СЛОВА И ИХ ФРЕЙМЫ

Мы бы определенно удивились, обнаружив в программе, предназ­наченной для изучения лексики английского языка, скажем, студен- тами-иностранцами, что слово Thursday ‘четверг’ вводится в первом уроке, Sunday ‘воскресенье’—в четвертом, а прочие названия дней недели беспорядочно разбросаны по всему учебному плану.

Такие группы слов удерживает вместе то, что они мотивируются, определяются и взаимно структурируются особыми унифицирован­ными конструкциями знания или связанными схематизациями опыта, для которых можно использовать общий термин фрейм^[13]. Если мы хотим четко выразить наше понимание названий дней недели и других связанных с ними слов, мы можем обратиться к единому фрейму интерпретации, который предполагает: (1) понимание есте­ственного цикла, порождаемого каждодневным кажущимся путеше­ствием солнца, (2) знание стандартных способов вычисления того, когда один дневной цикл кончается и начинается новый, (3) знакомство с большим календарным циклом из семи дней, (4) принятую в нашей культуре практику связывать различные части недельного цикла с работой и досугом.

Исходные интуитивные представления, лежащие в основе поня­тия фрейма, ни в коем случае не оригинальны. Это можно увидеть, например, в трактовке Дж. С. Миллем (Mill, 1846) противопоставле­ния коннотации и денотации по отношению к тому, что он называет соотносительными (correlative) терминами. Милль показывает, что в то время, как слова son ‘сын’ и father ‘отец’ ,,денотатируют“ различные сущности (things), ,,коннотатируют“ они одну и ту же сущность, а именно историю событий, приведших к возникновению родственного отношения, на которое указывает каждое из этих слов.

«Действительно, если мы возьмем какие-нибудь два соотносительных термина, например отец и сын, то хотя означать (denote) они будут два различных предмета, но соозначение (connote) их обоих будет, очевидно, в известном смысле одно и то же. Нельзя, конечно, сказать, что они соозначают один и тот же признак: быть отцом—не то же, что быть сыном; однако, когда мы одного человека называем отцом, а другого—его сыном, мы скрыто утверждаем некоторую совокупность фактов, совершенно одинаковую как в одном, так и в другом случае. Сказать об А, что он отец Б, а о Б, что он сын А, значит выразить различными словами один и тот же факт. Эти два предложения совершенно равнозначны; ни одно из них не утверждает чего-либо большего, чем другое.

Идея исходной структуры отношения (fundamentum relationis), на основе которой понимаются слова типа son и father, очень близка понятию семантического фрейма: мы можем знать значения отдель­ных слов только при предварительном осознании фактического основания отношения, которое они определяют.

Только что цитированный абзац из главы «Об именах» из книги «Система логики» поясняет и иллюстрирует тезис Милля о том, что «отношения», обычно интерпретируемые логиками как более таин­ственные, чем другие типы «атрибутов», на самом деле должны рассматриваться как менее таинственные именно потому, что они основываются на не-оккультных „фактах". В обсуждении, следу­ющем за цитированным абзацем, Милль говорит:

«Существование относительных имен объясняется, по-видимому, наличностью такого события, к которому причастны два индивидуума: основанный на таком факте признак может быть приписан как одному, так и другому из них. Поэтому относительным называется имя тогда, когда, кроме означаемого им предмета, оно указывает на существование еще другого, происхождение названия которого связано с тем же фактом, на котором основано и происхождение названия первого. Или (что то же самое в других словах) имя будет относительным в том случае, если его значение нельзя объяснить, не упоминая о другом предмете, кроме того, который им обозначается. Можно еще сказать и так: имя будет относительным, если нельзя придать ему в речи значения, не говоря или не подразумевав другого предмета, помимо того, которому оно служит названием» (Mill, 1846: 29) *.

„Факты" (представленные в отрывке из книги Милля), которые объединяют двух людей, связанных отношением ,,отец — сын", следует рассматривать как фрагмент более значительной сети род­ственных отношений между людьми; эта сеть может быть определе­на в терминах деторождения (роль матери), обеспечения возможно­сти деторождения (роль отца), наличия тела, предназначенного для одной или другой из этих функций (свойство быть мужчиной или женщиной), и института брака (создание признаваемых социумом семей). Здесь мы сталкиваемся с понятийной структурой, в рамках которой можно охарактеризовать неограниченно много вариантов родственных отношений между людьми и на которую может быть наложено значительное количество вторичных отношений (например, свойство „быть супругом/супругой", распределение по возрастному критерию, приписывание роли в семье, отдаленность от ego по поколениям и т. д.). Именно такой интерпретативный фрейм лежит в основе универсальных характеристик терминологических систем родственных отношений, в категориях которых носитель английско­го языка выбирает и интерпретирует такие термины, как father, son, granddaughter ‘внучка’, brother-in-law ‘зять’, niece ‘племянница’, third cousin four time removed ‘седьмая вода на киселе’ и все прочие^[15].

Заметим, что, признавая важность фактического основания для „относительных имен", Милль считает также полезным подчеркнуть значимость связанных между собой в этой области слов. Повторю еще раз отрывок из приведенной ранее цитаты: «Имя не может быть использовано в дискурсе как имеющее значение до тех пор, пока не введено и не понято имя некоторой другой вещи». В лингвистике существуют весьма развитые школы лексической семантики, ориен­тированные именно на исследование структурных отношений между словами в специфических семантических областях. Я имею в виду теорию лексического поля, связанную с именами И. Трира (см„ в особенности, Trier, 1931) и Й. JI. Вайсгербера (см„ в особенности, Weisgerber, 1962), которая была затем развита такими учеными, как Эугенио Косериу, Бернард Потье и другими (см.

В традиции исследований лексических полей парадным примером лексем, интерпретация которых зависит от структурированного исходного знания, является набор отметок, использовавшихся в Германии в первой половине этого века для оценки успеваемости учащихся в школе; суть, конечно, в том, что оценка или интерпрета­ция отдельного термина зависит от полного списка используемых терминов и от фиксированного положения данного термина в ряду других терминов^[17]. Легко найти похожие ситуации среди более близких нам реалий. Сравните, например, систему оценок, которые используются для классификации отелей и сервиса в индустрии

„А"

sehr gut ‘отлично’ gut ‘хорошо’ geniigend ‘удовлетворительно’ mangelhaft ‘неудовлетворительно’ „В“ sehr gut ‘отлично’ gut ‘хорошо’ geniigend ‘ удовлетворительно ’ mangelhaft ‘не вполне удовлетворительно ’ ungeniigend ‘ неудов летворитель но’ „С" sehr gut ‘отлично’ gut ‘хорошо’ befriedigend ‘ удовлетворительно’ ausreichend ‘достаточно’ mangelhaft ‘не вполне удовлетворительно’ ungeniigend ‘неудовлетворительно’

Учащийся, успеваемость которого была оценена на ,,gut‘‘, мог быть доволен, узнав, что это слово представляет вторую от начала категорию (во всех приведенных выше случаях), однако он посчитал бы эту оценку более приемлемой, если бы она была второй от начала в системе из шести оценок, чем если бы она была выбрана из четырехчленной системы. Аналогично получение за работу оценки ,,mangelhaft" могло бы быть менее обескураживающим, если бы было известно, что есть по крайней мере еще одна более низкая категория (как это имеет место в системах ,,В" и ,,С", но не в системе ,,А“); однако это утешение оказывается меньшим в том случае, когда оценке „mangelhaft" предшествует еще четыре более желательных категории оценок (как в примере „С"), чем в ситуации, когда таких категорий лишь три (как в примере „В").

путешествий, или обозначения размеров и количества коммерческих продуктов. Неопытные туристы, считающие, что они провели в путешествии достаточно времени и заслуживают самого лучшего, иногда бывают разочарованы, обнаружив, что их отель первого класса находится совсем неподалеку от куда более шикарного заведения; они чувствуют себя обманутыми, выяснив, что в офици­альной терминологии индустрии путешествий классификационная оценка первый класс стоит на четвертом месте сверху и что вызывающий зависть соседний отель принадлежит к классу люкс. Покупатели магазинов самообслуживания в Соединенных Штатах иногда становятся в тупик, обнаружив, что размер упаковки мыль­ной стружки, помеченный ярлыком large ‘большой’, оказывается самым маленьким из имеющихся; большие же размеры маркируют­ся такими надписями, как jumbo ‘большой, громоздкий’, economy ‘экономичный’, giant ‘гигантский’ и family size ‘семейный’.

На примерах шкалы школьных оценок, разрядов отелей для путешественников, классификации размеров упаковок товаров мы сталкиваемся с употреблением „технического языка" в таких кон­текстах, где его использование вовсе не обязательно. Мы можем объяснить замешательство покупателей в последних двух случаях тем, что слова, используемые в этих случаях в особых фреймах, заимствованы из более знакомых фреймов и мотивируются ими в своем употреблении. Неправильное понимание может возникнуть вследствие того, что реципиент сообщения приписывает слову ту интерпретацию, которая ему знакома,— например рассматривает слово first ‘первый’ в нормальном фрейме счета—и не подозревает о наличии в данном контексте специально обусловленной интерпрета­ции. Мы считаем, что обращение к фреймам необходимо как для описания конкурирующих между собою употреблений этих слов, так и для объяснения неправильного понимания. Выбравшие неправиль­ную интерпретацию не просто потерпели неудачу в „понимании" слов; они не смогли определить, какая „фреймовая" структура имелась в виду в данном контексте.

В только что рассмотренных случаях мы имели дело с фреймами, которые скорее создаются языком, чем отражаются в нем. В таких примерах нормативной терминологии нет достойных внимания групп „фактов", которые можно исследовать независимо от их языковых отражений. Больший интерес для общей эмпирической семантики представляют, конечно, семантические поля „основного лексического фонда". И действительно, в литературе по исследова­нию лексических полей содержится много детальных разборов (на материале значительного числа языков) словаря таких областей лексики, как цвет, температура, мебель и артефакты, отношения родства, интеллект, домашний скот, характеристики особенностей местности и т. п.^[18]

В теории лексического поля аналогом нашего представления о фрейме является, конечно, понятие „поля". Оказывается, что в основе метафоры Трира, по крайней мере в первом приближении, лежит концепт „поля" как множества участников соревнования (G ip ре г, 1973 : 442), так как, согласно Триру, для понимания „значения" отдельного термина необходимо осознание интерпретато­ром позиции слова в поле и какого-то числа других „соревнующихся слов". Трир пишет: «Soli der Нбгег verstehen, so muss Zahl und Lagerung der sprachlichen Zeichen dieses Begriffsfelds ihm unausge- sprochen gegenwartig sein». (Trier, 1931:7)[19]. Здесь Трир говорит о терминологии школьных оценок, однако в следующем параграфе он добавляет: «Fiir nicht mathematisierte, fiir ganz normale Felder, gilt genau das Gleiche»[20]. Другими словами, он полагал, что в общем случае понимание значения слова сводится к пониманию структуры, в которой это слово функционирует, и что эта структура существует именно потому, что существуют другие слова.

Исследования лексических полей в основном лексическом фонде сконцентрировали внимание на анализе специфических для каждого языка способах организации изолированных семантических областей лексики. В теоретических построениях, касающихся лексических полей, бытовало представление о том, что анализируемая семантиче­ская область полностью покрывается данной сетью терминов, что слова в поле конкурируют между собой за семантическую террито­рию и что тем самым они находятся в парадигматической оппозиции друг к другу. В лингвистике принято рассматривать существующие в данном языке определенные закрытые классы морфем или функци­ональных слов как множества, содержащие точные оппозиции, или как фиксированные множества элементов, противопоставленных друг другу таким образом, что понимание функции любого из знаков этих множеств требует осознания того, что выбран именно этот знак, а не любой другой из его конкурентов. Многие видят в понятии лексического поля свидетельство того, что словарь языка как единое целое образован определяемыми семантически замкнутыми класса­ми слов; в каждом случае понимание значения одного элемента поля требует возможности просмотра всех имеющихся в нем слов для того, чтобы выяснить, чему соответствует данное слово. Опять процитируем Трира: «Worte sind sinnlos, wenn ihre Kontrastworte aus dem gleichen Begriffsfeld dem Horer fehlen, und sie sind unscharf und verschwommen, wenn ihre begrifflichen Nachbarn nicht mit auftauchen, ihren Anteil am Begriffsfeld beanspuchen und durch ihr Heranriicken die Grenzen des ausgesprochenen Wortes scharf hervortreten lassen» (Tri­er, 1931:8)[21].

Наличие тенденции к соотнесению группирующихся в лексиче­ские поля слов с єдину ми понятийными структурами, которые могут познаваться независимо друг от друга, позволило Триру утверждать, что в сознании интерпретатора должны быть сами слова, а не лежащие в их основе „понятия" или „факты" (или что-либо подобное). Как мы видели, по существу, такой же точки зрения придерживается Милль; она характерна и для последователей Трира (Weisgerber, 1962; Coseriu, 1967 и др.).

Аргумент, согласно которому лексическое значение в большей степени связано со своим понятийным основанием, чем со стоящими в одном с ним ряду словами, легко доказывается терминами „технического" словаря. Например, мы сможем понять слово гипо­тенуза, только если мы предварительно знаем о „прямоугольном треугольнике": гипотенуза является стороной прямоугольного тре­угольника, лежащей против прямого угла. В английском варианте теоремы Пифагора другие стороны прямоугольного треугольника называются просто „двумя другими сторонами"^[22]; ср. пример (1):

(1) В прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов двух других сторон.

Между английской и немецкой формулировками теоремы Пифа­гора существует интересное различие, заключающееся в том, что в немецком варианте боковые стороны прямого угла имеют специаль­ное название. Они известны как Katheten ‘катеты’. На немецком языке теорема формулируется так:

(2) In einem rechtwinkligen Dreieck ist das Quadrat tiber der Hypote­nuse gleich der Summe der Quadrate tiber den beiden Katheten*.

В отличие от leg (см. сноску 10) это слово не заимствовано из другой области. Единственное семантическое предназначение немец­кого слова Kathete состоит в том, чтобы служить названием стороны, примыкающей к прямому углу в прямоугольном треуголь­нике.

Подход семантики фреймов должен непосредственно связывать каждый из релевантных терминов с лежащим в их основе фреймом, а именно со знанием характеристик прямоугольного треугольника. С другой стороны, теория лексического поля, понятая буквально, должна предсказывать, что английское слово hypotenuse и его немецкий омограф обладают различными значениями, потому что только в немецком языке действительно существуют релевантные лексемы-партнеры, обеспечивающие эффект ,,взаимного определе- имя". Далее, теория лексического поля должна предсказывать, что для немецких школьников, знающих слово гипотенуза, оно имеет иное значение, нежели для их одноклассников, не выучивших еще слово катет. В это, конечно, трудно поверить.

В техническом языке довольно легко найти подтверждения непосредственного соответствия слову фрейм, но многие исследова­тели лексических полей отвергли бы (как Косериу) релевантность таких данных для положений теории поля. Однако в то же время можно выдвинуть аргумент—и он энергично выдвигался,— что многие слова, попадающие в одну область „основного словаря", не определяют друг друга ожидаемым образом. Исследование Дорнзей- фом (Dornseiff, 1938) семантики некоторых терминов, обознача­ющих передвижение с помощью обеих ног (springen ‘прыгать’, laufen ‘бежать’, hupfen ‘прыгать, скакать’ и ряда других) убедительно подтвердило эту точку зрения; к тем же результатам привело изучение Оксааром (Oksaar, 1958) лексики, описывающей скорость. (По существу, такая же точка зрения, не связанная, правда, с проблемами теории поля, выражена Вайнрихом при обсуждении „не-терминологизованной" лексики (Weinrich, 1963: сноска 69). В качестве иллюстрации привлекались слова из области, исследованной Дорнзейфом. Примерами Вайнриха были глаголы bound ‘прыгать’, hop ‘прыгать, подпрыгивать’, jump ‘прыгать, скакать’, leap ‘прыгать, перепрыгивать’, prance ‘становиться на дыбы, гарцевать, танцевать, прыгать’, skip ‘скакать, перескакивать’ и vault ‘прыгать, перепрыги­вать (опираясь на что-либо)’)^[23].

Теория лексических полей отличается от семантики фреймов прежде всего своей приверженностью к исследованию групп лексем ради них самих и интерпретацией лексико-семантических областей как собственно языковых феноменов. Семантика фреймов допускает возможность того, что говорящие могут в полной мере обладать знанием данного слова, входящего в некоторую область лексики, даже если они вообще не знают никаких других слов этой области или знают лишь некоторые из них. Семантика фреймов рассматрива­ет множество фреймов интерпретации, определяемых языком^[24], как альтернативные „способы вйдения вещей"^[25] и, следовательно, не настаивает на том, что они, находясь в тесной зависимости друг от друга, образуют связный «мир-посредник» (Zwischenwelt) (в смысле Вайсгербера), который отражает способы выражения содержания, характерные для языка: в целом наиболее существенно то, что семантика фреймов допускает существование фреймов, каждый из которых имеет единственного представителя в сфере лексики— возможность, в принципе отвергаемая теорией лексического поля. (Мы довольно хорошо понимаем лексические единицы типа devein или scratch ‘царапина’, не ощущая никакой необходимости знать какие бы то ни было слова, которым они парадигматически противопоставлены). Все эти различия определяются тем, где концентрируется поиск структуры — в языковой системе или вне ее.