<<
>>

§ 25. Абстрактные термы

Наконец, наступает фаза, в которой постулируется совершенно новый тип языковых сущностей. Эта фаза характеризуется появ- лением термов типа „roundness" (‘круглость’) — абстрактных еди­ничных термов, представляющих собой имена качеств или свойств.

Прежде, чем рассматривать механизм этого нового явления, разбе­ремся, в чем оно заключается. Давайте посмотрим, чем функцио­нально отличаются такие термы от „round" (‘круглый’).

Мы не придавали большого значения различию между сущест­вительными, прилагательными и глаголами, то есть различию меж­ду round thing ‘круглый предмет’, round ‘круглый’ и is round “является круглым’. Но различие между общими и единичными термами мы считали важным; настолько же важно и различие между round ‘круглый’ и roundness ‘круглость’. Основной конст­рукцией, в которой проявлялось различие между общим и единич­ным, была предикация. В то время как round и ему подобные вы­ступают в роли „F" в „Fa", roundness и ему подобные годятся скорее на роль „а" или „Ь" в „Fa", „Fab" и т. д. Но для того чтобы в этой последней роли могли выступать абстрактные еди­ничные термы, необходимо, чтобы для исполнения роли „F" су­ществовали некоторые абстрактные общие термы, а именно: не­которые общие термы, способные находиться в позиции предиката при абстрактных объектах. Двумя такими абстрактными общими термами являются „virtue" (‘добродетель’) и „гаге" (‘редкий’); так, Fa может быть реализовано и как Humility is а virtue “Скромность — это добродетель’ и как Humility is гаге ‘Скром­ность редка’. Относительным термом, выступающим с одной сто­роны как абстрактный, является „has" (‘имеет, обладает’), имею­щий вид „Fab", как в случаях: a has humility ‘а обладает скром­ностью’ или a has roundness ‘а обладает круглостью’. Введение абстрактных единичных термов должно быть одновременно и вве­дением абстрактных общих термов.

Если бы описание некоторых слов как абстрактных термов, общих и единичных, зависело просто от описания их сочетаний как предикаций определенного рода, и наоборот, то принятые по поводу них решения были бы довольно бессодержательными[60]. Но в действительности общие и единичные термы, абстрактные или конкретные, различаются не только по своей роли в предикации. Единичные термы употребляются также в качестве антецедента для „it", а общие термы используются после артиклей и при пре­образовании во множественное число. Предикация является всего лишь частью модели взаимозависимых употреблений, из которых и состоит статус слова как общего или единичного терма. К мо­менту, когда мы сталкиваемся с абстрактными общими термами в таких контекстах, как, например, Не has а гаге virtue ‘Он обла­дает редкой добродетелью’, у нас остается не очень ясная альтер­натива между тем, чтобы признать их абстрактными общими тер­мами, и тем, чтобы признать их предложениями, с очевидностью утверждающими о существовании абстрактных объектов.

Я не одобряю такие поверхностные соображения, в соответст­вии с которыми мы можем свободно употреблять абстрактные термы любым возможным для термов образом, без признания су­ществования каких-либо абстрактных объектов. В соответствии с этим решением абстрактные обороты являются просто языковым употреблением, свободным от метафизических обязательств перед своеобразным царством реальности.

Сомневающегося в том, суще­ствование каких объектов он вправе допускать, такое решение должно тревожить в неменьшей степени, чем ободрять, поскольку при таком решении теряется различие между безответственным овеществлением и его противоположностью. И действительно, каждый, независимо от степени своей заинтересованности пробле­мой абстрактных объектов, обязан интересоваться некоторыми эк­зистенциальными следствиями основных рассуждений; поэтому по крайней мере некоторые, якобы имеющие референцию обороты следует в порядке рабочей гипотезы принимать за чистую монету хотя бы в качестве первого шага к установлению окончательных границ между тем, что принимать, а что нет. Если выражения якобы об абстрактных объектах следует защищать как существую­щие в целях языкового удобства, то почему не считать эту защи­ту защитой овеществления в единственно возможном смысле? Привилегия не интересоваться некоторыми оптическими[61] следст­виями своих рассуждений проявляется скорее в их игнорировании, нежели в отрицании. На самом деле этот вопрос не так прост; еще многое можно сказать о том, какие употребления термов следует считать недвусмысленно утверждающими существование своих объектов. Но этим мы будем подробно заниматься в главе VII.

Мы видели, что появление абстрактных единичных термов нельзя отделить от появления абстрактных общих термов и что ни одно из них нельзя отделить от появления системной модели употребления такого рода слов в сочетаниях с местоимениями, окончаниями множественного числа, артиклями и т. д. Все же не будет ошибкой отдельно говорить о развитии референции абст­рактных единичных термов. Теперь рассмотрим, каков механизм этого явления.

Одним элементом этого механизма является терм. Такие тер­мы, как мы видели, могут быть освоены уже в самой первой фазе, наравне с „мама". Мы видели, что они расходятся с „мама" во второй фазе — просто за счет того, что женщина начинает воспри­ниматься как целостный в пространственно-временном отношению объект, в то время как вода или все существующие в мире крас­ные объекты, как правило, так не воспринимаются. Таким обра­зом, для ребенка, который не овладел сложным понятием распре­деленного единичного объекта, массовый терм уже отмечен пе­чатью всеобщности (сравним с общим термом „яблоко"); но все* же по своей форме и функции он больше похож на единичный терм „мама", в связи с чем даже его освоение в первой фазе про­исходит или может происходить наравне с „мама". Таким обра­зом, уже массовый терм обладает смешанной природой абстракт­ного единичного терма. Терм „вода" может быть употреблен ско­рее для называния (1) общего свойства разного рода луж и ста*- канов, нежели для (2) распределенной части мира, составленной: из этих луж и стаканов; ведь ребенок, конечно же, не является' сторонником из одного из этих подходов. Преимущества подхо­да (2) с точки зрения ретроспективной оценки массовых термов- заключаются в том, что при нем сохраняется близость термов, ос­военных или могущих быть освоенными в первой фазе, и отсрочи­вается признание зависимости от обстоятельств, свойственной аб­страктным объектам. Но, несомненно, ребенок, имеющий пред­ставление о распределенных конкретных и абстрактных объектах», прав, выбирая любой из подходов. Различие между ними так же- незначительно с точки зрения детской речи, как и с точки зрения1 стимул-значения (ср. § 12).

Таким образом, в категории массовых термов, этом архаиче­ском пережитке первой фазы обучения языку, у ребенка уже встречаются предвестники абстрактных единичных термов. Даль­нейший переход облегчается на примере „красный". Это слово» осваивается в первой фазе, где, как уже отмечалось (§ 21), раз­личие между „красный", сказанном о яблоке, и „красный", сказан­ном о его кожуре, еще незначимо. Таким образом, ребенок упо­требляет „красный" и как массовый терм, и как прилагательное, истинное для объектов, даже не состоящих первоначально из крас­ного вещества. Конечно, он не делит сознательно „красный" на два функционально разных слова. В результате словом „красный" именуют общее свойство не только луж и капель однородного красного вещества, но также и яблок. Теперь мы уже не можем так же легко пренебречь этим абстрактным объектом, как мы пре­небрегли свойством воды, а именно допустив, чтобы подход (2) возобладал над подходом (1). Даже мы, которые в своей умудрен­ности осознаем воду как конкретный распределенный объект, а красный (все существующее в мире красное вещество) — как не­что другое, склонны признать еще и такой абстрактный объект», как красяога (redness) (мы называем его так потому, чтобы под-

черкнуть.их различие). Затем эта аналогия распространяется и за пределы массовых термов, на термы с наиболее строго распреде­ленной референцией; таковы roundness (‘круглость’), sphericity (‘сферичность’). Каждый общий терм поставляет абстрактный «единичный терм.

Польза абстрактных термов заключается прежде всего в со­кращенной кросс-референции. Например, после пространного за­мечания о президенте Эйзенхауэре кто-то говорит: „То же самое относится и к Черчиллю". Или, защищая некоторое биологическое отождествление, кто-то говорит: „Оба растения имеют следующее общее свойство" — и продолжает описание того и другого. В та­ких случаях занудное повторение удобнее обойти. Кросс-референ- дия при этом обусловлена формой слов. Но имеется упорная тен­денция овеществлять неповторимую сущность посредством подста­новки свойств на место слов. Безусловно, существуют старые пре­цеденты смешения понятий знака и объекта; вспомним, что при освоении слова „мама" наблюдалось одновременное закрепление (в качестве стимулов) повторяющегося лица и услышанного сло­ва (§ 17). Это смешение укоренилось настолько, что многие неду- імающие люди будут настаивать на реальности свойств единствен­но на том основании, что два растения (или Эйзенхауэр и Чер­чилль) «действительно имеют что-то общее».

Поскольку разговор о свойствах обусловлен наличием такой сокращенной кросс-референции, предполагаемые свойства удобно соотносить не с простыми абстрактными термами, а с распро­страненными выражениями; ведь чем более распространенным является выражение, тем большая экономия достигается кросс­референцией. Онтология свойств, раскрытая таким образом, поз­воляет соотносить свойство с любым, даже самым распространен­ным предложением, которое мы можем сформулировать об объек­те. Сложные единичные термы для обозначения слов обычно при­нимают вид герундивных предложений-составляющих (например, bearing spines in clusters of five ‘обладание колючками, растущи­ми пучками по пять штук в каждой’), предваряемых или не пред­варяемых выражением „the attribute (or quality or property) of" (‘свойство (или качество) чего-либо’).

Мы проследили, как ребенок мог постепенно соскользнуть в область онтологии свойств, отталкиваясь от массовых термов. Мы видели также, как склонность к называнию свойств продолжает поддерживаться в ребенке и в обществе вследствие определенного удобства кросс-референдии, сопряженного со смешением понятий знака и объекта. Размышляя над всем этим, мы получили мате­риал для рассуждений о зарождении онтологии свойств на ранней стадии развития. Есть место также и для альтернативных, и для дополняющих предположений, например того, что свойства явля­ются остатками „младших божеств некоей устаревшей религии"3.

Можно, из лучших научных побуждений, попытаться устранить эти абстрактные объекты. Можно начать с того, что высказывания „Скромность — это добродетель" и „Краснота — это признак спе­лости" иллюстрируют неправильный способ рассуждения о скром­ных конкретных людях и красных конкретных фруктах, что они соответственно добродетельны и спелы. Но такую программу очень трудно выполнить. Что можно сказать с этих позиций а фразе „Скромность — это редкость"? В порядке доказательства мы можем толковать „Скромность — это добродетель" и „Скром­ность— это редкость" как „Скромные люди добродетельны" и „Скромные люди редки", но это сходство обманчиво. Ведь тогда как „Скромные люди добродетельны" значит, что каждый скром­ный человек добродетелен, „Скромные люди редки" совсем не значит, что каждый скромный человек является редкостью; в этой фразе что-то говорится скорее о классе скромных людей, а именно» о том, какой маленькой частью всего класса людей он является. Но эти классы в свою очередь являются абстрактными объектами, которые ничем не отличаются от свойств, за исключением некото­рых технических деталей (§ 43). Итак, фразы „Скромные люди редки" в отличие от „Скромные люди добродетельны" конкретны лишь внешне; наиболее точным аналогом этого выражения являет­ся: „Скромность — это редкость". Может быть, эту абстрактную соотнесенность все же можно устранить, но лишь только каким- нибудь очень сложным способом.

Раз уж мы допустили существование абстрактных объектов,, конца не будет. Совсем не все из них являются свойствами, по крайней мере не prima facie[62]; они являются или претендуют на то, чтобы быть классами, числами, функциями, геометрическими фигурами, единицами измерений, идеями, возможностями. Неко­торые из этих категорий легко сводятся к другим, а некоторые вообще отвергаются. Каждое такое преобразование является улуч­шением научной схемы, которое можно сравнить с введением но­вой или отказом от некоторой существующей категории физиче* ских элементарных частиц. Мы попытаемся в некоторой степени разрешить эти спорные вопросы в главе VII.

Мы коротко остановились на неясном происхождении абстракт­ных слов; мы рассмотрели, насколько индивидуум и общество обя­заны этим явлением путанице вокруг массовых термов, смешению понятий знака и объекта, может быть, даже варварской теологии. Вообще, такие рассуждения эпистемологически релевантны, если предположить (как мы это делаем), как живое существо, созре­вающее и развивающееся в известном нам физическом окружении, могло бы прекратить разговаривать об абстрактных объектах. Но -сомнительность происхождения сама по себе не является аргумен­том против сохранения и высокой оценки абстрактной онтологии. Эта концептуальная схема, несмотря на свою случайность, может оказаться счастливой случайностью; ведь теория электронов не стала ничуть хуже оттого, что впервые она привиделась своему создателю в нелепом сне.

Схемы, понятые ошибочно, обладают ценностью благодаря то­му, что они сохранились, и их следует оценивать по их тепереш­ней полезности. Но мы стоим за увеличение наших достижений посредством устранения путаницы, продолжающей существовать вокруг них, поскольку ясность в среднем оказывается более пло­дотворной, чем путаница, хотя не следует презирать плоды ни той, ни другой. Итак, мы правильно делаем, отличая абстрактные еди­ничные термы от конкретных общих термов посредством правиль­ного употребления суффиксов -ness, -hood и -ity (по крайней мере, в контекстах философского анализа), несмотря на то что своим происхождением абстрактные единичные термы, вероятно, обяза­ны отсутствию отличительного признака.

Взаимозависимые концептуальные схемы физических объектов, тождество и разделенная референция являются частью корабля, который, по образному выражению Нейрата, мы не можем переде­лать, не находясь на нем. Онтология абстрактных объектов также является частью этого корабля, только менее существенной его частью. Корабль этот может быть частично обязан своим устрой­ством нашим грубо ошибавшимся предшественникам, которые не затопили его только благодаря своей дурацкой удаче. Но мы ни в коей мере не находимся в положении, при котором надо выбра­сывать груз за борт, — разве что у нас под рукой есть замена, го­товая служить тем же насущным целям.

<< | >>
Источник: В.В. ПЕТРОВ. НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ. ВЫПУСК XVIII логический анализ естественного языка. МОСКВА — изда­тельство «Прогресс», 1986. 1986

Еще по теме § 25. Абстрактные термы:

  1. 25. Терміни в цивільному праві.
  2. ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЕ ИСКУССТВА
  3. АНАЛИЗ ОПРЕДЕЛЕНИЙ ПОНЯТИЯ «АДАПТАЦИЯ»
  4. Римляне и варвары в контексте современных представлений об исторических моделях традиционных обществ
  5. ОБЪЯСНЕНИЕ.
  6. 3.ЭТИКА ЗАБОТЫ
  7. §2. Научный стиль
  8. ДОМИНАТ И ПАДЕНИЕ ИМПЕРИИ
  9. Н. Хомский СИНТАКСИЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ ‘
  10. ПРАВИЛА РЕФЕРЕНЦИИ
  11. ЛИТЕРАТУРА
  12. § 22. Относительные термы Четыре фазы референции
  13. § 25. Абстрактные термы
  14. Большинство исследователей, работающих в области филосо­фии языка, а в последнее время даже и некоторые лингвисты признают, что удовлетворительная семантическая теория должна отвечать на вопрос о том, каким образом значения[63] предложений зависят от значений слов.