§ 1. Рольипозицииобщественногомнения в России 70-х годов

— Дура! — проскрежетал кто-то

сзади.

— Святая! — пронеслось откуда- то в ответ.

И. С. Тургенев, «Порог»

B записной книжке Ф. М. Достоевского за 1880 г. есть такие слова: «Общественное мнение у нас дрянное, кто в лес — кто по дрова, но его кое-где боятся, стало быть оно своего родд сила, а стало быть и годиться может...»[1098]

Здесь что ни слово, то правда — и о характере, и о значе­нии так называемого «общественного мнения» в России

1870- х годов, если понимать под ним голос нейтрального, т.

Если на Западе в то время общественное мнение не без оснований именовали «великой державой» (как выразился авторитетнейшей тогда в Европе правовед И-К. Блюнчли, определявший роль общественного мнения удачным сравне­нием: «в общем ходе ЖИЗНИ OHO — TO же, что приговор при­сяжных в уголовном процессе»[1100]), TO в России о такой его роли всерьез нельзя было и помышлять. H. Ф. Анненский в преди­словии к русскому переводу книги немецкого юриста Ф. Голь- цендорфа следующим образом мотивировал сделанные им при переводе сокращения: «жалобы на опасность от «чрез­мерного влияния» ежедневной прессы на государственную жизнь в книге, адресованной к русской публике, были бы уже слишком похожи на иронию»[1101].

Впрочем, кроме правительственной узды, довлела над рус­ским общественным мнением еще и травля со стороны реп­тильной прессы, которая едва только замечала в обществе оппозиционную ноту или даже простое, чисто внешнее, совпа­дение с мнением «нигилистов», тотчас принималась уличать его в сочувствии и содействии крамоле, подобно тому, как это сделала черносотенная газета П.

Естественно, что в таких условиях вся легальная печать, которая была левее «Берега» и «Московских ведомостей», осторожничала в откликах на судебные процессы револю­ционеров. Либеральный публицист Г. К. Градовский, отмечая в 1881 г., что «политические процессы прошлого года (а их было в тот год больше, чем когда-либо раньше.— H. Т.) вы­звали очень недостаточное внимание и остались почти вне об­суждения в журналистике», объяснял это резонной опасли- востыо журналистов, ибо «малейшая попытка к исследованию причин явлений приравнивалась к сообщничеству, к подстре­кательству или, по меньшей мере к оправданию зла»[1104]. Зато «Московские ведомости», «Берег» или «Гражданин» В. П. Ме­щерского— «без сомнения, самый зловонный журналец из всех ныне на Руси выходящих»[1105], «гнусная газета»[1106], которую любил и негласно субсидировал сам царь,[1107]—эта пресса не стеснялась высказывать по поводу политических процессов абсолютно все, что было на уме у М. H. Каткова, П. П. Цито- вича, В. П. Мещерского. He зря авторы записки «О внутрен­нем состоянии России» сетовали на то, что «полная откровен­ность остается уделом только представителей крайних на­правлений, и мы встречаем ее, действительно, с одной стороны, например, в «Московских ведомостях» и родственных им ор­ганах, а с другой — в подпольной печати»[1108].

«Московские ведомости» в марте 1880 г. громыхнули цик­лом передовых статей по вопросу о причинах роста государ­ственных преступлений в стране [1109]. Одну из причин они усмо­трели в снисходительном приговоре по делу нечаевцев, кото- рый-де лишь раззадорил «нигилистов» вместо того, чтобы их припугнуть, а другую, главную (поскольку среди государст­венных преступников преобладало студенчество) — в универ­ситетском уставе 1863 г.

конституция, которая свято соблюдалась властями. Государ­ственная власть совсем ушла из аудиторий, с экзаменов, из советов и правлений этих учреждений и стала у дверей, как сила чуждая, которой надо было давать отпор»[1110]. Итак, не притеснение студенчества, а его распущенность от избытка свободы — вот корень, из которого произрастают государст­венные преступления. Таков был диагноз. Рецепт подсказы­вался соответствующий: изменить университетский устав и ввести государственную власть в советы и правления учебных заведений, в аудитории и на экзамены.

Статьи «Московских ведомостей» вызвали ропот недоволь­ства в обществе. «Вестник Европы» пробовал возражать им: дескать, только за последние два года мы пережили и период относительной снисходительности (например, по делу Веры Засулич), и «период удвоенной строгости, начинающийся с приговора одесского военно-окружного суда над Ковальским, но никак не можем приурочить усиление политических пре­ступлений более к первому, чем ко второму из этих перио­дов»[1111]. Что же касается университетского устава 1863 г., ко­торый будто бы и насаждает в стране крамолу, то «Вестник Европы», с одной стороны, напоминал «Московским ведомо­стям», что еще до появления устава, а именно в 1861 г., про­исходили студенческие волнения, причем «гораздо более силь­ные, чем все последующие», а с другой стороны, доказывал, что и после 1863 г. государственная власть отнюдь не ушла из университетов, а благоденствует там в лице попечителей, инспекторов и субинспекторов[1112]. Однако, оспорив то объясне­ние, которое дали росту государственных преступлений в стране «Московские ведомости», «Вестник Европы» не риск­нул дать ему свос толкование.

IIc встречая в легальной печати должного отпора, реак­ционные публицисты нагнетали вокруг политических процес­сов атмосферу холуйства перед правительством и озлобления против революционеров, напоминая тоном своих статей «вой шакала, шипенье гремучей змеи, рев разъяренного ирокеза, махающего своим томагавком направо и налево»[1113].

Итак, нейтральное общество боялось, сойтись в чем бы то ни было с крамолой в гЛазах правительства и потому избега­ло обсуждения политических процессов (как и проблемы го­сударственных преступлений вообще), предпочитая молчать, если не лицемерить. За это народники и клеймили его. Газе­та «Народная воля» в передовой статье № 3 от 25 декабря 1879 г., признав, что сочувствие общества революционерам налицо, ставила в упрек обществу пассивность его: люди из общества сочувствуют, но не содействуют революционерам, оставаясь «праздными зрителями борьбы», хоронятся «в нрав­ственный гроб»; «кругом все молчит и ничего не ощущает, кроме постыдного трепета»[1116]. Особо революционная печать обрушивалась на лицемерие общества, когда оно в момент опасности готово было для отвода глаз правительства подпеть любому верноподданническому хору, хотя бы солировал в нем сам Катков. Показательна землевольческая прокламация по поводу убийства H. В. Мезенцова. Авторы ее многозначитель­но язвилн над тем, как либералы от страха перед крайностя­ми революции шарахнулись в объятия к реакционерам, стали «проситься в собаки», клянча «рабским языком» конститу­цию и «предлагая за эту конфетку на съедение живьем всех социалистов и свою помощь против них». «Отвратительно и омерзительно самодержавие, но еще более отвратительны и омерзительны те гнусные лакеи, которые курят фимиам это­му самодержавию»,— заключала прокламация[1117].

Революционные народники были непримиримы к «постыд­ному трепету» и лицемерию общества, но они ценили его со­чувствие и делали многое для того, чтобы подтолкнуть его K содействию революционерам. Политические процессы давали им отличный агитационный материал. «Их ждут,— писала в апреле 1878 г. «Земля и воля» о том, как относится к процес­сам общество,— желают их и уже понимают, насколько бес­корыстные мученики за идею способствовали просветлению сознания русского общества», сколь многим они уже открыли

глаза на то, «кого судят, за что судят и как судят»[1118]. B прок­ламациях, специально обращенных к обществу, народники доказывали, что его «постыдный трепет» облегчает расправу царизма с революционным движением, а в случае торжества реакции и все общество подвергнется гонениям. При этом они взывали не только к политическому разуму, но и к нравствен­ному достоинству общества. «Когда «святая» инквизиция под­вергала аутодафе религиозных вольнодумцев, то у нее было извинение,— читаем мы в прокламации А. В. Долгушина «За­живо погребенные»,— она действовала во имя авторитета бо­жественно-католической церкви, в непогрешимость которого верило все тогдашнее общество, весь народ. A эти застенки- одиночки— во имя чего воздвигнуты? Bo имя жандармской непогрешимости, не исповедуемой никем... Кто же выше B нравственном отношении: всеми поносимая инквизиция или

российская жандармерия? Если мы называем грубым, неве­жественным, варварским общество, в котором процветала инквизиция, одобрявшаяся тогдашнею общественною сове­стью, то как назвать общество, в котором свирепствует жан­дармерия, осуждаемая современными нравственными принци­пами?» [1119]

«Всякий, кто не за правительство, в подобных случаях должен быть против него»,— гласила другая (землевольче­ская) прокламация «К русскому обществу»[1120]. «Пора и тебе опомниться от долгого сна и бездействия и смело стать на сторону социалистов»,— призывала третья (тоже землеволь­ческая) прокламация «Ее высокомногочисленности всей рус­ской публике во все пространство империи», которая распро­странялась летом 1878 г.

B этой связи более понятной становится апелляция Желя­бова к буржуазии на процессе первомартовцев (кстати, изъя­тая из официального отчета): «Представители промышленных классов не чужды нам, пока не осуществились у нас гарантии для развития свобод, прав личности, образования. Они равно с нами нуждаются в падении самодержавия, в правосудии, веротерпимости, в знаниях, праве бюджета и контроля и раз­витии внутреннего рынка»[1125].

Настойчивые обращения к обществу за содействием, под­креплявшиеся доказательствами правоты и бескорыстия ре­волюционеров, приносили некоторые плоды. Общество оже­сточалось против правительства и при случае не только выка­зывало симпатии к революционному подполью, HO и помогало ему. К. П. Победоносцев к концу 70-х годов уже счел безна­дежным отчуждение общества от правительства. «На так на­зываемое общественное мнение,— внушал он наследнику-це- саревичу в июле 1879 г.,— можно рассчитывать так же мало, как и на публичную женщииу»[1126]. Предметом особой ненави­сти Победоносцева была печать. Летом 1881 г., в связи с предстоящей поездкой царя в Москву, он наставлял гр. H. П. Игнатьева: «Сделайте милость, не пускайте к нему там журналистов, кроме Каткова. Он один — достойный уважения и преданный, разумный человек. Bce остальные — сволочь или полоумные»[1127]. Такой взглядвполнегармонировал со взглядом самодержца, будь то Александр II с его охотой к «запреще­нию всех газет»[1128], или Александр III, который считал, что «газетчики» в России — «это все такая дрянь»[1129].

Ho эмоции — эмоциями, а государственный расчет подска­зывал царизму необходимость привлечь общество на свою сто­рону. Так, летом 1878 г. много шуму наделала затея министра внутренних дел Л. С. Макова «вызвать Россию на протест>» против крамолы за убийство H. В. Мезенцова[1130]. Для начала, как выразились авторы одной из землевольческих проклама­ций, «была заведена адресная шарманка на тему: «Славься> же, славься, наш русский царь!»[1131]. Маков затребовал у петер­бургского, московского и еще десяти «толковых губернаторов» адреса с изъявлением верноподданнической солидарности. Ра­зумеется, таковые были присланы моментально и опублико­ваны между 5 и 15 августа на столбцах «Правительственного вестника», а 20 августа под шум «адресной шарманки» «Пра­вительственный вестник» поместил в центре первой страницы набранный особо крупным шрифтом текст «Правительствен­ного сообщения», похожего на крик «караул!» в момент страшной опасности: «Правительство должно найти себе опо­ру в самом обществе и поэтому считает ныне необходимым призвать к себе на помощь (выделено мной.— #. Т.) силы всех сословий русского народа для единодушного содействия ему в усилиях вырвать с корнем зло...» Этот, неслыханный до тех пор, зов царизма о помощи, однако, не встретил должного отклика, и через полтора года напряженных и тщетных «уси­лий вырвать с корнем зло» новый, еще более низкий прави­тельственный реверанс перед обществом сделал «полуимпе- ратор» М. Т. Лорис-Меликов. Ero бонапартистское воззвание «К жителям столицы» от 15 февраля 1880 г., тогда же верно расцененное М. П. Драгомановым как «деморализирующая болтовня» зг>, приглашало общество «сомкнуть свои силы» во­круг прагзитсльства для борьбы с крамолой. «На поддержку общества,— уверял Лорис-Меликов,—смотрю как на главную силу, могущую содействовать власти в возобновлении пра­вильного течения государственной жизни,»[1132].

Словом, ни революционный, ни правительственный лагери как противоборствующие силы не довольствовались нейтрали­тетом общества, а старались перетянуть его каждый на свою сторону. Выяснять, чья взяла в этой борьбе между двумя силами за содействие третьей силы, удобнее при дифференци­рованном толковании понятия «русское общество» (как ней­тральная сила). B царской России это понятие было весьма условным, поскольку оио обнимало собой принципиально раз­личные слои населения от корифеев национальной культуры до узковзглядых обывателей. Если бы речь шла о русском об­ществе 1870-х годов именно в таком самом широком его пони­мании, то следовало бы признать, что большая часть общест­ва (обывательская же — почти сплошь) чувствовала себя между деспотизмом и нигилизмом, как между молотом и на« ковальней, трусила и тяготела, коль уж надо было выбирать из двух зол наименьшее, к царизму, который с обывательской точки зрения был, в сущности, не лучше нигилизма, но зато надежнее и привычнее. *

Впрочем, народники в обращениях «к русскому обществу» меньше всего имели в виду его обывательскую часть. Крестья­не же и рабочие были тогда политически безгласны, хотя на­родники не только считали себя выразителями их воли, но и верили в то, что сумеют добиться понимания и поддержки масс. Эта вера, собственно, и была для народников главным источником силы. «Социалисты чувствуют под собой почву,— писала об этом «Земля и воля»,— они действуют во имя на­родных интересов, желаний, идеалов. За ними — масса. Если же масса не поняла их сегодня, то поймет завтра. При таких условиях можно требовать, как это делают социалисты»[1133]. До тех же пор, пока это «завтра» не наступило, народники шли за поддержкой и к обществу, разумея под ним почти исключи­тельно интеллигенцию, ибо только интеллигенция (в особен­ности, литераторы и журналисты) могла создавать в стране общественное мнение, с которым царизм хоть как-то считал­ся. Собственно, интеллигенция и представляла собой ту часть русского общества, которая в обстановке «guerre а mort»[1134] между народниками и царизмом выступала как сравнительно самостоятельная, нейтральная сила. Ee отношение к судеб­ным процессам над революционерами поэтому является цен­тральным вопросом темы «Политические процессы

1871— 1880 гг. и русское общество».