§ 6. Постулаты и истина

Мы можем думать, что физик зинтересован в систематизации таких общих истин, которые могут быть высказаны обычными словами об обычных физических объектах. Но самое большее, чего он добивается на этом пути, — это соединение 0 слабо свя­занных теорий реактивных снарядов, изменений температуры, ка­пиллярного притяжения, поверхностного натяжения и т.

Оказывается[26] он поступает не много лучше. Кроме того, что его 0' проще, чем 0, она превосходит 0 в отношении привычности лежащих в ее основе принципов; ср. § 5. Более того, даже те из ее следствий, которые могут быть пересказаны обычными словами об обычных вещах, превосходят соответствующие следствия из 0, если на то есть определенные причины. Если с помощью какого- либо чуда физик мог бы установить раз и навсегда все истины, которые можно выразить обычными словами об обычных вещах, все же деление утверждений о молекулах на истинные и ложные не было бы окончательно проведено. Мы можем предположить, что он частично проводит это разделение с помощью того, что не­определенно называется научным методом, руководствуясь сооб­ражениями простоты объединенной теории обычных вещей и мо­лекул. Однако, возможно, истины о молекулах только частично определены идеальным органоном научного метода плюс всеми истинами, которые могут быть выражены обычными словами об обычных вещах; ведь вообще говоря, простейшая из возможных теорий, отвечающих данной цели, не обязательно единственна.

Фактически даже тех истин, которые могут быть выражены обычными словами об обычных вещах, оказывается намного боль­ше, чем требуется для объяснения имеющихся данных.

Молекулы и подобные им необычные физические объекты, рассмотренные соотносительно со стимуляциями наших органов чувств, исчерпывающими наши связи с внешним миром, имеют очень много общего с самыми обычными вещами. Постулирование таких необычных вещей — всего лишь яркий аналог постулирова­ния или признания обычных вещей; его яркость в том, что физик явно постулирует свои объекты на законных основаниях, тогда как гипотеза об обычных вещах скрыта в предыстории. Хотя об основаниях принятия древней и бессознательной гипотезы об обычных физических объектах мы можем говорить не более, чем об основаниях того, что мы — люди или млекопитающие, все же с точки зрения функции и жизненной силы эта гипотеза и гипо­теза о молекулах сходны. Конечно же, тем лучше для молекул! Назвать постулат постулатом — не значит относиться к нему снисходительно. Постулат может быть таким, чго обойтись без него можно только ценою использования другого, не менее искус­ственного приема. Все, что мы признаем существующим, — это постулат с точки зрения описаййя jiptmeCCa построения теории и одновременно с точки зрения строящейся теории. И не надо смот­реть свысока на точку зрения теории как на выдуманную, так как лучшее, что мы можем сделать, — это принять точку зрения од­ной или другой теории, лучшей из имеющихся в нашем распоря­жении в данное время. Строить догадки о том, на что похожа реальность, — это дело ученого в самом широком смысле слова; и вопрос о том, что существует, что реально, — это часть данной проблемы. Вопрос о том, как мы узнаем, что существует, — это просто часть вопроса, затронутого в § 5 о доказательстве истины о мире.

Научный метод в первом приближении был определен посред­ством обращения к сенсорным стимулам, к понятию простоты и к понятию привычности. Из рассмотрения значительного количества литературы по научному методу могут быть выведены более точ­ные критерии, хотя принято сомневаться, что научный метод мо­жет быть разработан окончательно и определенно. В любом слу­чае научный метод, каков бы он ни был, порождает теорию, чья связь со всеми возможными раздражителями органов чувств за­ключается лишь в самом научном методе, не подлежащем даль­нейшим проверкам. В этом смысле научный метод и является последним арбитром истины.

Пирс пытался определить истину раз и навсегда в терминах научного метода как идеальную теорию, которая достигается как предел, когда (предполагаемые) критерии научного метода не­прерывно используются в продолжающемся жизненном опыте¹. Но во взгляде Пирса много неверного, помимо его допущения о конечном органоне научного метода и его обращения к бесконеч­ному процессу. При разговоре о пределе теорий возникает непра­вильное употребление числовой аналогии, так как понятие предела основывается на понятии „ближе, чем“, которое определено для чисел, а не для теорий. И даже если мы обойдем такие слож­ности посредством несколько фантастичной идентификации исти­ны с идеальным результатом приложения научного метода сразу ко всей будущей совокупности раздражений органов чувств, все же останется сложность приписывания свойства единственности идеальному результату. Таким образом, как уже отмечалось, у нас нет основания предполагать, что раздражения органов чувств когда-либо допустят какую-либо одну систематизацию, которая с научной точки зрения лучше или проще всех других возможных систематизаций. Кажется более вероятным, что бесчисленные аль­тернативные теории связаны между собой в первую очередь бла­годаря симметрии и двойственности. Научный метод — это путь к истине, но он даже в принципе не может дать единственное определение истины.

После этого рассуждения можно найти некоторое утешение в следующем. Если существует (в противоположность нашему вы­воду) неизвестная, но единственная лучшая и полная системати­зация 0 знания, подчиненная прошлым, настоящим и будущим раздражениям нервных окончаний человека, так что мы можем определить истину как это неизвестное 0, то мы все же не должны с ее помощью определять истину для фактически существующих отдельных предложений. Мы не можем вывести истинность пред­ложения S, данному вне этой теории. Не будучи обусловленным достаточно сильно и непосредственно сенсорной стимуляцией, предложение S бессмысленно за пределами своей собственной теории; бессмысленно вне теорий^[27]. Этот момент, уже достаточно очевидный из § 3 и из аллегории с нейтрино в § 4, более подроб­но будет рассмотрен во второй главе.

Мы можем говорить и говорим разумно о том или ином пред­ложении как об истинном, скорее тогда, когда мы обращаемся к положениям фактически существующей в данный момент теории, принятой хотя бы в качестве гипотезы. Осмысленно применять понятие „истинный" к такому предложению, которое сформули­ровано в терминах данной теории и понимается в рамках посту­лированной в ней реальности. Здесь нет причин обращаться даже к воображаемой кодификации научного метода. Сказать, что утверждение „Брут убил Цезаря" истинно или что „Атомный вес натрия — 23“ истинно, в действительности значит просто сказать, что Брут убил Цезаря и что атомный вес натрия — 23^[28]. Тот факт, что это — утверждения о постулированных сущностях, что они значимы лишь относительно данной теории и оправдываются только с помощью дополнительного наблюдения посредством на­учного метода, уже не играет роли, так как приписывание истин­ностного значения происходит с позиции той же самой теории и находится в той же самой лодке.

Так что же: мы снизим наши требования настолько, чтобы довольствоваться релятивистской доктриной истины, то есть оценкой утверждений каждой теории как истинных для этой тео- рии, и не будем делать никаких критических замечаний? Нет! Нас спасает то, что мы продолжаем серьезно относиться к нашей конкретной общей науке, к нашей собственной теории мира или к несвязной ткани квазитеорий, чем бы они ни были. В отличие от Декарта, у нас есть временные мнения, и мы придерживаемся их даже в ходе всего процесса теоретизирования, пока с помощью того, что неопределенно называется научным методом, мы не из­меним их там и сям к лучшему.

В рамках нашей собственной общей развивающейся доктрины мы можем определять истину настолько серьезно и абсолютно, насколько это возможно; она подлежит коррекции, но это само собой разумеется.