<<
>>

§ 2. Современная теория mens rea В ПРАКТИЧЕСКОМ ПРЕЛОМЛЕНИИ

Как завершающее звено в анализе теории mens rea рассмотрим теперь учение о юридической ошибке, доктрину гяжкого убийства по правилу о фелонии и институт материально-правовых средств доказывания mens rea в аспекте их формально-юридического разви-

няемый, действующий без mens rea, тем не менее заслуживает наказания ...за нарушение моральных предписаний, которые запрещают сексуальные отношения вне брака (курсив мой. — Г.Е.)»); Commonwealth v. Lopez, 433 Mass. 722, 2001 Mass. LEXIS 193, *15 (2001) (допущение основания защиты в виде error facti относительно согласия потерпевшей означало бы введение требования к потерпевшим применять силу для отражения нападения по сексуальным мотивам, что несовместимо со взглядами общества).

Ср. также обоснование, предложенное для строгой ответственности в данных случаях составителями М.Р.С. (см. ранее, § 2 главы V).

Ср. позицию contra: «Если обвиняемый обоснованно и bona fide верит, что потерпевшая добровольно согласилась сопровождать его и вступить с ним в половые отношения, тогда очевидно, что у него нет дурного намерения .. », People v. Mayberry, 15 Cal. 3d 143, 155 (1975) (en banc).

Pro et contra см. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 410-412; Никифоров B.C. Указ. дисс. С. 635-646, Johnson Ph.F. Strict Liability... P. 1518-1519; Singer R. The Model Penal Code... P. 179-192; Thomas, III, G.C. Op. cit. P. 539 et seq.; Bry- den D.p. Reason and Guesswork In the Definition of Rape // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N Y.), 2000. Voi. 3, №2. P. 586-587; Michaels A.C. Op. cit. P 893-894; Simons K-W. When is Strict Liability Just? P. 1092-1093; Parker J.S. Op. cit. P. 788-793; Levenson L l-. Op. cit. P. 424-425; Grace B.R. Op. cit. P. 1395 n. 15; Kelman M. Interpretive Conduction ... P. 606-608; Jeffries, Jr.. J.C., Stephan, III, P.B. Op. cit. P. 1371-1376.

тия и теоретической рационализации в кодификационную эру и в настоящее время.

Юридическая ошибка

Характеризуя формально-юридическое бытие максимы ignoran- lia juris в рассматриваемый период, следует прежде всего отметить, что в законодательном плане кодификационное движение 1960- 1970-х гг. привело к значительному разнообразию уголовных кодексов штатов в аспекте данного вопроса. Так, в законодательстве многих штатов институт юридической ошибки вообще не получил никакого отражения; в других же была воспринята классическая максима ignorantia juris. Некоторые штаты с большей или меньшей точностью воспроизвели положения М.Р.С. (включая перемещение бремени доказывания), придав тем самым юридической ошибке частичную релевантность; кое-где законодатель пошёл совершенно особым путём в этом вопросе.9'6

Но доминирующим фактором в развитии института error juris в рассматриваемое время стал, бесспорно, Верховный Суд Соединённых Штатов.

До начала 1980-х гг. он наиболее определённо признавал в своей практике исключения из максимы ignorantia juris только двух типов,

917

сохраняя, во-первых, «налоговое» изъятие и считая, во-вторых, релевантной юридическую ошибку, возникающую вследствие оказавшегося неверным совета должностного лица, ответственного за правоприменение (так называемая, говоря теоретически, доктрина «ловушки на истопле» («entrapment by estoppel»)[586] или, говоря практически, основание защиты вследствие последней).[587] Соответственно, в иных делах Верховный Суд недвусмысленно констатиро- пт абсолютную нерелевантность error juris вне зависимости от об-

в              920

стоятельств содеянного.

Полной противоположностью предшествующей эпохе стал период. охватывающий 1980-90-е гг., когда судом разрешается несколько казусов, придавших проблеме юридической ошибки совершенно иное практическое и, как следствие, значимое в теоретическом плане звучание.

Первое из цепочки решений, связанных с релевантностью error juris, было вынесено по делу Ф. Липароты.[588] Апеллянт был обвинён в нарушении законодательства, уголовно наказующего оборот продовольственных марок с несоблюдением определённых нормативных предписаний, которое выразилось в приобретении им у правительственных агентов упомянутых марок по цене ниже номинала. Суд первой инстанции отвергнул довод обвиняемого, утверждавшего, что для осуждения за преступление обвинение должно доказать его знание о нарушении им закона; соответственно, Ф. Липарота был признан виновным и осуждён. Верховный Суд, отменяя приговор, счёл необходимым требованием для осуждения по данному обвинению доказанность того факта, «что обвиняемый знал о том, что его поведение не разрешается статутом (курсив мой. — Г.Е.)»,[589] т. е. признал релевантной юридическую ошибку незнания о праве.[590] По мнению суда, исключение элемента знания законодательства из структуры преступного деяния могло бы привести к криминализации «широкой области очевидно невиновного поведения»,[591]” что, в свою очередь, не согласуется с целями применения уголовного наказания.

Следующее значимое решение выносится Верховным Судом несколько лет спустя.[592] Согласно его фактам, Дж.Л. Чик был обвинён в неподаче в течение ряда лет налоговых деклараций, образующей уголовно наказуемое деяние. В защиту от обвинения апеллянт0м был выдвинут довод о том, что, по его мнению, он не совершал никакого преступления, поскольку добросовестно рассматривал федеральную налоговую систему как неконституционную и не считал

_ г'              926 /~5              ^

себя осязанным налогоплательщиком. Суд первой инстанции отверг эти доводы и, признав лишь за обоснованным заблуждением относительно налагаемой налоговой обязанности статус релевантной ошибки, но не за простым несогласием с законом,[593] по вынесении присяжными вердикта о виновности постановил обвинительный приговор. Отменяя решение суда, Верховный Суд, сославшись на сформулированное им в 1930-х гг. «налоговое» изъятие, указал на то, что усложнение системы законодательства затрудняет гражданам установление точного круга их прав и обязанностей и в особенности в приложении к налоговой сфере.[594] Как следствие, указал суд, неверная личная интерпретация закона, повлекшая совершение уголовно наказуемого деяния, может быть сочтена релевантной юридической ошибкой вне зависимости от того, является ли она обосно-

— 929 ванной.

Но наиболее сильный практический и одновременно с тем теоретический «удар» по максиме ignorantia juris был нанесён Верховным Судом в 1994 г.[595] Согласно федеральному законодательству запрещается разбивать наличные денежные платежи на части во избежание их декларирования в Службе внутренних доходов. В. Рац. лаф был обвинён в нарушении последнего, выразившемся в уплате им долга казино посредством указанного структурирования платежа Сделал он это, будучи проинформирован служащими игорного дома о том, что платёж наличными денежными средствами, превышаю, щий сумму в десять тысяч долларов, должен быть задекларирован, и желая только снять с банка обязанность декларирования; тем не менее, зная о необходимости декларирования платежа, он не был поставлен в известность о незаконности и уголовной наказуемости его структурирования.[596] В свою защиту В.

Рацлафом был выдвинут до- вод, в силу которого для осуждения обвинение должно доказать знание им о незаконности совершаемых действий, однако суд первой инстанции отверг эти соображения. Верховный Суд отменил осуждение апеллянта. В частичное обоснование своего решения, сформулированного судьёй Р.Б. Гинзбург, суд положил теоретический анализ термина «преднамеренно» (willfully), описывающего mens rea преступления, за совершение которого был осуждён В. Рацлаф. Интерпретируя этот термин как с необходимостью включающий знание о незаконности поведения, Верховный Суд указал, что действия обвиняемого, запрещённые законом, не являются «неминуемо бесчестными»,[597] поскольку, взятые изолированно, по своей природе они ещё не свидетельствуют о желании учинить преступление и вполне могут быть содеяны с невиновной целью. Тем самым, заключил суд, ссылка на «преднамеренность» в дефиниции преступления в данной ситуации (и, как подразумеваемо счёл суд, также и в некоей другой, где федеральный закон содержит указание на «преднамеренность» совершённого — в этом-то и заключается

. 935ч

вся сила теоретического «удара» по максиме ignorantia juris ) сви- дстельствует о намерении законодателя потребовать от обвинения доказать в каждом конкретном случае знание подсудимым о незаконности действий.

Последним в рассматриваемой серии прецедентов стало решение 1998 г. по делу С. Брайана.[598] Он был обвинён в том, что приобрёл через подставных лиц несколько единиц огнестрельного оружия, не имея соответствующей лицензии и с целью их нелегальной перепродажи. В ходе процесса были представлены доказательства знания им о незаконности таких действий; однако, поскольку обвинение включало отсылку к нарушению законодательства о лицензировании, С. Брайан в свою защиту выдвинул довод, в силу которого он не знал о наличии требования лицензирования и, как следствие, не действовал «преднамеренно» в том смысле этого понятия, каковой был сформулирован Верховным Судом в решении по делу В. Рацла- фа. Данное утверждение обвиняемого было отклонено судом первой инстанции, и Верховный Суд подтвердил правильность такой позиции. Суд отметил, что хотя статут, за нарушение которого был осуждён С. Брайан, и указывает на «преднамеренность» содеянного как mens rea преступления и истолкование этого термина, предложенное обвиняемым, вполне обоснованно,[599] однако само по себе его поведение не является, в отличие от дел Дж.Л. Чика и В. Рацлафа, «оче-

936              ~

видно невиновным» и потому для осуждения в данной ситуации обвинению требуется доказать лишь общее знание апеллянта о незаконности действий, а не точно определённую осведомлённость о

937

законодательстве.

Приведённые решения Верховного Суда, как отмечается в литературе, оставили сферу релевантности error juris применительно к федеральному уголовному законодательству неопределённой, поскольку весьма неясно описали её с отсылкой к термину «преднамеренно» и к туманной области невиновного per se поведения.[600] В ряде случаев нижестоящие суды в федеральной судебной системе следуют принципам дел Липароты—Чика—Рацлафа—Брайана; в ряде случаев — отказываются, применяя максиму ignorantia juris во всей её абсолютности.9”9 Однако такое положение вещей никоим образом не умаляет того обстоятельства, что занятая Верховным Судом линия на отказ криминализировать «широкую область очевидно неви-

940              г-

новного поведения» позволяет в особом теоретическом свете рассматривать проблему релевантности error juris в настоящее время. Иными словами, именно в преломлении общей теории mens rea к учению о юридической ошибке и заключается значимость изложенных решений Верховного Суда.

Адекватные принципы релевантности юридической ошибки в свете общей теории mens rea представляется возможным сформулировать таким образом.

Если признать истинным и основополагающим посту латом уголовного права тезис о моральной упречности настроя ума деятеля как философско-правовой предпосылки к стигмату морального осуждения, являющемуся сущностью наказания, то из этого вытекает следующее.

С субъективных позиций феномен моральной упречности образуется не простой констатацией той или иной формы mens rea в её строго психологическом понимании; он требует большего — осознанного выбора социально неприемлемого варианта поведения. Такой негативный выбор, в свою очередь, неразрывно связан с осознанной оценкой индивидом собственного поступка, т. е. с гнездя- шимся в Ф°Рмдх mens rea осознанием того, что совершаемые дейст- вИя ставят под угрозу некие социальные ценности, защищаемые уголовным правом. Это осознание есть единственный исходный источник, основа выбора социально неприемлемого варианта поведения. пути зла, т. е. единственный исходный источник моральной упречности как сущности mens rea. Ничего не меняется здесь и понятием небрежности, поскольку, хотя и связанная с неосознанным выбором пути зла, она заимствует моральную порицаемость единственно из данной «неосознанности» как потенциально избегаемой и, следовательно, морально упречной за так и нереализовавшийся потенциал.

Иными словами, моральная упречность создаётся не просто осознанием угрозы in abstracto; она создаётся осознанием угрозы in concreto — осознанием угрозы реальным защищаемым уголовным правом ценностям. Характер таких ценностей как объективной предпосылки к субъективной моральной упречности и предопределяет решение проблемы error juris.

Увязано же и одновременно осложнено последнее тем, что на всём обширном пространстве американского уголовного права круг защищаемых им социальных ценностей весьма и весьма разнится по своему характеру, охватывая, к примеру, и жизнь человека, и безопасность дорожного движения, и финансовые отношения с присущим всем этим сферам целым комплексом поступков, потенциально могущих подпасть под тот или иной уголовно-правовой запрет. В общем, наряду с такими социальными ценностями, которые a priori с очевидностью неприкосновенны и защищаемы уголовным правом и которые, как следствие, отражают разделяемые всеми членами данного социума и известные им всем — просто потому, что они не могут не быть известны всякому здравомыслящему человеку[601] — взгляды на добро и зло, должное и недолжное, правое и неправое общество посредством уголовного закона исторически угрожает наказанием и за те или иные деяния, в отношении которых любой данный индивид не имеет априорного знания об их опасном для социальных ценностей характере и о могущей за ними следовать уголовной наказуемости. В последнем случае общество вольно отбирать из всего массива человеческого поведения группу поступков, подлежащих запрещению уголовным законом, будучи связано лишь тем, что они должны ставить под угрозу — пусть и in abstracto — некие значимые (по мнению социума) социальные ценности. И вот именно в такой ситуации при совершении деяния возможно неосознание лицом создаваемой им угрозы социальным ценностям, поскольку хотя и будучи поставлены под защиту уголовного закона, однако вред им является в сознании человека слишком отдалённым от тех или иных его конкретных действий.

Источники подмеченного неосознания могут различаться. Лицо может полагаться на впоследствии признанный неконституционным или незаконным статут или подзаконный акт соответственно или может руководствоваться в своих поступках ошибочным и впоследствии пересмотренным судебным решением. Оно также может довериться совету официального должностного лица, ответственного за правоприменение, или, более того, может быть введено в заблуждение частным поверенным, хотя бы то и был квалифицированный юрист. В конце концов, индивид может просто утверждать о том, что ему и в голову — как разумному здравомыслящему члену сообщества — не могла прийти мысль об уголовной наказуемости его конкретных действий, затрагивающих некие абстрактные социальные ценности.

В любом случае поступки человека здесь связаны с неосознан ti- ем проистекающей из них угрозы социальным ценностям, каковое осознание, в свою очередь, может появиться (в силу природы запрещаемого деяния как угрожающего социальным ценностям не in concreto, a in abstracto и потому не соединённого с априорно имеющимися представлениями о социальной неприемлемости каких-либо действий) лишь с осознанием того, что те или иные социальные ценности в данном случае рассматриваются как ставящиеся в опасность тем или иным поведением, т. е., в конечном счёте, с осознани- ?M «головной наказуемости последнего.[602]

Этим и создаётся основа к релевантности error juris в ситуациях, связанных с неосознанием человеком возникающей лишь вследствие юридической запрещённости социальной неприемлемости его поведения, ибо такое неосознание означает в итоге отсутствие реальной индивидуальной моральной порицаемости. Ни процессуаль-

1              '              943

ная сложность доказывания наличного знания закона, ни гипоте-

944

тическая цель поощрения знания уголовного закона, ни «сужде- ния-ценности, заключённые в уголовном праве»,[603] ни боязнь хаоса в

¦              946

правосудии по допущении релевантности error juris, ни стремление к лучшей правовой образованности и большей правопослушно.

947

сти по отдельности и в целом не могут заместить в качестве самостоятельной основы уголовной наказуемости реальную личную моральную невиновность индивида и, несмотря на всю их позитивную направленность, не могут её перевесить на чашах символичных весов правосудия, поскольку с отсутствием моральной упречности как исходной предпосылки к стигмату морального осуждения исчезает всякая социальная обоснованность наказания. И, напротив, «знаемое или неосторожное игнорирование правовой обязанности предоставляет независимый базис упречности, оправдывающий осуждение действующего как преступника, даже когда его поведение не было исходно антисоциальным».[604] Иное означает утрату уголовным правом его морального фундамента, угрожая недопустимой криминализацией «широкой области очевидно невиновного поведения».[605]

Каковы должны быть границы предложенной релевантности error jurisl Как представляется, самой основой к ней создаются отчасти такие границы.

Прежде всего, вопрос о релевантности юридической ошибки может возникнуть лишь в ситуациях с поступками, не являющимися априорно морально упречными, т. е. не посягающими на ясные для любого здравомыслящего индивида социальные ценности.[606] К примеру, навряд ли можно прибегать к ссылке на error juris в случае преступления очевидных моральных и легальных запретов, относительно которых «каждый имеет врождённое знание о правом и неправом» [607] Даже если человека здесь и одолевают сомнения о том, где проходит черта, отделяющая юридически дозволенное от недозволенного, его внутренний моральный кодекс предписывает либо воздержаться от действия и попытаться установить реальное содержание права, либо принять на себя риск оказаться виновным в преступлении.95" «Водораздел» при этом не совсем разумно проводить — как то иногда делается933 — по линии преступлений mala in se — mala prohibita. Данное деление в силу своей неопределенности не вполне адекватно отражает предложенный критерий релевантности юридической ошибки, поскольку некоторые деяния mala рго- \nbita вполне могут защищать явные социальные ценности. В конечном счёте, как видится, граница должна лежать в оценке обществом меры очевидности в значимости охраняемых ценностей с целью решения вопроса о том, априорно ли знание о создаваемых конкретным поведением для них угрозе. К примеру, от лица, балансирующего «на острие ножа» между дозволенным и недозволенным в области оборота наркотических средств и осознающего опасность, проистекающую от последних социальным ценностям, обоснованно может быть требуемо установить содержание права на свой риск.[608] Прилагая к такой ситуации в какой-то мере декламационную фразу из Дигест (D. 22.6.9.2), вопрос можно было бы ставить следующим образом: «Quid enim si omnes in civitate sciant, quod ille solus ignorat?» — «Ибо как быть, если все в сообществе знают то, что он один не ведает?»

Не менее важна в затронутом аспекте и проблема mens rea в отношении имеющей место юридической ошибки. Достаточно ли

здесь для признания последней релевантной установить проявлен- ную лицом неосторожность в аспекте его незнания или заблужде* ния, либо же релевантной может быть только небрежная ошибка* либо, более того, лишь реально невиновная ошибка, когда «действующий тщательно ... предпринимает все доступные меры к установлению значения и применения преступления (т. е. его дефиниции. — Г.Е.) к его поведению и честно и добросовестно делает вывод о том, что его поведение не является преступлением В обстоятельствах, при которых правопослушное и осмотрительное

г              ~              955

лицо также сделало оы такой же вывод», предотвратит вынесение обвинительного приговора? Допустима ли собственная вера в неза- прещённость деяния уголовным законом или в неконституционность последнего? Достаточно ли общего знания о незаконности поступка как основы к выводу о моральной упречности либо требуется знание о наказуемости конкретных составляющих поведения?[609] Ответы на поставленные вопросы опять лежат в плоскости социальной оценки того, являются ли неосторожное игнорирование риска запрещённости поведения уголовным законом либо его небрежное неосознание как связанные, в конечном счёте, соответственно с неосторожным игнорированием или небрежным неосознанием риска в отношении социальных ценностей, а равно общее знание о противоправности поведения достаточно морально порицаемыми, чтобы оправдать наказание в отсутствие позитивного детального знания уголовного закона.

В приложении к различным ситуациям, приведённым ранее, предложенный критерий приводит к неодинаковым результатам. Так, навряд ли можно рассматривать как всецело морально невиновные действия человека, пренебрегшего правильным знанием закона, т. е. попытавшегося установить его содержание на свой риск[610] пибо не адресовавшегося никоим образом к вопросу о правомерно-

958

сти поступка; иными словами, налицо заслуживающая морального упрёка небрежность. С другой стороны, в аспекте добросовестного согласования поведения с судебным решением, законом или официальным разъяснением должностного лица, оказавшимися, соответственно, пересмотренным, неконституционным или неверным, едва ли можно говорить о необходимости морального порицания проявленной неосторожности либо небрежности (более того, проблематично даже то, имеют ли они здесь место).[611] Далее, где-то посередине в плоскости моральных оценок лежит ошибочный совет частного поверенного. Ситуация несколько иного плана позволяет говорить об упречности человека, пренебрегшего установлением стандарта требуемого от него поведения в специфической области деятельности, охватывающей относительно узкий круг индивидов.[612]

Таким образом, можно сказать о том, что вновь решение вопроса следует предоставить обществу, отражающему свои взгляды на морально порицаемое и непорицаемое в уголовном законе in abstracto и в реальном судебном процессе in concreto.

Более сложным видится разрешение проблемы так называемого «культурного» основания защиты (cultural defense), позволяющего смягчить или даже вообще исключить уголовную ответственность за совершение индивидом, принадлежащим к некоей национальной или религиозной подгруппе, de hire являющегося преступлением деяния, которое, вместе с тем, в его субкультуре не просто не принимается за таковое, но, более того, считается допустимым и даже иногда морально похвальным. Должны ли эти действия (если они, конечно же, совершены с добросовестным незнанием закона[613]) подпадать в рамки релевантной юридической ошибки? Как верно отмечается в литературе, «справедливость по отношению к индивидуальному обвиняемому означает, что незнание закона должно быть основанием защиты для лиц, выросших в чужой культуре».[614] Балансирование между такой справедливостью и законностью (а в особенности принципов равенства) требует острожного подхода к ответу на поставленный вопрос, который вполне можно найти в категории индивидуальной моральной упречности.

Так, в качестве примера интересно решение Верховного Суда Мэна по делу М. Каргара.[615] Столкнувшись с очевидной разностью культур, суд счёл допустимым прекращение уголовного преследования в отношении иммигранта за деяние, не образующее сексуального посягательства в афганской культуре, но являющееся таковым в соответствии с уголовным законодательством штата Мэн, поскольку, во-первых, общество не претерпело серьёзного ущерба от его действий и, во-вторых, совершены они были невиновным настроем ума.[616] Примечательно, что суд предпочёл не касаться вопроса о релевантности error juris, хотя, бесспорно, именно она имела здесь место, а применил доктрину de minimis, отчасти схожую в затронутом аспекте с понятием малозначительного деяния, используемым в отечественном уголовном праве. Тем не менее проблематика юридической ошибки незримо получила своё отражение в решении, поскольку, прогнозируя будущее, суд отметил следующее: «Поведение остаётся преступным. Каргар не аргументирует, что теперь ему должно быть дозволено практиковать то, что принято в его культуре. Вопрос заключается в том, оправдывает ли его прошлое поведение при всех данных обстоятельствах уголовное осуждение».905 Иными словами, Верховный Суд Мэна счёл «на первый раз» юридическую ошибку релевантной; «на будущее» же — нет.

Заслуживает внимания также одно калифорнийское решение.[617] Китаянка X. By, узнав от отказе соблазнившего её мужчины жениться на ней, удушила своего ребёнка и неудачно пыталась покончить с собой. Осуждённая за тяжкое убийство второй степени, на апелляции она утверждала, что суд первой инстанции неправомерно отказался дать присяжным инструкцию о нравах и обычаях Китая. Согласно последним, в частности, незамужняя женщина, родившая ребёнка, навлекает несмываемый позор на себя лично, отпрыска и свою семью в целом, так что единственным выходом для матери в такой ситуации является самоубийство вместе с ребёнком с тем, чтобы заботиться о нём в загробном мире и избавить его там от прижизненного бесчестья. Апелляционный Суд штата Калифорния согласился с её доводом и отменил осуждение вследствие непра-

967

вильного инструктирования присяжных; в итоге при новом рас- смотрении дела X. By была признана виновной только в простом убийстве.

Конечно же, применение культурного основания защиты не обязательно должно означать полного оправдания обвиняемого; не исключены и варианты осуждения за меньшее преступление, чем то имело бы место в иной ситуации, или просто назначения наказания с учётом культурных факторов, повлиявших на поведение человека. Принципиально здесь лишь то, что в условиях поликультурности современного американского общества данную проблему недопустимо игнорировать.[618]

Подводя итог рассмотрению проблемы error juris, можно констатировать, что в развитии данного института рельефно отразилась история теории mens rea.

В период господства концепции mens mala вопрос о релевантности юридической ошибки не мог возникнуть: уголовное право, охватывавшее в абсолютном, подавляющем большинстве своих норм (более того, трудно сказать, были ли иные по характеру нормы) очевидно морально порицаемые, угрожавшие наличным ценностям социума поступки, создавало твёрдую и рациональную базу для признания любого преступного деяния совершённым с осознанием его моральной упречности. Иными словами, объективные этические ценности, известные любому здравомыслящему человеку, лежали в фундаменте всего здания уголовного законодательства, образовывая посредством презумпции его всеобщего знания основу к констатации исходной и неопровержимой в плане error juris моральной порицаемое™ настроя ума человека.

С постепенным развитием общества, расширением сферы уголовной наказуемости и сопряжённым с последним явлением очевидным усложнением в понимании и истолковании грани между преступным и непреступным тезис о нерелевантное™ error juris пришёл в противоречие с исходной идеей наказания как стигмата морального осуждения, налагаемого социумом за морально порицаемое отклонение от установленных им стандартов поведения. Источником этого противоречия стало отсутствие в конкретных ситуациях, связанных с действиями лица в сфере, явно морально нейтральной вне аспекта её уголовной противоправности, где в опасность социальные ценности ставятся лишь in abstracto, единственно возможного базиса морального порицания: знаемого нарушения известного человеку легального запрета. Сохранение и применение в таких условиях «всегда суровой, но необходимой максимы

і *              •              969              ^

ignorantia legis neminem excusat» во всей ее аосолютности неизбежно привело бы к утрате уголовным наказанием его социальной, моральной основы. Единственным выходом могло стать и в реальности стало допущение, исходя из общей теории mens rea, релевантности error juris, изначально ограниченное моральной природой преступаемых лицом стандартов поведения, особенностями ситуации, в которой оно оказалось, и его личными характеристиками.

С позиций общей теории mens rea, с позиций социальной и философско-правовой основы уголовного права такой подход к проблеме релевантности юридической ошибки нельзя не приветствовать.

<< | >>
Источник: Есаков Г. А.. Mens rea в уголовном праве США: историю-правовое исследование / Предисловиедокт. юрид. наук. проф. О. Ф. Шишова. — СПб.:,2003. —553 с.. 2003

Еще по теме § 2. Современная теория mens rea В ПРАКТИЧЕСКОМ ПРЕЛОМЛЕНИИ:

  1. § 2. Практическое преломление КОНЦЕПЦИИ MENS MALA В АНГЛИЙСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ
  2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии
  3. § 1. Концепция mentes reae
  4. § 2. Концепция mentes reae В ПРАКТИЧЕСКОМ ПРЕЛОМЛЕНИИ
  5. Тяжкое убийство по правилу о фелонии
  6. § 1. Теория mens rea К МОМЕНТУ ПОЯВЛЕНИЯ Примерного уголовного кодекса: КРИТИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА
  7. § 1. Теория mens rea: общее право и Примерный уголовный кодекс
  8. § 2. Современная теория mens rea В ПРАКТИЧЕСКОМ ПРЕЛОМЛЕНИИ
  9. Тяжкое убийство по правилу о фелонии
  10. Материально-правовые средства доказывания mensrea
- Административное право зарубежных стран - Гражданское право зарубежных стран - Европейское право - Жилищное право Р. Казахстан - Зарубежное конституционное право - Исламское право - История государства и права Германии - История государства и права зарубежных стран - История государства и права Р. Беларусь - История государства и права США - История политических и правовых учений - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминалистическая тактика - Криминалистическая техника - Криминальная сексология - Криминология - Международное право - Римское право - Сравнительное право - Сравнительное правоведение - Судебная медицина - Теория государства и права - Трудовое право зарубежных стран - Уголовное право зарубежных стран - Уголовный процесс зарубежных стран - Философия права - Юридическая конфликтология - Юридическая логика - Юридическая психология - Юридическая техника - Юридическая этика -