<<
>>

II. Второе наслоение - учреждения семейно-родовые (наследование и опека)

Время господства XII таблиц - время полного развития агнатской семьи. Ее строй определил постановления XII таблиц о порядке наследования*(110) и об опеке.

51. Оба вида наследования: по закону (или по обычаю) и по завещанию, упоминаются в законах XII таблиц.

"Да будет так", гласит закон, как "постановит домовладыка о судьбе своего имущества и об опеке над ним. Если же кто умрет без завещания, то" и т. д. Этот способ выражения, в котором право совершать завещание представляется как бы безусловным, самое завещание как бы обычным явлением гражданской жизни, а наследование по закону - лишь дополнительною формою, установленною на случай отсутствия завещания, - может ввести в заблуждение относительно исторического соотношения обеих форм. Может показаться, что наследованию по завещанию принадлежит в истории первенство или что, по крайней мере, обе формы образовались и развивались одновременно. Такое заключение подтверждается, по-видимому, и другими обстоятельствами. Долгое время не существовало в римском праве законодательных ограничений свободы завещания. Только с конца VI века стали появляться законы, которые стеснили завещателя в деле назначения отказов (легатов); таковы lex Furia S71 г., 1. Vосоnia 585 г., 1. Falcidia 714 г. Речь о них будет ниже. Постановления Фальцидиева закона сохранили свою силу до Юстиниана. Рядом с ограничениями свободы в назначении отказов развивались постановления об обязательной наследственной доле, т. е. о доле наследственного имущества, которая непременно должна оставаться в пользу близких родственников завещателя. Выработанные первоначально судебным путем, эти постановления пользовались покровительством претора и приняли окончательную форму в 115- й новелле Юстиниана, о чем подробности также будут сообщены ниже. Итак, по-видимому, свободное в начале, завещание стало потом стесненным. История римского права от времени XII таблиц до времени Юстиниана есть как бы история постепенного ограничения свободы завещания, безусловной в начале.

Это заключение было бы однако чересчур поспешное. Отсутствие законодательных ограничений не равнозначные еще отсутствию всяких ограничений. В то время, когда закон не постановлял никаких ограничений для завещания, могли существовать и, действительно, существовали другие источники для ограничений, более могущественные, чем самый закон. Завещание находилось под постоянным контролем народного собрания и представителей отдельных общин (родов). Законодательные ограничения явились только тогда, когда стал падать этот контроль: появление законодательных ограничений обозначало, что на судебную власть переносился тот надзор, который прежде принадлежал самому обществу. Их появление знаменовало в то же время шаг вперед, а не назад, на пути развития свободы завещаний, потому что законодательное ограничение, по существу своему, было определеннее, чем всякие другие ограничения. Запрещенное законом становилось, правда, окончательно недоступным, но за то все остальное оказывалось столь же достижимым. Не так было до появления законодательных ограничений. Контроль не законодательного свойства отличался своей относительною растяжимостью; это был контроль каждого отдельного случая, без обязательства, со стороны контролирующей власти, следовать каким-либо заранее установленным правилам. Обычай, конечно, играл свою роль, но правило обычая никогда не может сравняться с законодательным в отношении определенности. До определения законодательным путем границ, в которых мог действовать завещатель, не было случая, который был бы предоставлен в его безотчетное распоряжение, не существовало, следовательно, вовсе свободы завещаний.

Первоначально существовал только один порядок наследования - наследование по обычаю, подтвержденному впоследствии законом Содержание этого порядка определялось современным ему общественным строем: семейными и родовыми отношениями. Семья составляла замкнутый экономический и религиозный союз, продолжение этого союза в потомстве составляло предмет забот домовладыки.

Его сыновья, пробывшие под его властью до самой его смерти, т. е. до самой его смерти не выходившие из состава семьи (sui), были естественные и необходимые его преемники (necessarii beredes), как ближайшие соучастники домовладыки в накоплении семейного имущества. При отсутствии таких наследников наследство переходило в боковую линию, а потом в род. Однако, прежде чем допустить такой переход, было дозволительным подумать о восполнении каким-либо образом недостатка в нисходящем потомстве. Постоянная борьба с природой и неприятелем, стоившая больших жертв людьми, приучила народ дорожить многочисленным потомством и возвела в социальную и политическую добродетель плодородие родителей. Еще юристы императорского периода указывали на рождение детей, как на существенное назначение брака. Стремление иметь потомство получило религиозную окраску; каждому были нужны сыновья для принесения за него жертв после его смерти и для поддержания священного огня в домашнем жертвеннике. Недостаток в естественном потомстве восполнялся усыновлением; усыновленный становился вполне в положение сына и был наследником усыновившего. Оба акта - усыновление и назначение наследником совершались за одно, соединялись в одном акте. Это и есть то, что позднее нам представляют как древнейшее завещание. Таким образом назначение наследника со стороны было в то же время его усыновлением; в лице этого наследника должна была продолжаться семья. Таков был смысл древнейшего завещания. Оно не было актом домашним и тайным. Затрагивая интересы наследников по боковой линии и родичей, оно имело значение для всего рода. Сохраняя государству семью, оно представляло также интерес для государства. Потому завещание могло совершиться лишь пред лицом всего народа, с его соизволения. Если дело происходило в мирное время, то для сказанной цели созывалось, под руководством понтифов, народное собрание по куриям (testamentum coraitiis calatis); усыновление вносило изменения в существующий распорядок домашних культов и потому не могло обойтись без участия жреческой власти.
Если же необходимость в назначении наследника возникала на войне, то завещание происходило пред лицом всего войска (t. 111 procinctu).*(111) Это могло быть форменным заседанием народного собрания по центуриям (comitia centuriata). Разумеется, при такой форме активная роль принадлежала вполне народу. Везде, где отдельный человек становится лицом к лицу к окружающей его общественной среде, там она оказывает на него давление; избегнуть его он никогда не может безнаказанно. В общине относительно маленькой и сплоченной, какова была древнейшая римская община, при относительно слабом развитии личной самостоятельности это давление было значительно. Оно вызвало публичное совершение завещаний, оно же руководило им в каждом отдельном случае. Завещание постоянно рассматривалось не как проявление личного произвола завещателя, но как средство к поддержанию естественного и обычного порядка наследования, нарушенного в данном случае отсутствием нисходящего мужского потомства. Еще в позднейшее время в завещаниях назначение наследника происходит нередко в форме усыновления, хотя на самом деле уже не обладает таким значением.

52. К началу III столетия развитие личной независимости, может быть, уже успело приучить народ относиться с некоторым уважением к личной воле завещателя, так что обращение его к народу стало приобретать характер формальности, - как это, наверное, было впоследствии; может быть, к сказанному времени возникла третья форма завещания - манципационный тестамент ( 53), где взамен народа, в качестве контролирующей власти, выступали только свидетели и где не было речи об усыновлении наследника завещателем. Но, так или иначе, существо дела не могло еще измениться в значительной степени, тем более, что слабость контроля, выказываемого свидетелями (если только, действительно, их контроль в это время мог быть уже слабым), легко могла возмещаться давлением со стороны цензорской власти. Главный интерес, по-прежнему, сосредоточивался на обычном или законном порядке наследования, которому XII таблиц посвятили ряд положений.

Этот порядок наступал, если домовладыка умирал без завещания (intestatus).*(112) Без завещания умирал и тот, кто его вовсе не делал, и тот, кто, сделав его, потерпел лишение правоспособности (capitis deminutio), и тот, кто назначил своим наследником неправоспособного (напр., не римского гражданина), и тот, чьи наследники (по завещанию) отказались все от наследования (если только имели право на такой отказ). - В качестве ближайших наследников, закон призывал "своих" (sui), т. е. тех, которые состояли под властью наследодателя до самой его смерти. В этом положении находились обыкновенно жена, которая считалась "вместо дочери" и нисходящие: дети, внуки и т. д. Никакого различия естественных потомков и усыновленных не делалось; все одинаково участвовали в семейных трудах и семейном богослужении, все поэтому одинаково наследовали. В число наследников включались также находившиеся в плену или в утробе матери. Наследство делилось между всеми участниками поколенно (in stirpes), т. е. При наличности ближайших нисходящих (напр., сыновей), их нисходящие (т. е. дети живых сыновей) в разделе наследства вовсе не участвовали, те же из отдаленных нисходящих, которые допускались к наследованию, получали все вместе столько, сколько следовало бы их родителю, если бы он был на лицо. Следующий пример пояснит сказанное. Положим, умирает некто без завещания, оставляя после себя 1) жену, 2) сына А, состоявшего под его властью до самой смерти (с детьми), 3) сына В, освобожденного из-под родительской власти при жизни отца, с двумя детьми, на которых это освобождение не распространилось, 4) троих внуков от умершего ранее сына С, состоявших под властью своего деда (наследодателя) до самой его смерти, 5) незамужнюю дочь D, 6) дочь Е, выданную замуж и состоящую под властью своего мужа и 7) дочь F, выданную замуж, но оставленную еще под властью отца. Дети А, сын В и дочь Е в числе наследников не считаются; за сим все наследство делится на шесть равных частей. Первую получает жена, вторую А, третья делится пополам между внуками от В, четвертая делится натрое между внуками от С, пятая отдается дочери D, а шестая дочери F.

Таким образом, внуки от В и G получают вместе столько, сколько подучили бы их отцы, если бы находились в числе наследников. - Этот поколенный раздел, если только он, действительно, был известен XII таблицам и не создан позднейшею юриспруденциею, весьма характеристичен для знаменитого римского законодательства. Он свидетельствует, что юристам того времени были уже доступны отвлеченные приемы. О том же свидетельствует еще и другое правило XII таблиц, по которому ответственность по долгам умершего переходит на наследников вместе с его правами и разделяется между ними пропорционально доле каждого.

"Свои" наследники были наследники "необходимые", necessarii, которые не могли отказаться от вступления в наследство. Они считались вступившими в наследство в момент смерти наследодателя, хотя бы даже не знали о ней. Они были обязаны продолжать, после смерти домовладыки, семейное хозяйство и семейный культ. С другой стороны, они имели на это преимущественное пред всеми другими право.

В строгом смысле, преемство "своих" не было даже наследованием, т. е. здесь не происходило вступления в права постороннего умершего лица. Уже при жизни своего домовладыки sui были участниками в семейном хозяйстве; по смерти его они приобретали независимое юридическое положение. Имущество, или по крайней мере известная часть его, составляла достояние всей семьи. Воспоминание о таком порядке сохранилось еще у позднейших юристов, у Гая*(113), Ульпиана*(114) и Павла*(115). Достойна внимания та форма, в которой закон XII таблиц говорит о "своих" наследниках. Собственно говоря, он не призывает их к наследованию, но просто упоминает о том случае, когда после умершего не осталось "своих"; точно так же "свои" не подразумевались потом (в преторском эдикте) под рубрикою "законных" наследников (legitimi heredes), т. е. таких, которые были наследники по закону XII таблиц - указание на то, что по этому закону "свои" не были наследниками, в строгом смысле этого слова.

Когда после умершего не было "своих" наследников, тогда к наследованию призывался агнат, ближайший умершему в тот момент, как обнаружилось, что наследодатель умер без завещания. Если таковых агнатов было несколько (напр., несколько братьев, или несколько дядей и племянников и т. п. ), то они делили наследство между собою на равные части. Женщины при мужчинах, по всей вероятности, не устранялись, что впоследствии изменилось. Поколенное наследование на агнатов не распространялось. Таким образом, если после умершего оставались брат и дети другого брата, умершего ранее, то к наследованию призывался только брат, племянники же не призывались.

Если после наследодателя не оставалось ни "своих", ни агнатов, то наследство переходило ко всему роду (gens, 3)

53. С течением времени, рассказывает Гай, к двум первоначальным видам завещания присоединился третий вид его. Это завещание совершалось в форме манципационных сделок.*(116) При обычной обстановке (5 свидетелей, libripens, весы и кусок меди) завещатель передавал все свое наследие (jamilia) постороннему лицу, которое называлось покупателем (familiae emptor); по смерти завещателя этот покупатель должен распределить имущество согласно с волею завещателя, заранее объявленной ему. При совершении обряда завещания торжественные слова произносились сначала покупателем, который объявлял, что наследие, о котором идет речь, покупается им ценою наличной меди и принимается им на попечение согласно с завещанием. Потом взвешивался и передавался металл, после чего наставала очередь говорить для завещателя. Он объявлял свою волю, оканчивая обращением к свидетелям: и вы, Квириты, это засвидетельствуйте! на что, может быть, следовал утвердительный ответ свидетелей (ср. 28). Вероятно, такое обращение к свидетелям существовало во всех манципационных актах, но упоминается оно лишь при описании завещания.

Завещание в манципационной форме было шагом вперед на пути развития свободы в деле посмертного распоряжения имуществом. Ошибочно относить появление этой формы на счет одних плебеев, как и вообще усматривать в них главных носителей индивидуализма. Присутствие этой предвзятой мысли в состоянии много повредит самым серьезным исследованиям о настоящем предмете. С осторожностью надо отнестись и к другому предположению, именно к тому, что сначала завещание допускалось только в тех случаях, когда не оставалось "своих" наследников, или же что оно имело силу лишь относительно имущества, которое не составляло семейного достояния (sua res). A priori, конечно, в таком предположении нет ничего невероятного. Но форма манципационного завещания намекает, как будто, на нечто другое.

Почему продавалось наследие не прямо тому, кому оно должно было поступить, но посредствующему "покупателю", который, очевидно, был особо доверенное лицо? Не происходило ли так - потому, что по каким-нибудь причинам и прежде всего по малолетству прямых наследников, наследодатель "продавал" наследие какому-либо близкому лицу, родственнику или другу, относительно которого вполне надеялся, что оно соблюдет интересы малолетних наследников; то же лицо могло вместе с тем назначаться и опекуном этих последних. Если так, то, стало быть, и манципационное завещание, подобно завещанию пред народным собранием, служило не к нарушению обычного порядка наследования, но лишь к вещему ограждению интересов законных наследников. С самого начала эта сделка была символическою.

Трудно допустить, чтобы когда-либо в нем содержалась действительная купля-продажа наследства. С этим совмещается однако другое предположение. Завещатель и покупатель представляли здесь как бы действительную продажу, ибо иным путем, до признания властью права граждан делать завещания помимо участия всего народа, не было возможности узаконить завещательные распоряжения. Таким образом весь акт первоначально мог быть такою сделкою между живыми, сила которой покоилась исключительно на доверии завещателя к покупателю и свидетелям-друзьям и на силе авторитета свидетелей по отношению к покупателю. Впрочем вся процедура покупки могла проистекать и из другого источника. С самого начала описанная нами сделка могла пользоваться одинаковым сочувствием как граждан, так и представителей власти; но юристы не смогли изобрести для завещания какую-либо новую форму и удовлетворились применением манципации, уже в других случаях успевшей преобразоваться в символическую сделку. "Покупатель" формально занимал место наследника, малолетние же наследники, ради которых составлялось все завещание, представляли собою лиц, которые должны были участвовать в наследии чрез посредство наследника-покупателя. Таким образом было положено начало тому различию, которое играло важную роль в праве последующего времени, именно различию наследования в строгом смысле (hereditas) от получения отказа или легата. Под наследованием в строгом смысле разумелось вступление во всю совокупность прав и обязательств умершего, в целом ее составе; под получением отказа - вступление в какие- либо определенные права или обязательства умершего. Наследование в строгом смысле было одинаково, как в случае завещания, так и в том случае, когда кто-либо умирал без завещания; назначение и получение отказа могло произойти лишь в случае завещания. При том нельзя было назначить отказы, не назначив наследника; один порядок наследования (по завещанию) безусловно исключал другой порядок (по закону), откуда произошло правило: nemo pro parte testatus, pro parte intestatos decidere potest, т. е. наследование после кого-либо не может происходить частью по завещанию, частью по закону. Итак противоположность между наследованием в строгом смысле и получением отказа, между наследником (heres) и получающим отказ или легатариус (legatarius) могла корениться сначала в противоположении "покупателя" прочим приобретателям по завещанию. Потом мог представиться интерес внести эту противоположность в самые отношения лиц последнего разряда. Предположим, напр., что завещатель, имея несколько сыновей, одного взрослого и других малолетних, желал передать все свое наследие взрослому сыну, с тем чтобы он выделил своим братьям надлежащие части. В таком случае естественно было бы привлечь взрослого сына к завещанию в роли "покупателя", но сделать это было невозможно, как скоро сын находился под властью отца (alieni iuris): отцу нельзя было вступать в сделку с лицом, состоявшим под его собственною властью. Приходилось "продавать" наследство третьему, постороннему лицу, ограничивая его последующую роль тем, что оно должно было передать наследство в целом его состав старшему сыну, как "наследнику", который от себя выделял, что следовало, своим братьям. Итак, роли "покупателя" и наследника могли разделиться между разными лицами. В ряде других случаев могла обнаружиться необходимость в таком же разделении. Например, назначая наследником постороннее лицо, завещатель не хотел почему-либо ограничить его роль простым положением душеприказчика, но ему самому оставлял что-либо из наследства, т. е., другими словами, назначал отказы родственным лицам так, что за выделом их, равно за удовлетворением всех кредиторов наследственной массы, должно было остаться что-нибудь в пользу самого наследника. Присутствие такого наследника при совершении завещания хотя было юридически возможно, но представляло свои неудобства и потому "покупателем" выступало все-таки какое-либо постороннее лицо. Рано или поздно старый порядок изменился; "покупателем" стало вообще являться другое лицо, нежели то, которое назначалось наследником: один играл роль "покупателя", другой назначался "наследником", и сверх того ряду лиц предназначались отказы. Противоположение наследника и получающего отказ или легатария относилось к лицам, приобретавшим по завещанию, помимо "покупателя", который не был теперь ни "наследником", ни легатарием. Но "покупатель" был необходим еще до появления письменных распоряжений. С их появлением (на восковых дощечках) обряд завещания сократился; вместо подробного словесного изложения своих распоряжений, завещатель предъявлял присутствующим дощечки, Подтверждая торжественно их силу (nuncupatio): "ita do, ita lego, ita testor". В этом заключалась существенная часть сделки, которая становилась все более и более завещанием, т. е. объявлением воли на случай смерти (а не сделкою между живыми). При Гае "покупатель" занимал в обряде роль простого свидетеля и удерживался лишь "по старине". Ни после совершения завещания, ни после смерти завещателя, он не касался вовсе до имущества умершего, которое переходило непосредственно к наследнику, который уже и распределял его согласно с волею завещателя.

54. При контроле свидетелей (lestes), заменившем контроль народного собрания, завещатель мог ожидать большего внимания к особенностям своего личного положения и потому распоряжения его могли быть относительно свободнее, о безусловной же свободе их еще долго не могло быть речи. "Свидетели" охраняли старый обычай и исконные права ближайших наследников, допуская лишь в исключительных обстоятельствах какие-либо распоряжения, клонившиеся к ущербу их законных прав. Со временем ослабел авторитет "свидетелей"; тогда охрана старого обычая приобрела юридический характер. Так создались древнейшие правила о "формальных" ограничениях свободы завещаний.*(117) По всему, вероятно, прежде всего, был обеспечен юридически интерес "постумов" (postumi). Этим именем назывались такие наследники по нисходящей, которые рождались после составления завещания или даже после смерти завещателя. Появление на свет постума отнимало у завещания его юридическую силу.*(118) По толкованию юристов, сказанное правило распространялось и на тех, кто "занимали место постумов". Сюда принадлежали, напр., лица, которые родились до составления завещания, но в этот последний момент не состояли в числе "своих" наследников завещателя (напр., внуки при жизни своего отца), после же составления завещания заняли это положение (напр., внуки, вследствие смерти своего отца при жизни деда).*(119) Правило о постумах и широкое толкование его юристами подтверждает то предположение, что первоначальное завещание служило лишь к вящему ограждению интересов прямых наследников. Лишить их наследства завещателю дозволялось по причинам, особо уважительным. Отсюда произошло потом требование, чтобы завещатель непременно делал одно из двух распоряжений относительно "своих" наследников: или назначал бы их наследниками, или открыто лишал бы их наследства, что называлось exheredatio; несоблюдение этого правила вело также к ничтожности (полной или относительной) самого завещания.

55. Лица sui iuris, не достигшие определенного возраста (малолетние, impuberes) издревле состояли под опекой.*(120) Малолетство прекращалось у юношей в тот момент, когда, по приговору семейного совета, они снимали детское одеяние и надевали на себя мужскую тогу (toga virilis). Этот торжественный момент жизни приходился обыкновенно на пятнадцатом году их возраста. Признаком совершеннолетия признавалось наступление половой зрелости, что в древности могло почитаться также свидетельством в пользу способности юноши к военной службе и только в императорское время, как это мы увидим ниже установилось точное мерило совершеннолетия - 14-летний возраст. Напротив относительно женщин, по свидетельству юристов, никогда не сомневались в том, что их совершеннолетие наступает с двенадцатилетним возрастом. Может быть, этот точный предел установился также не сразу; но во всяком случае в древнейшее время вопрос о совершеннолетии женщин, что касается до опеки, не представлял особого практического интереса, так как они состояли тогда под вечною опекой. Девушка-сирота оставалась под опекой до тех пор; пока, выйдя замуж, не попадала под власть мужа.

По закону XII таблиц, опекунами малолетних и женщин, равно попечителями сумасшедших и расточителей были их агнаты.*(121) Они призывались к опеке в порядке наследования, т. е. в том самом порядке, в котором они должны были бы наследовать в имуществе опекаемого, если бы он умер.*(122) Опека над малолетними вольноотпущенниками и вольноотпущенницами принадлежала их патрону. Об этом предмете не существовало прямого постановления, но так было принято по духу законодательства и самого учреждения опеки.*(123) Когда агнатов не было на лицо, тогда опека переходила к роду, ибо он выступал в таких случаях в качестве наследника. С развитием завещаний назначение опекуна могло принадлежать и завещателю. По словам Гая, этот способ назначения предусматривался уже законами XII таблиц*(124), а в его время он был развит на столько, что в "институциях" изложен им на первом плане.*(125) По назначению от магистрата опеки не существовало: во власти магистрата не заключалось полномочий, которые, по понятиям того времени, могли бы открыть ему путь к такому вмешательству в дела опеки.*(126) В этом, конечно, не чувствовалось в начале и особой надобности.

Опека, в ее древнейшем виде, была учреждением семейно-родовым; действия опекуна могли контролироваться его сородичами, но их не касалась государственная власть. Государству, при первой встрече его с этим учреждением, приходилось только признать его неприкосновенность. Поэтому, a юридической точки зрения, древнейшее положение опекуна есть лоложение властителя. Его власть характеризуется как vis ac potestas, - формула, которая сохранилась еще в определении опеки позднейшими юристами. Опекун - как бы собственник (dominus) опекаемого имущества.*(127) Юридические сделки совершаются, процессы ведутся им от своего собственного имени. Агнаты и патрон выступали опекунами малолетнего не ради каких-либо гуманных целей; в качестве возможных наследников его, они были озабочены тем, чтобы имущество малолетнего не было расхищено благодаря его неопытности и бессилию. В позднейших юридических определениях опеки сохранилось ясное воспоминание об этой древнейшей черте ее.*(128)

56. В эпоху полного господства семейно родовых отношений контроль над опекунами принадлежал близким семейным и родичам опекаемого; но в XII таблицах мы встречаем уже следы вмешательства государственной власти в это дело. Так было положено начало преобразованию опеки в государственное учреждение. Сюда относится следующее:

1. Назначение опекунов завещаниями рано или поздно подорвало авторитет агнатов. Юрист Павел оставил нам следующее интересное свидетельство: "мы можем назначать" в своем завещании опекуном кого угодно, хотя бы претора или консула, ибо так постановляет закон XII таблиц".*(129) Служа представителями государственного интереса, децемвиры могли не без умысла оказать особое покровительство завещательному назначению опекунов и добровольная передача опекунской власти в руки магистратов служила для частных лиц удобным средством, которым они обеспечивали своих малолетних наследников от гнета родственного надзора.

2. По окончании опеки опекун мог быть привлечен к судебной ответственности за вещи, похищенные им из имущества опекаемого. Так постановили уже XII таблиц. Право иска принадлежало опекаемому. До окончания опеки подобный иск был неуместен, как потому, что малолетний не был способен вести дело в суде, так и потому, что во время своего существования опека была еще неприкосновенна для судебного контроля. В источниках этот иск называется actio rationibus distrahendis.*(130) Преступление опекуна подходило под понятие воровства (furtum nec manifestum) и влекло за собою то же последствие, как и это последнее, т. е. взыскание с обвиненного двойной цены присвоенного (duplum). Другими словами, названный иск был только одним из случаев иска против вора и, может быть, вначале не отличался от него даже названием (ср. 43); позднее он обособился и получил самостоятельное значение. По толкованию позднейших юристов, от которых мы и знаем об этом иске, им преследуется не только кража, в буквальном смысле этого слова, но вообще всякое вероломное приобретение вещей из имущества опекаемого.

3. XII таблицам было известно также смещение опекуна, который своими действиями или личными качествами возбуждал сомнение в своей благонадежности (remotio suspecti tutoris).*(131) В точности неизвестно, как именно происходило смещение опекуна в древности; во всяком случае довольно рано оно перешло в ведение магистрата. Это следует заключить из того, что полномочие на смещение опекунов подразумевалось в числе обыкновенных полномочий юрисдикции.*(132) Магистрат смещал опекуна, если о том предъявлялось ему основательное требование (accusatio suspecti). Право предъявить таковое принадлежало каждому римскому гражданину*(133), т. е. ассusetio suspecti относилось к асtiones populares - достаточно верный признак того, что смещение неблагонадежных опекунов перешло к судебным органам по наследству от семейно-родовой власти. В каком смысле понимали неблагонадежность, это, конечно, изменялось. Во время издания XII таблиц под неблагонадежностью могли разуметь наиболее резкие злоупотребления, в особенности, когда речь шла о смещении опекуна-агната или опекуна-патрона, которые, сравнительно с опекунами по завещанию имели основание считаться наиболее неприкосновенными. Ульпиан замечает, что судебной проверке подлежит благонадежность всех опекунов, как назначенных завещанием, так равно агнатов и патронов*(134) и из этого замечания его позволительно заключить, что когда-то, до Ульпиана, в данном случае могло существовать сомнение касательно агнатов и особенно патронов, которых вообще "следовало щадить".

<< | >>
Источник: Муромцев С.А.. Гражданское право древнего Рима. - Москва, Типография А.И. Мамонтова и К, 1883г.. 1883

Еще по теме II. Второе наслоение - учреждения семейно-родовые (наследование и опека):

  1. Глава V Законодательство XII таблиц и право Квиритов
  2. II. Второе наслоение - учреждения семейно-родовые (наследование и опека)
- Административное право зарубежных стран - Гражданское право зарубежных стран - Европейское право - Жилищное право Р. Казахстан - Зарубежное конституционное право - Исламское право - История государства и права Германии - История государства и права зарубежных стран - История государства и права Р. Беларусь - История государства и права США - История политических и правовых учений - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминалистическая тактика - Криминалистическая техника - Криминальная сексология - Криминология - Международное право - Римское право - Сравнительное право - Сравнительное правоведение - Судебная медицина - Теория государства и права - Трудовое право зарубежных стран - Уголовное право зарубежных стран - Уголовный процесс зарубежных стран - Философия права - Юридическая конфликтология - Юридическая логика - Юридическая психология - Юридическая техника - Юридическая этика -