§ 5. Данные

Слова могут быть выучены как части более длинных предло­жений, а некоторые слова могут быть выучены как однословные предложения посредством прямого указания на объекты. В обоих случаях слова имеют значения постольку, поскольку их употреб­ление в предложениях обусловлено сенсорными, вербальными или какими-либо иными стимулами, и реалистическая теория данных должна быть неотделима от психологии стимула и реакции в применении к предложениям.

Модель обусловленности сложна и применяется от индивидуу­ма к индивидууму, но существуют точки общей согласованности: сочетания вопросов и невербальных стимулов, которые с большой степенью вероятности влекут положительный ответ любого инди­видуума, пригодны для зачисления в соответствующую речевую общность. Джонсон нашел такое сочетание, обратившись к стиму­лу, который на вопрос, камень ли перед нами, вызвал бы поло­жительный ответ любого из нас.

Называние камня камнем при непосредственном соприкосно­вении с ним — исключительный случай. Данные упорядочиваются определенным образом обдуманно только при равновесии между сенсорной обусловленностью положительного ответа и противо­положной обусловленностью, полученной посредством взаимоожив- ления предложений. Так, обдумываемым вопросом могло бы быть: является ли камнем нечто, увиденное из движущегося автомоби­ля? Это был камень, и это была смятая бумага — вот два гото­вых ответа. И предпочтение второму исключает предпочтение пер­вому вследствие взаимосвязей предложений на уровне бытового понимания физической теории. Тогда происходит „проверка" или поиск дополнительных убедительных данных: человек возвра-

'щается к месту, наиболее подходящему для принятия решения, и

ставит себя в условия стимуляции, более точно и непосредствен­но ассоциируемой с признаком „каменности" или „бумажности".

Если же вещь замечена с движущегося поезда, проверочная операция может оказаться неосуществимой.

Утверждение доктора Джонсона было, помимо всего' прочего, достаточно твердо обусловлено данными стимулами для того, чтобы противостоять любой противоположной тяге, возникшей вследствие взаимооживления предложений; но в общем случае данные — это вопрос центра тяжести. Обычно нам следует руко­водствоваться едва уловимым равновесием различных сил, дей­ствующих в ткани предложений и исходящих от соответствующих удаленных стимулов. Иногда это обусловлено тем, что (как в случае с поездом) сильные стимулы, такие, как джонсоновский, недоступны, или тем, что некоторому достаточно сильному стиму­лу противостоит совместное действие меньших сил в этой ткани. Зачастую же это происходит потому, что рассматриваемое пред­ложение является одним из тех, которые понятны только посред­ством соотнесения их с другими предложениями.

Предсказание объединяет то, что иллюстрируется примером с машиной, с тем, что иллюстрируется примером с поездом. Так, мы мож!ем прийти к решению о камне косвенным путем, как в примере с поездом, а затем вернуться к месту проверки. Наше предсказание заключается в том, что полученные на близком расстойнии стимуляции вызовут принятие решения о свойстве „каменйбсть", присущем объекту Фактически, предсказание — это ожидание лишних сенсорных данных в пользу уже принятого решения. Когда предсказание оказывается неверным, остается беспокоящая нас сенсорная стимуляция, которая стремится запре­тить уже принятое решение и, таким образом, уничтожить ту со­отнесенность предложений, которая привела к предсказанию.

В крайнем случае теория может состоять из столь сильно об­условленных связей между предложениями, что она выдерживает- одно или два неудачных предсказания. Мы оправдываем неудач­ное цредсказание как ошибку в наблюдениях или как результат

необъясненной помехи. Так, в крайних случаях хвост начинает махать собакой.

Если судить по этим замечаниям, то может показаться, что рассмотрение данных — дело до странности пассивное, не говоря уже о попытке перехвата полезных стимулов: мы как раз стараем­ся максимально реагировать на происходящее взаимодействие стимуляций. Какой же политике тогда разумно следовать, если не политике пассивности по отношению к взаимооживлению пред­ложений? Казалось бы, разумно искать простейшее решение. Но это предполагаемое свойство простоты намного легче почувство­вать, чем описать. Может быть, наше хваленое чувство простоты, или наиболее вероятного объяснения, во многих случаях — просто осуждение убежденности, основанное на невидимой равнодей­ствующей взаимодействия в цепи стимуляций различной силы.

Во всяком случае, о соображениях простоты в определенном смысле можно сказать, что они предопределяют даже самые слу­чайные действия по индивидуальному узнаванию самого нелюбо­пытного наблюдателя. Ведь ему постоянно приходится решать, хотя бы только косвенным образом, истолковать ли две отдель­ные встречи как повторяющиеся встречи с одним и тем же физи­ческим объектом или как встречи с двумя различными физически­ми объектами. И он решает, таким образом, как довести до ми­нимума, по мере своих подсознательных способностей, такие фак­торы, как множественность объектов, скорость промежуточных изменений свойств и положений и вообще нерегулярность есте­ственного закона^[25].

Осмотрительный ученый продолжает действовать, по существу, тем же образом (правда, более искусно), и среди его ведущих принципов важное место занимает закон минимального действия. Действующие нормы простоты, как бы их ни было трудно сфор­мулировать, играют все более важную роль.

более простую кривую, вообще опустив некоторые точки, он ста­рается объяснить их особым образом.

Простота не столь желаема, как соответствие наблюдаемым данным. Наблюдение служит для проверки гипотез после их при­нятия, простота побуждает к их принятию для проверки. Однако контрольное наблюдение обычно или надолго откладывается или вообще невозможно, и по меньшей мере уже по этой причине простота — окончательный судья.

Чем бы ни была простота, она не просто увлечение. Как ру­ководство к принятию решения, она имплицитно содержится на подсознательной стадии так же, как наполовину эксплицитно вы­ражена на сознательной стадии. Неврологический механизм стрем­ления к простоте, несомненно, существен, хотя и неизвестен, и его значение огромно.

Простота неожиданно оказывается полезной тем (хотя это можно и не заметить), что она раздвигает границы теории — ее богатство в наблюдаемых следствиях. Так, пусть 0 — теория, а С—класс проверяемых следствий этой теории. Теория 0 получена нами в результате множества К первичных наблюдений (подклас­са С). Вообще, чем проще теория 0, тем меньше выборка К из С, достаточная для того, чтобы предложить 0. Сказать это — знаЧйт повторить сделанное ранее замечание: простота — это то, что блу- жит основанием для экстраполяции. Однако это отношение Мб- жет быть описано также в перевернутой форме: при данном К, чем проще теория, тем больше будет в ней содержаться С.

Простота также создает хорошие рабочие условия для непре­рывной активности творческого воображения; так, чем проще теория, тем легче мы можем удержать в уме соответствующие соображения. Но другое свойство (в этом смысле, может быть, равное по ценности) —это привычность принципа.

Привычность — это то же, чем мы пользуемся, когда мы ухит­ряемся „объяснять" новые сущности с помощью старых законов, например, когда мы придумываем молекулярную теорию, чтобы вернуть явления тепла, капиллярного притяжения и поверхност­ного натяжения в лоно привычных старых законов механики. Привычность имеет значение и тогда, когда „неожиданные наблю­дения" (то есть, в конечном счете, определенный нежелательный конфликт между сенсорными мотивациями, связанными взаимо- оживлением предложений) побуждают нас пересматривать ста­рую теорию; действие привычности заключается в этом случае в предпочтении минимального изменения.

Польза принципа привычности для непрерывной активности творческого воображения является своего рода парадоксом. Консерватизм, предпочтение унаследованной или выработанной концептуальной схемы своей собственной проделанной работе, является одновременно и защитной реакцией лени, и стратегией открытия. Отметим, однако, важное нормативное различие между простотой и консерватизмохм. Всякий раз, когда известно, что простота и консерватизм дают противоположные рекомендации, обдуманное методологическое решение должно быть в пользу простоты. Консерватизм тем не менее является господствующей силой, и в этом нет ничего удивительного: он действует даже

там, где не хватает жизненных сил и отказывает воображение.

Еще один принцип, который может быть назван подразуме­ваемым руководством науки, заключается в достаточности осно­вания. Давний след этого древнего принципа узнаваем, во всяком случае, в том, что ученый избегает неоправданных оригинально­стей³. Если он приходит к законам динамики, которые не отдают предпочтения ни одной системе координат перед другими, движу­щимися относительно друг друга, то он тотчас же решает, что представление об абсолютном покое и, следовательно, об абсо­лютной позиции непригодно. Такое отбрасывание представлений является, как можно предположить, эмпирически неопределяемым; ведь существуют эмпирически безупречные определения покоя для любой произвольно выбранной из множества установленных систем координат. Это же отбрасывание вполне добровольное.

Последний принцип, вероятно, можно подвести под требование простоты в связи с неопределенностью этого понятия.