ЛЕКЦИЯ ВТОРАЯ

(. . •>

2. Сцены, которые мы строим на основе текстов, ча­стично обусловливаются лексическим и грамматическим материалом текста, а частично — вкладом самого интер­претатора, причем последний базируется на том, что он знает о соответствующем контексте, что он знает о мире вообще и как он понимает намерения говорящего.

Лексическая информация, необходимая для описания деятельности языка, включает не только информацию о природе ассоциируемых сцен. Она включает и информацию о грамматической форме предложений, в которых лекси­ческая единица может появиться. В частности, если лек­сическая единица является глаголом, нам нужно знать, какая из возможного множества отдельных единиц в ас­социируемой сцене будет реализована как субъект глагола, какая будет выступать как прямой объект (если он должен быть) и в каком грамматическом облике появятся другие элементы.

Несколько лет назад я высказал свое мнение о том, каким образом следует решать эту проблему ^[34]. Предлага­лось использовать форму репрезентации значений пред­ложения, более глубинную, чем глубинная структура, предусматривающую введение различных ролей, которыми могут характеризоваться элементы ситуаций или собы­тий,— ролей типа агенс, пациенс, инструмент, цель, экс­периенцер, местонахождение и т. д. Далее, устанавливались ранги, или иерархия, среди данных понятий, а также фор­мулировался ряд принципов, названных правилами выбора субъекта. Я трактовал понятия ролей как падежи на уровне глубинной структуры. Я утверждал, что любое простое предложение (clause) может быть представлено глаголом, указывающим на природу события или ситуа­ции, совместно с набором именных групп, помеченных показателями падежной роли каждой единицы, реализуемой как именная группа. Я полагал, что су бъектно-объектное структурирование предложения на поверхностном уровне может быть обеспечено правилами формирования субъекта и правилами формирования прямого объекта.

Из большого количества страниц, появившихся в жур­налах и полученных мною по почте и осуждающих Падеж­ную грамматику (так я назвал свою систему), самыми суровыми были страницы, написанные Стивеном Андер­соном на тему о семантической роли глубинной струк­туры ^[35]. Андерсон указал на ряд семантических обобщений, которые можно сформулировать простым образом только на уровне глубинной структуры, поскольку они должны учитывать семантические роли глубинных субъектов и объектов. Стивен Андерсон придерживался той точки зре­ния, что именные группы, функционирующие как субъекты и объекты в глубинной структуре, имеют холистическую интерпретацию, отсутствующую у имен, которые не вы­ступают в предложении в качестве субъектов или объектов. Я еще буду иметь возможность вернуться к этому вопросу.

Тем временем П. Постал, Д. Перлмуттер и Д. Джонсон предложили свою структуру, лежащую в основе грамма­тики. В ней понятия субъекта, объекта и непрямого объ­екта должны восприниматься как первичные грамматиче­ские отношения, которые первоначально фиксированным образом приписываются глубинным репрезентациям, а затем могут модифицироваться по соответствующим пра­вилам. Они называют свою систему Реляционной грамма­тикой ^[36]. В их терминологии элементы, которые являются субъектами, объектами и непрямыми объектами, называ* ются термами (другие составляющие предложений оказы­ваются нетермами), и термам присваивается ранг, а именно 1, 2 и 3 — для субъекта, объекта и непрямого объекта соответственно. Предлагается большое количество обоб­щающих утверждений относительно грамматики, которые, как они считают, наиболее простым образом можно фор­мулировать как операции над термами; эти операции включают смену рангов и лишение статуса терма.

Многое в этих работах я признаю заслуживающим серь­езного внимания и готов принять на вооружение нечто подобное понятию представления глубинной структуры, по меньшей мере — понятие приписывания (по особым правилам) субъектов и объектов к глубинным предикатам. Замечания Андерсона, бесспорно, можно формулировать в терминах реляционной грамматики. Это значит, что форма грамматики, в пользу которой мы в конечном счете прини­маем решение, не обязательно должна быть такой, при которой грамматические отношения определяются лишь в виде конфигураций древесных структур, что, как мне представляется, для Андерсона, следующего Хомскому, является предпочтительным.

3. Поскольку, как я указывал, мы можем говорить о сценах, лежащих в основе текста,— и, в частности, сценах, лежащих в основе простых предложений текста,— мы должны уметь исследовать принципы, в соответствии с которыми аспекты сцен получают грамматическую репрезен­тацию и определяют субъектно/объектную структуру пред­ложений.

Я буду именовать ту часть предложения, которая содержит предикатное слово и связанные с ним грамма­тические термы, ядром предложения, а все остальное пе­риферией предложения. Нам необходимо ответить на два вопроса, касающихся отношений между сценами и про­стыми предложениями, которые активизируют эти сцены (или активизируются ими). Первый вопрос: „Какие из единиц сцены реализуются в связанном с ней предложении в качестве членов ядра?" В упрощенном виде этот вопрос принимает форму: „Что входит в ядро?" Второй вопрос — „Если два или более элементов сцены реализуются в свя­занном с ней предложении как члены ядра, существуют ли какие-либо общие принципы, которые определяют, какой из них является субъектом, или первым термом, и какой — объектом, или вторым термом?" (Я здесь не принимаю в расчет косвенный объект, или третий терм.) По-другому второй вопрос можно формулировать как: „Что опреде­ляет ранг термов в ядре?"

Понятно, разумеется, что ответы на эти вопросы будут различными для разных языков.

4. Ответы на первый вопрос затрагивают главным об­разом проблему семантической нагрузки функции прямого объекта. В английском языке каждое предложение должно иметь субъект, и поэтому вопрос о том, есть или нет у пред­ложения субъект, менее интересен, чем вопрос о наличии у него объекта. А этот вопрос, очевидно, становится реле­вантным только тогда, когда значение глагола указывает, что в ассоциируемой сцене представлены две единицы, одна из которых должна стать субъектом, а другая может стать или не стать прямым объектом.

Есперсен писал: «Понятийные отношения между гла­голами и их объектами настолько многообразны, что не поддаются никакому анализу и классификации» ¹⁰. И дей­ствительно, задача обнаружения обобщений относительно семантической нагрузки прямого объекта трудна, но, быть может, не безнадежна, если мы посмотрим на нее с не­сколько иной точки зрения. Я думаю, что мы должны задаваться вопросом не о том, какого рода отношения связывают объекты с их глаголом, а о том, какие свойства сцен определяют, будет ли такой-то элемент реализован в качестве прямого объекта. Некоторые из примеров, особенно интересовавшие Есперсена, являются следствием поверхностных процессов слияния, и их, по-видимому, можно игнорировать. Я по крайней мере не буду прида­вать особого значения предложениям типа She laughed her thanks.

5. Обращаясь ко второму вопросу, нам необходимо рас­смотреть четыре ситуации: (1) Когда глаголы могут реа­лизовать в качестве прямого объекта любой из двух эле­ментов, а остающийся элемент становится периферийным, получая выражение в виде предложной группы. Пример данной ситуации дает глагол blame ‘обвинять’. Мы можем сказать Не blamed the accident on me. ‘Он обвинил в ава­рии меня.’или Не blamed me for the accident. ‘Он обвинил меня в аварии.’ [39]. (2) Когда глаголы могут реализовать в качестве прямого объекта любой из двух элементов, но с тем ограничением, что остаточный элемент вообще может не получить выражения. Примером этого второго случая служит глагол sign ‘подписывать’. Мы можем сказать Не signed his name. ‘Он подписал свое имя.’ или Не signed the contract. ‘Он подписал контракт.’, но, хотя мы можем сказать Не signed his name on the contract. ‘Он подписал свое имя под контрактом.’, мы не можем сказать Не sig­ned the contract with his name. ‘Он подписал контракт своим именем.’. (3) Когда глаголы могут включать несубъектное имя как в ядро, так и в периферию. Здесь примером является глагол shoot ‘стрелять’. Мы можем сказать либо She shot him. ‘Она застрелила его.’, либо She shot at him. ‘Она выстрелила в него.’. (4) Когда сущест­вует пара глаголов, близких по значению, но отличаю­щихся друг от друга выбором того, что входит в ядро, а что — в периферию. Глаголами, иллюстрирующими чет­вертую ситуацию, являются глаголы put ‘класть’ и cover ‘покрывать’. Мы можем сказать как Не put a towel over the alarm clock. ‘Он положил полотенце на будильник.’, так и Не covered the alarm clock with a towel. ‘Он покрыл будильник полотенцем.’ При том, что здесь выражается одна и та же ситуация, в одном предложении прямым объектом является полотенце, а в другом — будильник.

Вопрос, который я изучаю, отличается от вопроса о причинах введения поверхностных субъектов и объектов, хотя, может быть, и связан с ним.

Глагол hit ‘ударять’ подходит к сценам, где имеет место резкий контакт одной вещи с другой, причем часто некий агенс манипулирует первым из этих объектов. Когда в сцене удара наличествуют три элемента, агенс, или кау- затор, данного события выступает как субъект, а любая из двух других единиц может реализоваться в качестве прямого объекта. Иными словами, мы можем сказать либо I hit the cane against the fence. ‘Я ударил палкой по за­бору.’ либо I hit the fence with the cane. ‘Я ударил забор палкой.’. (Кстати, этот пример демонстрирует необхо­димость различия между тем, что является ядром пред­ложения, и тем, что является обязательными составляю­щими предложения. Как представляется, глагол hit ‘уда­рять’ должен сопровождаться упоминанием того предмета, по направлению к которому что-то движется, хотя этот предмет не обязательно должен выступать в виде прямого объекта. Другими словами, тогда как вполне допустимы фразы ‘Я ударил забор палкой.’ и ‘Я ударил по забору.’, применительно к той же сцене реального мира мы можем сказать ‘Я ударил палкой по забору’, но не ‘Я ударил по палке’ (для той же сцены). Противопоставление между ядерными и периферийными элементами не равнозначно противопоставлению между обязательными и факульта­тивными составляющими предложения.)

Используя понятия семантических падежей, мы можем сказать, что элементы, попавшие в ядро, в каждом пред­ложении включают Агенс; в одних случаях включается также Пациенс, в других — Цель; и мы можем добавить, что репрезентация Цели является обязательной для ак­тивной формы любого из этих предложений. На интуитив­ном уровне мы можем рассматривать решение о включении тех или иных элементов в ядро предложения как решение о выборе конкретной перспективы в некоторой сцене. Когда я говорил о перспективе, я имел в виду фокусиро­вание внимания на части сцены, возможно, в силу особой выделенности этой части, не упуская из вида вместе с тем и остальной части сцены. Однако такое понимание трудно применить к только что рассмотренным нами примерам, поскольку трудно представить себе контексты, в которых в фокусе внимания оказалась бы палка, а не забор, и наоборот.

Все же можно по крайней мере представить себе, каким образом вне перспективы может быть оставлен Агенс. Предположим, перед нами сцена, в которой Агенс разма­хивает палкой у забора. Рассмотрим два предложения: Harry swung the cane wildly. It hit the fence. ‘Гарри дико размахивал палкой. Она ударила по забору.’ Здесь, хотя мы и понимаем, что Гарри все еще держал палку во время удара, во втором предложении нам удалось оттеснить действие Агенса на задний план, и в фокусе внимания ока­зался контакт между палкой и забором. Здесь в ядро вхо­дят два физических объекта, но не Агенс.

Теперь рассмотрим, каким образом можно увеличить относительную выделенность Пациенса или Цели в сцене, для которой в перспективу включен Агенс. На этот раз возьмем глагол beat ‘бить’, который похож на глагол hit ‘ударять’, но предполагает, что Агенс продолжает держать орудие на протяжении всего действия, в то время как глагол hit совместим со сценой, в которой Агенс может отпустить инструмент. (Обратимся к примеру: Standing on the ground, I hit the third-storey window with a brick. ‘Стоя на земле, я ударил кирпичом по окну на третьем этаже.’ Здесь перед нами действие либо необычно высокого человека, либо человека, бросившего кирпич.)

Поскольку мы как человеческие существа больше за­интересованы в человеческих существах и в человеческих реакциях, чем в том, что происходит с неодушевленными предметами, одним из способов изменения перспективы является включение в сцену другого человеческого суще­ства. Рассмотрим предложения I beat the stick against Harry. ‘Я бил палкой о Гарри.’ и I beat Harry with the stick. ‘Я бил Гарри палкой.’ В сцене для первого пред­ложения говорящий как бы не считает Гарри живым су­ществом. Второе предложение более соответствует сцене, когда Гарри воскликнет "Ой!" Иначе говоря, когда целью действия ‘ударять’ или ‘бить’ является человеческое су­щество, то есть нечто, серьезно затрагиваемое данным событием, это придает выражающему Цель элементу до­статочную выделенность, чтобы быть включенным в ядро. Если это объяснение правильно, то отсюда следует, что если существительное в роли Пациенса обозначает чело­веческое существо, а существительное в роли Цели — нет, то выбор Пациенса в качестве прямого объекта представ­ляется более естественным. Я считаю это утверждение правильным, хотя в случае глагола beat при анализе реакций на тестовые предложения довольно трудно отде­лить чисто языковые факторы от всех прочих. Суть дела в том, что I beat Harry against the corner of the building. ‘Я бил Гарри об угол здания.’ звучит как бы более уважи­тельно, чем предложение I beat the corner of the building with Harry. ‘Я бил угол здания посредством Гарри.’

По-видимому, одно из условий, способствующих вклю­чению элемента в пределы ядра, состоит в том, что этот элемент есть чувствующее существо, подвергающееся воз­действию в описываемом событии и вызывающее сочувствие. Отсюда следует, что, если в сцене наличествует два чело­веческих существа, в нашем распоряжении нет никаких данных для предпочтения одного или другого. Так, пред­ложения I hit Harry against Bill. ‘Я ударил Гарри по Биллу.’ и I hit Bill with Harry. ‘Я ударил Билла посред­ством Гарри.’ должны быть и являются в равной мере экс­центрическими.

Для ситуаций, в которых данное имя может находиться либо в ядре, либо на периферии, условием, способствую­щим включению в ядро, является то обстоятельство, что подвергающийся воздействию объект претерпевает тот или иной вид изменений. Так, если я воздействую на что-то и если в результате моего действия это что-то изменяется, оно приобретает статус выделенности, который обеспечи­вает его включение в ядро предложения.

(...) Предположим, например, что я пытаюсь что-то тащить, а вещь не поддается. Я могу сказать: I pulled at it. ‘Я тащил ее.’ [40] или I tried to pull it. ‘Я пытался тащить ее.’, но не просто I pulled it. ‘Я потащил ее.’. Но если, однако, вещь в результате сдвинулась в направлении моих усилий, тогда я имею право сказать I pulled it. Если вы прилагаете усилия к чему-либо и в результате ваших действий вещь движется, то я хочу повторить, она при­обретает выделенность, позволяющую ей реализоваться в качестве прямого объекта.

Здесь наблюдается нечто вроде качества ’’отмеченности". Если я говорю I pushed the table. ‘Я толкнул стол.’, у вас есть основания полагать, что мне удалось сдвинуть его. Если же я скажу I pushed against the table. ‘Я толкал стол.’ (букв. ‘Я толкал на стол.’), я не передаю информации о результате действия, если только здесь не имеет места особый контекст, устанавливающий, был или нет в дей­ствительности сдвинут стол.

Глагол break ‘разбивать’ может использоваться для передачи сцены, включающей три элемента и имеющей следующее содержание: кто-то приводит одну вещь в кон­такт с другой и одна из них разбивается, то есть ее целост­ность нарушается в результате удара. В позиции прямого объекта может оказаться существительное — как в роли Пациенса, так и в роли Цели, но только если оно обозна­чает ту вещь, которая разбивается. Представим себе, например, что я с размаху ударяю молотком по вазе, и ваза разбивается. В этом случае я могу сказать: I broke the vase with the hammer. ‘Я разбил вазу молотком.’ Так же, как и в рассмотренных выше предложениях с глаголами hit ‘ударять’ и beat ‘бить’, объект, которым манипули­руют, когда он находится на периферии, помечается пред­логом with. А теперь предположим, что я с размаху уда­ряю молотком по вазе и разбивается молоток. В этом случае я должен сказать: I broke the hammer on the vase. ‘Я раз­бил молоток о вазу.’ И на этот раз существительное в роли Цели (vase), находящееся вне ядра, маркируется пред­логом, дающим информацию о направлении действия. (...)

Иногда составляющая, имеющая роль Источника, Цели или Сферы (Range), завершает предложение таким образом, что действие, описываемое предложением, приобретает в целом некоторую особую выделенность, позволяющую ассоциируемой несубъектной именной группе выступать в качестве прямого объекта. Если прыжок через что-либо не рассматривается как особый подвиг, мы говорим, что человек перепрыгнул через что-то; если же такой поступок приобретает некоторую специальную выделенное™ в силу, скажем, того факта, что вещь, через которую прыгает че­ловек, представляет препятствие, тогда мы говорим, что человек перепрыгнул вещь. Так, можно сказать, что некто "перепрыгнул через стену" или "перепрыгнул стену", по­скольку прыжок через стену может оцениваться как важ­ное свершение; но в то время как мы говорим "перепрыг­нуть через черту" (начерченную на тротуаре), трудно придумать сцену, которая соответствовала бы предложению "Он перепрыгнул черту". (...)

Обратимся теперь к примерам, которые использует Ан­дерсон в качестве аргументов в поддержку уровня глубин­ной структуры в смысле стандартной теории Хомского. Имеются в виду знакомые пары типа I loaded the truck with hay. ‘Я нагрузил грузовик сеном.’ и I loaded hay onto the truck. ‘Я нагрузил сено на грузовик.’ или I sprayed paint on the wall. ‘Я намазал краску на стену.’ и I sprayed the wall with paint. ‘Я намазал стену краской.’ [41] Существует естественный немаркированный выбор прямого объекта, а именно — существительное в роли Пациенса, но только если не собираются сообщать ничего специального отно­сительно Цели. Однако, если действие, рассматриваемое относительно Цели, получает выделенное™ в силу того, что оно в том или ином смысле оказывается "полным", тогда имя Цели включается в ядро. Так, в отношении приведенных примеров можно утверждать, что "загрузка грузовика сеном" наиболее естественно трактуется как "заполнение" грузовика сеном, а "намазывание стены крас­кой" наиболее естественно воспринимается как "покрытие" стены краской. Такова холистическая интерпретация Ан­дерсона. Согласно Андерсону, мы начинаем с субъектов и объектов, определяемых конфигурациями фразовой струк­туры, а затем семантический компонент приписывает хо­листическую интерпретацию определенным именам в оп­ределенных контекстах и только тогда, когда они нахо­дятся в позиции субъекта или объекта. С моей точки зрения, глагол способен получить свое субъектно-объектное струк­турирование отнюдь не единственным путем, и такие свойства выделенности, как тотальность или закончен­ность, оправдывают включение определенных имен в ядер­ную структуру — в зависимости от их глубинной падежной роли.

Отсюда следует, что могут существовать глаголы, от­ражающие сцены с встроенными в них тотальными или холистическими интерпретациями. Это, например, можно обнаружить у глаголов cover ‘покрывать’ и fill ‘наполнять’, глаголов, использованных мною выше для объяснения ус­ловий выделенности. Так, Не covered the alarm clock with the towel. ‘Он покрыл будильник полотенцем.’ пред­ставляется абсолютно приемлемым, тогда как Не covered the towel over alarm clock. ‘Он покрыл полотенце на бу­дильник.’ — нет. Точно так же Не filled the jar with ink. ‘Он наполнил чернильницу чернилами.’ является прием­лемым, а *Не filled ink into the jar. ‘Он наполнил чернила в чернильницу.’ — нет. Напротив, глаголы place ‘поме­щать’ и pour ‘лить’ требуют фокусировки внимания на манипуляции объектами, а не на тех частях сцены, которые отмечают результирующее состояние. Они позволяют стро­ить предложения типа Не placed the records on the shelf. ‘Он поместил пластинки на полку.’, но не *Не placed the shelf with records. ‘Он поместил полку пластинками.’ или Не poured ink into the jar. ‘Он налил чернила в чер­нильницу.’, но не *Не poured the jar with ink. ‘Он налил чернильницу чернилами.’ Следует подчеркнуть, что здесь играют роль и идеосинкразические лексические особенно­сти. (...)

Короче говоря, можно утверждать, что решение о включении существительных в ядро предложения или ос­тавление их на периферии определяется, по крайней мере частично, не столько пониманием самого действия, сколько представлением о выделенности деятельности в целом или выделенное™, значимости конкретных единиц, принима­ющих участие в сцене, которые делают одну из частей сцены заслуживающей того, чтобы она оказалась в фокусе вни­мания. Я допускаю, что свое воздействие здесь оказывают также и некоторые исторические факторы, но я честно признаюсь, что не знаю абсолютно чистого (без порочных кругов) способа изложения того, что я имею в виду. (. . .)

6. Второй вопрос относительно отражения сцен в глу­бинной структуре связан с установлением ранга элемен­тов, отобранных в ядро. Я полагаю, что здесь существует Иерархия выделенности, служащая различным целям в грамматике. Во-первых, поскольку каждое предложение должно иметь субъект, то элемент сцены, обладающий наивысшим рангом, реализуется как субъект. Во-вторых, если в ядро, или перспективу, попадают два элемента, то роли первого и второго термов распределяются в соот­ветствии с их относительной позицией в иерархии. И, на­конец, в-третьих, иерархия налагает ограничения на то, что у одного и того же глагола может оказаться в ядре и что на периферии. Если перед нами глагол, который в качестве прямого объекта может иметь каждый из двух элементов, то выигрывает тот, который занимает более высокое положение в иерархии выделенное™.

Пока это всего лишь чистые рассуждения ^п. Вводимое здесь понятие должно заменить Падежную иерархию из моей работы по падежной грамматике. Теперь я считаю, что нам следует иметь дело со сценой, некоторая часть которой выделена в качестве перспективы. Иерархия выделенности, обеспечивающая принцип соответствия меж­ду этой перспективой и структурой предложения в терми­нах грамматических отношений, выглядит примерно сле­дующим образом:

1. Активный элемент выше по рангу, чем неактивный элемент.

2. Причинный элемент выше по рангу, чем непричинный элемент.

3. Человеческий (или одушевленный) экспериенцер выше по рангу, чем другие элементы.

4. Измененный элемент выше по рангу, чем неизменен­ный элемент.

5. Цельный или индивидуализированный элемент выше по рангу, чем часть элемента.

6. "Фигура" выше по рангу, чем "основа".

7. "Определенный" элемент выше по рангу, чем "неоп­ределенный" элемент.

Использовать данную иерархию надо в том порядке, в каком перечисляются эти утверждения. Так, активный элемент выше по рангу, чем все другие; причинный эле­мент выше по рангу, чем все остальные, за исключением активного элемента, и т. д.

Если два элемента в сцене обладают одинаковым ран­гом в иерархии выделенное™, то включать в перспективу можно любой из них. Так, в акте коммерческой сделки можно включить в перспективу либо покупателя, либо продавца, рассматривая другой элемент либо как Источ­ник, либо как Цель, но не как Агенс. При локализации одного элемента относительно другого можно рассматри­вать один как фигуру, а другой как основу. Так, мы можем говорить о положении на стене карты под картиной или же о положении картины над картой. Действительная физическая сцена не определяет этот выбор, и здесь играет роль лишь потребность говорящего брать один из этих объектов в качестве объекта номинации. (...)

(. . .>

9. Продемонстрированный мною вид анализа представ­ляет собой интерпретацию текста с точки зрения слушаю­щего, не принимающего непосредственного участия в коммуникативном акте. С учетом возможного недопони­мания, все, что я излагал, можно истолковывать как по­пытку построения теории "компетенции" дискурсивной семантики. Задача заключается в определении того, что мы можем узнать о значении и контексте высказывания, располагая лишь тем, что содержится в самом высказы­вании. Если, например, кто-либо произнесет предложение "Теперь вы можете слезть с дерева, сэр", мы можем вывести много заключений относительно того, что, собственно, сообщается, в каком отношении находятся участники ком­муникативного акта друг к другу в физическом и социаль­ном пространстве и т. д.

Многие считают такого рода исследования лишенными смысла, так как при этом игнорируется контекст реального мира. Я думаю, что единственное преимущество реального контекста сравнительно с конструируемым заключается в том, что он заставляет вас учитывать вещи, о которых вы никогда бы не подумали, если бы навсегда оставались в своей качалке. Меня тоже интересует употребление языка, но всякий раз, когда я слышу предложение в кон­тексте, я тотчас начинаю спрашивать себя, что бы про­изошло, если бы контекст подвергся некоторому изменению, если бы было употреблено иное слово, если бы предложение было произнесено с иной интонацией и т. д. Другими словами, я снова возвращаюсь к подходу в русле теории "компетенции".

Целью дискурсивного анализа с точки зрения случай­ного слушателя является обнаружение базисного общего знаменателя среди набора возможных ассоциируемых сцен и контекстов. Каждое конкретное употребление предло­жения удовлетворяет некоторым или всем пресуппозици- онным условиям, конкретизирует некоторые или все не- уточненные выборы и т. д. Единственным единообразным описанием, которое может получить данный текст неза­висимо от контекстов, является такое, где характеризуется в наиболее общем виде набор контекстов, допускающих его употребление.

10. С позиции интерпретационного процесса прагмати­ческое знание может мыслиться как знание, посредством которого мы оказываемся способными построить сцену обстановки, в которой был создан текст, то есть контек- стуализировать его. Если текст имеет форму диалога, тогда прагматическое знание позволяет получить некоторое представление об обстановке, об участниках диалога, о месте диалога и, может быть, кое-что о позах и жестах участников диалога. (...)