседними смысловыми частями, размываются рассмотрением частных, а нередко и маргинальных аспектов освещаемой основной темы. Означает ли это, что центр данной части представляет собой некое цельное ядро, которое заключает в себе четко определенное основное русло рассматриваемой темы? Чтобы дать ответ на этот вопрос, обратимся ко второй смысловой части заключительной главы «Опыта о нравах». Как уже заявлялось ,она посвящена размышлению о нравах и их изменению от нашествия варваров и до времени Вольтера. Первоначально автор говорит о дикости и невежестве, царившем в средневековой Европе; затем переходит к фанатизму и религиозным войнам. «Нужно, следовательно, еще раз признать, - заключает Вольтер, - что человек во всей этой истории – куча преступлений, безрассудств и несчастий, между которыми мы видим несколько добродетелей, несколько счастливых эпох, как обнаруживают разбросанные жилища, здесь и в дикой пустыне».

И в соответствии с только что упомянутым наличием редких светлых моментов , переходит к одному из них – к папе Александру III, который «воскресил права народов и обуздывал преступления королей». В числе его заслуг Вольтер особенно выделяет запрещение рабства, однако тут же замечает: «…тем временем, мы видим, что эта свобода распространяется повсюду» (Ibid., р 804). Далее он указывает в каких еще странах сохранилось рабство и в каких формах (серваж, рабство негров, азиатское домашнее рабство). Попытки правителей сокращать число зависимых крестьян, по мнению автора, имели целью подчинить себе сеньоров, что послужило причиной для возникновения многих гражданских войн. После чего французский историк делает небольшой экскурс в историю средневековых итальянских республик, в связи с затронутой темой гражданских войн и вопросом о более добродетельном и благородном характере республиканского правления перед монархическим (что Вольтером отрицается).Наконец, он переходит к уже рассматривавшемуся отрывку о сравнении Азии и Европы, сначала в вопросах культивирования искусств и цивилизованности (городов и т.п.), а далее и по другим моментам.

Итак, какие стороны нравов прошедших веков освещает Вольтер? Во-первых, это дикость и невежество; во-вторых, это фанатизм и порожденные им религиозные войны; в-третьих, деятельность папы Александра III; в-четвертых, проблема рабства; и, наконец, в-пятых, это оценка республик в средневековье. Все это, разумеется, можно отнести к тому, что характеризует нравы. Но если дикость и невежество являются прямой и непосредственной характеристикой нравов тех эпох, и тема фанатизма и религиозных войн также прямо вытекает из нее, то деятельность папы Александра III, взятая как пример редкой в те времена гуманности и просвещенности, является именно частным примером одного из аспектов нравов средневековья. Более того, наличие рабства, составляющего следующий сюжет, тоже можно отнести к характеристике нравов времени, но автор выходит на него опосредованно, через сюжет о папе, не рассуждая уже о нравах впрямую. Республиканский сюжет вообще, в сравнении со всеми предыдущими, составляет весьма частную и периферийную область описания и осмысления нравов в целом. Т.е. основная тематика этой части по мере развития сюжета оказывается все более и более размытой частными аспектами, о нравах можно судить все более и более опосредованно.

Помимо этого, следует обратить внимание на цельность и законченность самих сюжетов, которые выделены внутри рассматриваемой смысловой части. Первый сюжет, как уже говорилось, был посвящен дикости и невежеству. После вводных замечаний о суевериях, невежестве и жестокости, царивших в Европе и подавляющих, только нарождающиеся, искусства и просвещение , Вольтер начинает свой мини очерк о грубости нравов указанием на то, что после изгнания арабов из Испании и покорения их турками «грубые и угрюмые нравы возвращали к дикости род людской от Багдада до Рима». Далее автор излагает общие примеры подобного варварства и невежества. При это большое внимание уделяет антиклерикальным моментам: развращенность и ханжество пап и епископов, участие их в войнах, политических преступлениях и т.п. Затем он указывает на то,

что религиозные власти ничем не отличаются от светских ни по полномочиям, ни по невежеству, доходящему до смехотворности. И следующий фразой осуществляет переход к сюжету о фанатизме и религиозным войнам: «Вы видите между этим варварством смехотворным, варварство кровавых религиозных войн».

Уже здесь обращает на себя внимание, какое значительное по объему место занимают примеры антиклерикальной направленности. Примерно половина всей части посвящена непосредственно служителям церкви, и значительная часть включает в себя рассмотрение и духовной и светской власти. Таким образом, почти весь сюжет о варварстве нравов средневековой Европы содержит информацию, связанную с вопросом церкви и религии. Тут возникает вопрос: может быть разделение сюжетов о варварстве и невежестве, с одной стороны, и фанатизме и религиозных войнах – с другой, на два различных неверно? Может быть, было бы более правильно выделять их как единый сюжет, посвященный церкви, вере, священникам, и, в глазах большинства просветителей, неразрывно с ними связанными невежеству, фанатизму, обману и нетерпимости? Тогда и сюжет о папе Александре III следует включить сюда же. Однако, общие замечания, вводящие или заключающие эти рассуждения о церковниках, направлены не на эту тему, а посвящены именно варварству, фанатизму, наличию, хотя и редких, но, несомненно, светлых моментов. То есть они выстраивают общую характеристику нравов, царивших тогда в Европе. В принципе, антиклерикальные примеры могли быть заменены другими, общий смысл при этом не изменился бы.

В таком случае оказывается, что данные сюжеты, хотя и справедливо выделены в качестве самостоятельных, имеют весьма специфическую структуру. После общего замечания, Вольтер упоминает различного рода факты, которые вроде бы должны эксплицировать эти замечания. Но приведенные факты, как уже указывалось, обладают частным характером относительно представляемой темы. Однако, преимущественно или (а нередко и только ими) данная тема не исчерпывается. Более того, следующая тема вытекает уже не из непосредственно основного предмета темы предыдущей, а из той сферы (в данном случае церковно-религиозной), к которой принадлежали приведенные факты. Выше неоднократно замечалось, что темы взаимопроникают, что одна плавно вырастает из другой, зарождаясь внутри ее. Таким образом, периферийные области смысловой части (понимаемые и в качестве смежных с соседними смысловыми частями, и в смысловом качестве, относительно основного предмета данной темы), а внутри смысловой части – аналогичные области, но уже на уровне сюжетов, являются как бы подготавливающими последующий сюжет (либо смысловую часть). Тогда получается следующее: т.к. в рассмотренных нами ситуациях большая часть сюжетного объема представлена как раз этими самыми периферийными областями, то основное его пространство как бы « отводится» на подготовку следующего сюжета, а не на трактовку основного предмета как такового (ведь отражается только один из его аспектов, причем часто далеко не самый главный). Выходит, что большую часть сюжета автор говорит «не о том». Предмет сюжета задается только в общем замечании, вводящим данный сюжет, и сразу же изложение начинает отдаляться от него, развиваться в направлении последующего сюжета. Получается, что основной объект сюжета представлен лишь небольшой фразой, своего рода точкой на общей линии развития изложения, которая к тому же требует развертывания, пояснения, наполнения фактическим материалом. Это сообщение еще очень потенциально, но именно его развертывание не осуществляет его, а уводит в сторону к иному предмету следующего сюжета, который в свою очередь тоже оказывается, недоговорен, смазан, трансформирован во что-то другое. Так и сюжет, посвященный папе Александру III, в значительной степени обращенный к попытке этого понтифика запретить рабство, перетекает в тему существования рабства и его видов вообще. Из всего сказанного можно сделать вывод, что в выделяемых смысловых частях и сюжетах оказываются размыты не только границы, но и само ядро.

Итак, в этой размытости и неустойчивости, предмет изложения, с одной стороны, постоянно ускользает, а с другой, открывается непрерывный, изменчивый, динамичный поток фактов, событий, идей и т.д., или, наоборот, постоянное скольжение по ним, в котором очень трудно, а порой и невозможно что-либо статично зафиксировать. В этих чертах стилистика Вольтера также перекликается со свойствами категории длительности у Бергсона. Для подлинной длительности характерно, чтобы наши восприятия, ощущения, эмоции и идеи представали пред нами в смутной, бесконечно подвижной и невыразимой форме. «Мы, - пишет Бергсон» - инстинктивно стремимся окристализовать наши впечатления, чтобы выразить их в языке». Однако, на самом деле мы «имеем в данном случае смежную множественность ощущений и чувств, которые в состоянии различить один только анализ….» Из сказанного следует, что существует два рода множественности: множественность материальных объектов, непосредственно образующая число, и множественность фактов сознания, способная принять вид числа только посредством

какого-нибудь символического представления, в которое непременно входят пространственные элементы». Иными словами, чтобы окристаллизовать и выразить наши восприятия, смутные, бесконечно подвижные и невыразимые, требуется представить их посредством определенных символов, изолированных и названных. Вольтер же в рассмотренных случаях развертывает перед нами картину, находящуюся в непрерывном становлении, подобно сказанному Бергсоном – «в человеческой же душе есть только процесс постоянного развития».

То как Вольтер излагает, описывает далекую картину, соответствует тому, как представлялось в его эпоху картина истории вообще. Вот, что пишет Кондорсэ в своем «Эскизе исторической картины прогресса человеческого разума»: «Эта картина, таким образом, является исторической, ибо, подверженная изменениям, она создается путем последовательного наблюдения человеческих обществ в различные эпохи, которые они проходят. Она должна представить порядок изменений, выявить влияние, которое оказывает каждый момент на последующий, и показать, таким образом, в видоизменениях человеческого рода, в беспрерывном его обновлении в бесконечности путь, по которому он следовал, шаги, которые он сделал, стремясь к истине или счастью. В данном отрывке динамичность, изменчивость, отсутствие четко фиксированных точек присущи не только самой картине истории, но также неразрывно проявляются в восприятии и описании ее. Кондорсэ в этом в своем кратком, максимально общем описании, все равно оказывается, подчинен ее тяготению, постоянной подвижности, и вынужден следовать за этим бесконечным становлением: «последовательное наблюдение», «порядок изменений», «влияние, которое оказывает каждый момент на последующий», «беспрерывное обновление» – во всем этом, отмеченном автором, нет ничего статичного, неизменного, только течение и прогресс. И сам мыслитель, оказываясь среди исключительно подвижных, труднофиксируемых явлений, не имеет возможности закрепиться за что-либо постоянное, отмечая и двигаясь от одного к другому. Итак, предмет, его восприятие и описание обладают в данном случае одинаковыми чертами. В этом случае получается довольно любопытная вещь. Поскольку и в отношении предмета, и в отношении его описания французские историки-просветители сосредотачиваются именно на движении, изменении, то основное внимание начинает уделяться не вещам, а процессу. Учитывая специфику категории длительности, мы в данной ситуации выходим на проблему взаимосвязи процесса и синтеза. Бергсон трактовал это следующим образом: «…хотя движущееся тело и занимает последовательные положения в пространстве, но действие, посредством которого оно переходит от одного положения к другому, действие в чистой длительности, реальное только для сознательного наблюдения ускользает от пространства. Мы в данном случае имеем дело не с вещью, но с процессом: движение как переход от одной точки к другой есть духовный синтез, процесс психический и, следовательно, непространственный. В пространстве находятся только его собственные части, и в каком бы месте пространства мы не рассматривали движущееся тело, мы сможем уловить только его положение. сознание же воспринимает нечто иное, но лишь благодаря тому, что оно удерживает в памяти последовательные положения и синтезирует их». Исходя из данного понимания процесса, следует, во-первых, отметить, что психическая сторона восприятия движения, подчеркиваемая французским философом, в конечном итоге уравнивает и восприятие физического движения, и восприятие движения мысли от одного образа или факта к другому. Поэтому, в данном случае, возникшее здесь смешение подвижного, изменчивого представления картины нравов у Вольтера и исторического процесса в целом у Кондорсэ, вполне допустимо, также как и справедливы указанные черты в отношении их обоих. Во-вторых, обращаясь к проблеме синтеза, нужно обратить внимание на фразу Бергсона об удерживании в памяти последовательных положений, которые синтезируются. Ее значимость раскрывается, если вспомнить некоторые, уже отмечавшиеся моменты у Вольтера.

Прежде всего, следует остановиться на внеположенности генерализирующих исторических понятий тому фактажу, который их развертывает. Как уже указывалось, данные понятия присутствуют в текстах, как правило, в виде общих замечаний, которые либо предваряют эмпирические блоки и указывают на приоритетный характер содержащейся в них информации («не только войны, но больше нравы»; «не деяния одного человека, но дух века»), либо завершают их («таков был дух века»). Внутри самого блока эмпирической информации автор может повествовать о чем угодно, здесь встречаются и войны, и интриги, и третируемые им мелкие детали, и т.д., но при этом, все равно, завершаться этот блок может вышеуказанным резюме. Получается, что автор уверен в том, что достиг своей цели, – рассказал о нравах или духе времени. Однако и сам читатель, освоив представленный фактаж, выносит определенный имплицитный образ из развернутой перед ним эмпирики. Данная имплицитность и выводит нас на проблему синтеза. Дело в том, что образ нравов или духа, возникший у читателя на основе воспринятой информации, достаточно смутен и неясен. И попытка его уточнения, путем первичного анализа, на основе непосредственно представленного текстом (то есть не выходя за его рамки), приводит лишь к повторному прохождению, перебиранию представленных фактов. Подчеркнем еще раз, речь идет о структурировании уже имеющегося материала, этаким его «причесывании» в интересующем нас аспекте, а не построении на его основе каких либо новых выводов. Эта ситуация определяется спецификой синтеза, имеющего место в восприятии процесса, в длительности.

Раскрывая механизм осуществления данного синтеза, относительно восприятия движения тела, Бергсон писал: «Оно (то есть сознание - А.С.) не может осуществить его посредством нового развертывания этих же положений в какой-нибудь однородной среде, ибо для их соединения необходим новый синтез, и т.д., до бесконечности. Поэтому мы вынуждены допустить, что в данном случае, так сказать, осуществляется качественный синтез, постепенная организация наших последовательных ощущений, единство, аналогичное единству музыкальной фразы». Таким образом, имплицитность возникающего образа при чтении исторических трудов Вольтера, обусловлена неделимой качественной целостностью, возникающей по мере прохождения последовательности взаимопроникающих фактов. «Чистая длительность, - писал французский философ, - есть форма, которая принимает последовательность наших состояний сознания, когда наше «я» просто живет, когда оно не устанавливает различия между наличными состояниями и теми, что им предшествовали. Для того оно не должно всецело погружаться в испытываемое ощущение или идею, ибо тогда оно перестало бы длиться. Но оно также не должно забывать предшествующих состояний: достаточно, чтобы, вспоминая эти состояния, оно не помещало бы их, как бывает тогда, когда мы вспоминаем ноты какой-нибудь мелодии, как слившееся вместе».

Отсюда вытекает следующее свойство длительности, также связанное со спецификой организации исторических текстов Вольтера. Взаимопроникающие факты, синтезируемые в некоторое качество, образуют по Бергсону качественную множественность, которую следует отличать от множественности количественной. То есть указывается на существование двух видов множественности. В случае с множественностью качественной, «сознание осуществляет качественное различие без всякого намерения подвергать качества счету или даже делать из них несколько качеств: тогда мы имеем множественность без количества». Если раскрывать сказанное на вольтеровском материале, то следует вспомнить ранее отмечаемую соположенность, совмещенность в одном линейном ряду повествования совершенно разноуровневых, разнокатегориальных, то есть качественно различных фактов, явлений, идей и т.д. Эти качественно различные факты, идеи и пр., взаимопроникая, образуют единое целое, но не однородное, а меняющееся по мере своего развертывания. Причем изменчивость следует понимать не столько как восприятие различия при переходе от одного качественно различного элемента к другому, сколько как изменчивость самой целостности, возникающей при синтезе данных элементов, которая меняется при прибавлении к ней нового элемента, нового качества.

Помимо того, что сам Бергсон указывал на появление новой организации целого, возникающей при прибавлении к нему нового элемента, подобное свойство отмечалось нами в предыдущей главе в связи с представлением Вольтера об общности как открытый, дополняемый, а отсюда, и подвижной, изменчиво-текучей. Такая подвижность целого обнаруживается и в феномене герменевтического круга, в связи с чем, в поле зрения попадает и раскрытая Х.-Г. Гадамером, на материале «Никомаховой этики», герменевтическая актуальность Аристотеля. Рассмотренная в ней специфика нравственного знания, отмечалось как аналогичная специфика видения общего у Вольтера. Таким образом, учитывая данную взаимосвязь, перед нами открывается сходство категории длительности с представлением общего в его основных, условно выражаясь, субстанциональных чертах, включая сюда и аспекты его отношения с частным.

Проведенное сопоставление определенных стилистических черт Вольтера и свойств длительности имело двоякую цель. Во-первых, разработанная в философии Анри Бергсона, категория длительности, схватывает состояние динамики, изменчивости во всей его специфичности, эмансипируя его от каких бы то ни было моментов статики, неизменности, традиционно важных для европейской культуры, занимающих в ее мировосприятии приоритетные места. При этом динамика и изменчивость, как принципиальные свойства длительности, оказываются вписаны в систему, возрождавшую традиционную метафизику, коей является философия Анри Бергсона, а не становятся отправными точками для релятивизма. Аналогичные черты, выделенные в стилистике Вольтера, демонстрируют нам в способах исторического изложения этого французского историка наличие подобного мироощущения, адекватное выражение которого было разработано Бергсоном в категории длительности. Учитывая эту адекватность, отношение способов выражения у Вольтера в указанной системе не только уместно, но и помогает более четко ухватить существенные черты рассматриваемых исторических воззрений.

Конечно, следует учитывать различность подходов. Если Бергсон разрабатывает свою концепцию, прежде всего, относительно аспектов психологии и восприятия, то наш анализ, относящийся к историческим воззрениям Вольтера, сосредоточен в первую очередь на определенных исходных представлениях, легших в основу его манеры историописания, что уже само по себе подразумевает проблемы отбора, организации материала и формулирования тех принципов и позиций, исходя из которых их можно осуществить. К тому же, в данном случае рассматривая только второй тип подачи эмпирического материала. Однако, надо помнить, что реально данные типы чаще всего встречаются в смешенном виде. Так в главах, посвященных Столетней войне, событийная линия прерывается рассказом о новшествах военной техники (появление пушек), особенностями военного дела того времени, размышлениями о нравах, критикой источников. Многие переходы от одного сюжета к другому аналогичны вышерассмотренным. Такая ситуация и в других главах «Опыта о нравах», особенно в тех из них, где происходит общее обозрение достаточно небольшого периода, или исторического эпизода, что обеспечивает определенную степень подробности в представлении материала. То же самое мы наблюдаем и на уровне общей структуры поведения. Рассказы о событиях чередуются картинами нравов, общими экскурсами в какую-либо область, описанием исторических личностей и общего характера какого-нибудь периода. Все это. По крайней мере внешне, не подчиняется никакому плану, развитие повествования прихотливо и непредсказуемо; что попадает в поле зрения автора, как долго оно будет в нем удерживаться, что останется без внимания – угадать невозможно. Такая непредсказуемость, подвижность перекликается с аналогичными свойствами длительности. Также как и общие определения предмета и заключения на уровне сочинения в целом, заключают между собой то поле разворачивающейся эмпирики, размышлений, умозаключений, которые синтезируются в единое качество, характерны для длительности, о чем говорилось выше.

Итак, стилистические особенности исторических сочинений Вольтера , рассмотренные сквозь призму бергсоновской категории duree, указывают не просто на их соответствие с представлением об общности, но и являются выразительным способом генерализации у французского историка. Текучесть, изменчивость, включенность в линейно-эмпирические ряды, внутриположенность им, специфическим образом соседствуют с реализацией ситеза.

Здесь следует обратить внимание на следующую деталь. Постоянное и трудно фиксируемое скольжение Вольтера по фактам и идеям, не получающие дальнейшего развертывания его общее заявление потенцального предмета рассмотрения, которые сразу же начинают перерастать в иной сюжет – все это ведет к размыванию основного русла изложения, к некой его беспредметности, усиливающейся дедуктивно-метафизическим характером общих умозаключений. Однако, не следует забывать , что на ряду с этим у Вольтера существует достаточно значительный объем таких исторических текстов, которые не имеют подобной размытости и неясности предмета изложения (первый и третий способы изложения). Второй способ подачи эмпирического материала наиболее тесно связан у него с проблемой генерализации исторического материала. Мелочи и ненужные подробности не просто опускаются – значительные периоды истории сжимаются в краткие очерки, дающие скорее общий образ эпохи, нежели ее историю. Более того, данный образ подается неразрывно с его оценками, с размышлениями. Иначе говоря, здесь Вольтер максимально реализует «философскую историю», в которой важную роль играет момент генерализации. Для Вольтера-философа было важно зафиксировать в истории именно это, сделать ее общий набросок. Недаром Р.Помо отмечает, что Вольтер заменяя выражение l’histoire universelle на l’histoire generale, стремится показать, что его «Опыт» допускает незаконченность.

Тем не менее, Вольтер все-таки писал историю, которая заключает в себе конкретные факты. Более того, сам стиль его мышления демонстрирует нам то, что абстрактное, метафизическое сущесвовало для него неотрывно от конкретно эмпирического. И в этом тоже проявляется реализация исторического синтеза в его сочинениях.

Вообще, Вольтер, представляя своим творчеством квинтэссенцию эпохи, является одновременно и ярким представителем французской культуры. Оне не только выразил ее специфику и обояние, но и во многом сформировал пути ее последующего развития, в том числе и в мыслительной традиции. Достаточно сказать, что проблема исторического ситеза стала для французских историков традиционной (Фюстель де Куланж,Анри Берр и школа «Анналов»). Более того, подвижность , изменчивость, непредсказуемость движения, которые были у Вольтера способом выражения его представлений о мире исторического, предстали в последующей мыслительной традиции Франции в качестве предмета рефлексии и осознанным познавательным принципом. Вспомним, хотя бы , блестящего мыслителя, яркого представителя французской интеллектуальной традиции Поля Валери и его фразу : «… мысль невозможно удержать на месте. Неподвижность есть нечто противоположное мысли. Мысль – сама изменчивость, точнее, она разновидность изменчивости, а еще точнее , непредсказуемая форма движения».А также, круг идей, поднятых современным французским постструктурализмом (взять хотя бы понятие текста у Барта, как «неопределенного поля в перманентной метаморфозе»), и, конечно же, легкость и динамичность французской литературы.

Итак, такие яркие и характерные черты как динамичность и хаотичность изложения, обусловленные его беспредметностью, в стилистике Вольтера оказались тесно увязаны со спецификой генерализации в исторических исследованиях этого просветителя. Данные свойства взаимосвязаны с образом общности, который лежит в основе исторической генерализации Вольтера, чья специфика, несмотря на различие подходов и трактуемых объектов, имеет в принципиальных, коренных чертах сходство с категорией длительности, в которой собственно, данные черты и их специфика получили достаточно успешную попытку адекватного выражения. Есть смысл подходить к стилистическим особенностям творчества Вольтера как к продолжению, а также (учитывая его предпочтение к практически наглядным приемам перед абстрактным теоретизированием) наиболее последовательному способу выражения глубоко лежащих представлений в основе мировосприятия французской культуры эпохи Просвещения. Также следует отметить, что, хотя специфика историко-генерализаторских подходов и не обусловлена исключительно механицизмом, тем не менее, тот архетип восприятия, который лежит в основе данной специфики, и адекватно выражен категорией длительнсти, накладываясь на механистическую картину мира, приводил к акцентированию близких ему аспектов этой картины в работах Вольтера. Это, конечно, динамика, изменчивость, текучесть механистической картины мира, линейно детерминированная последовательность событий и взаимовлияний тел и т.д.

Напоследок, хочется указать на еще одну особенность изложения у этого французского историка, которая тоже обусловлена спецификой обобщения в его творчестве. Речь идет о частых в его сочинениях корректировках и дополнениях, высказанных им выводов и наблюдений. Так в той же заключительной главе после грустного итога о творчестве преступлений и невежества в истории, автор указывает на существование счастливых исключений и в качестве примера называют папу Александра III. Но, описав его заслуги, опять меняет тон, рассказывая, как его гуманные усилия не получили должного распространения. Заметим, этими оговорками автор не опровергает и не ставит под сомнение предыдущие общие положения, но корректирует, уточняет общую картину в соответствии с открытым, гибким образом общего в целом.

Аналогичную ситуацию можно наблюдать и в более широком ракурсе. Так глава CXVIII с выразительным названием «Общая идея XVI столетия» открывается общим постулатом о величии этого века, героизме и важной роли в истории различных правителей стран Европы и Азии, важности происходивших событий. «Мы представляем разом наиболее величественный спектакль, бывший когда-либо в мире», - пишет об этом веке Вольтер. Далее идет обзор Западной Европы, России, Турции, завоевания Америки конкистодорами. Казалось бы стилистику можно отнести к третьему виду изложения эмпирики, когда факты или тематические блоки поданы автономно друг от друга и могут быть расположены в произвольных комбинациях без смысловых изменений главы в целом. Однако на какой-то момент автор переходит от обзора стран и знаменитых государей (Франциск I, Карл V, Генрих VIII и т.д.) к такому явлению данной эпохи, которое французский просветитель обозначил следующим образом: «Что еще поражает в этом знаменитом веке, это то, что, вопреки войнам, которые возбуждались амбициями, и, вопреки религиозным распрям которые начинали волновать государство, это также гений, который способствовал расцвету искусств в Риме, Неаполе, Флоренции, Венеции, Феррари и, который нес свой свет в Европу и смягчал нравы людей почти во всех уголках христианской Европы».

Это замечание открывает собой и выражает в целом общий характер следующей части главы. Помимо этого, они вместе демонстрируют проявление рассматриваемых черт в ситуации, где специфические свойства, выражаемые длительностью, казалось бы, должны иметь минимальное проявление. Поскольку третий тип изложения эмпирики, со своей автономностью, а, следовательно, четкой отделенностью друг от друга составляющих его частей, не располагает к развертыванию и восприятию материала в длительности. Однако, изначальное соспоставление двух противоречивых тенденций (войны и религиозные распри, с одной стороны, и гений, способствующий искусствам и смягчению нравов, с другой) как показателя характера эпохи создает подвижный образ, постоянно дополняемый и корректируемый фактами, постоянно оборачивающимися своей противоположной стороной. Так соперничество Франциска I и Карла V трактуется следующим образом: «Между ним и Карлом V шло соревнование в славе, рыцарском духе, куртуазности среди их столь же более яростных распрей; и это соревнование передавалось всем придворным, давало этому веку вид величественный и галантный, неизвестный до этого. Эта вежливость блистала также посреди преступлений: это была мантия из золота и шелка, залитая кровью». После описания роста городов, промышленности, роскоши, цивилизации автор заключает: «Словом, Европа видела рождение прекрасных дней, но они были неясны из-за бурь, которые возбуждало соперничество Карла V и Франциска I».

Получается, что хотя характер эпохи обрисован четко фиксированными чертами и демонстрируется сюжетами четко отграниченными, лишенными плавного перетекания одного в другой, а, следовательно, отсутствует неустойчивое, нефиксированное скольжение по материалу; но изначально заложенная двойственность эпохи, которая развертывается в поочередном противопоставлении фактов, воплощающих противоречивые тенденции, создает ситуацию постоянного дополнения и корректировки. Так что «общая идея» XVI века оказывается также децентрированна, дополняема и, в какой-то степени изменчива и непостоянно, как и образ общности вообще. К тому же общие характеристики эпохи несут здесь на себе черты беспредметности. Они скорее передают эстетическое ощущение, возникающее при созерцании ее общей панорамы («великий спектакль»), или несут в себе изначально заложенную динамику, опираются на образы, содержащие мотивы потенциальности («рождение прекрасных дней»).

Итак сам способ изложения Вольтером его исторических трудов, его стилистические особенности оформляют исторический материал в динамическом изменчивом ракурсе. Они способствуют сохранению индивидуального, временного, становящегося в исторических трудах французского просветителя. Это особенно важно, учитывая значимые позиции метафизических аспектов в его видении исторического процесса.

<< | >>
Источник: Соломеин Аркадий Юрьевич.. Историко-генерализирующий опыт французской историографии эпохи Просвещения. Вольтер.. 1998

Еще по теме Глава III. ОСОБЕННОСТИ СТИЛЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОВЕСТВОВАНИЯ У ВОЛЬТЕРА:

  1. Сумароков
  2. 4. Поэты кружка М. М. Хераскова(Майков, Богданович, Херасков)
  3. 2. Карамзин
  4. Проза 1800–1810 х гг.
  5. А. С. Пушкин
  6. М. Ю. Лермонтов
  7. ПОЭЗИЯ КАРАМЗИНА
  8. Поэзия 1790-1810-х годов
  9. "Сады" Делиля в переводе Воейкова и их место в русской литературе
  10. ЦИЦЕРОН КАК ФИЛОСОФ
- Археология - Великая Отечественная Война (1941 - 1945 гг.) - Всемирная история - Вторая мировая война - Древняя Русь - Историография и источниковедение России - Историография и источниковедение стран Европы и Америки - Историография и источниковедение Украины - Историография, источниковедение - История Австралии и Океании - История аланов - История варварских народов - История Византии - История Грузии - История Древнего Востока - История Древнего Рима - История Древней Греции - История Казахстана - История Крыма - История науки и техники - История Новейшего времени - История Нового времени - История первобытного общества - История Р. Беларусь - История России - История рыцарства - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - Історія України - Методы исторического исследования - Музееведение - Новейшая история России - ОГЭ - Первая мировая война - Ранний железный век - Ранняя история индоевропейцев - Советская Украина - Украина в XVI - XVIII вв - Украина в составе Российской и Австрийской империй - Україна в середні століття (VII-XV ст.) - Энеолит и бронзовый век - Этнография и этнология -