§ 1. Вначале об обычных вещах

Этот обычный письменный стол обнаруживает свое присут­ствие, сопротивляясь моему давлению и отражая свет, попадаю­щий в мои глаза. Физические объекты, как бы они ни были уда­лены от нас, обычно становятся известны только благодаря воз­действию, которое они оказывают на наши органы чувств.

Наименование субъективных ощущений происходит главным образом с помощью производных выражений. При попытке опи­сать специфическое ощущение, как правило, приходится ссылать­ся на общедоступные предметы: например, описывать тот или иной цвет как цвет апельсина или гелиотропа, а запах — как запах тухлых яиц. Так же, как человек свой нос видит лучше всего в. зеркале, отодвинувшись от него на расстояние половины оптималь­ного фокусного расстояния, так и данные своих ощущений он наилучшим образом отождествляет, обнаруживая их подобие во внешних объектах.

Находясь под впечатлением того факта, что мы знаем объек­ты внешнего мира лишь опосредованно, через наши ощущения, «философы, начиная с Беркли, занимались устранением физикали- стских предложений и выделением чувственных данных в чистом виде.

Мотивирующее понимание, то есть наша способность позна­вать объекты внешнего мира только через их воздействие на нервные окончания, само базируется на общем знании особен­ностей физических объектов — освещенных письменных столов, отраженного света, активированной сетчатки. Неудивительно, что поиски чувственных данных должны направляться тем же типом знания, который их вызвал.

Учитывая вышеизложенное, наш философ может попытаться в духе рациональной перестройки выделить чистый поток чувствен­ного опыта, а затем описать физическое учение как средство си­стематизации регулярностей, различимых в потоке. Он может вообразить идеальный „протокольный язык", который несомненно первичен, даже если в действительности выучен после усвоения общепринятых названий вещей или не выучен вообще, — предель­но упрощенное средство передачи чистой информации. Называние обычных физических объектов он мог бы рассматривать в прин­ципе как средство упрощения беспорядочной оценки происходя­щего.

Но это обманчивый способ описания предметов, даже если идея „языка" чувственных характеристик считается метафорой. Ибо беда в том, что в качестве автономной области непосредственный опыт попросту не будет связным.

Существуют все основания для исследования чувственных или связанных со стимулом предпосылок общепринятого называния физических объектов. Ошибка заключается лишь в поисках им­плицитной подосновы концептуализации или языка. Концептуали­зация на любом рассматриваемом уровне неотделима от языка, и наш обыденный язык, используемый для наименования физиче­ских объектов, оказывается базисным почти настолько, насколько это возможно для языка.

Нейрат уподоблял науку лодке, которую (если мы хотим ее перестроить) мы должны перестраивать доску за доской, оста­ваясь в ней на плаву. Философ и естествоиспытатель находятся в такой же лодке. Если мы усовершенствуем наше понимание обыденных названий физических объектов, это произойдет не с помощью сведения этих названий к более привычному средству выражения — такого не существует. Это произойдет посредством! прояснения связей, причинных или каких-либо других, между обыденными названиями физических объектов и различными до­полнительными сущностями, которые в свою очередь осознаются нами с помощью названий физических объектов.

На первый взгляд идея того, что обыденное название при­вычных физических объектов обычно понимается не само по себе, или что привычные физические объекты не реальны, или, что оче­видность их реальности нуждается в раскрытии, заключает в се­бе некоторое словесное искажение.

Привычные материальные объекты не исчерпывают собой всей реальности, но являются ее замечательными образцами.

Существуют, однако, философы, которые утрируют эту мысль, обращаясь с обыденным языком как с чем-то неприкосновенным. Они возвеличивают обыденный язык вообще, за исключением од­ной его характерной черты: склонности к эволюции. Неологизм в науке есть языковая эволюция, происшедшая осознанно, так же, как наука есть осознавший себя здравый смысл. А философию в свою очередь как попытку лучше разобраться в вещах не следует отличать — с точки зрения цели и метода — от хорошей и плохой науки.

В частности, если мы преуспеем в организации и упорядочении различных отличительных черт выражений, используемых в так называемых утверждениях существования, то обнаружим, что не­которые из них приобретут ключевое значение в структуре, ста­новящейся все более систематизированной; а затем, действуя в русле типичного научного поведения, мы будем считать эти сред­ства выражения утверждениями существования в строгом смысле. Можно было бы (хотя мы так поступать не будем) закончить на обнаружении того факта, что по самой привлекательной и наибо­лее адекватной общей оценке мира существование (в уточненном смысле слова) в конечном счете не соответствует обычным физи­ческим объектам. Возможные отклонения подобного рода от джон­соновского метода могли бы питаться духом науки и даже эволю­ционным духом самого обыденного языка.

Наша лодка остается на плаву потому, что при каждой пере­стройке груз мы сохраняем в целости — это наша забота.

Итак, утверждение, что объекты внешнего мира известны нам в конечном счете только через их воздействие на нас, должно быть принято как одна из взаимосогласованных истин (в физике или еще где-либо) об изначально бесспорных физических объек­тах. Это утверждение определяет эмпирическое значение нашего называния физических объектов без опоры на референцию. Остается веская причина более подробно исследовать эмпириче-

ское значение или мотивы нашего названия физических объектов, так как подобным образом мы познаем пределы творческого во­ображения в науке; и это исследование ничуть не станет хуже, если будет проводиться в рамках тех же самых физических допу­щений. Поскольку ни одно исследование невозможно без некото­рой концептуальной схемы, мы можем сохранять и пользоваться лучшей из нам известных — вплоть до последней подробности квантовой механики, если она нам известна.

Анализируя строение теории, как нам хочется, мы должны начинать с середины. Нашими концептуальными основами являют­ся объекты среднего размера и средней удаленности, и наше зна­комство с ними и со всем остальным оказывается в центре куль­турной эволюции человека. Усваивая это культурное наследие, мы осознаем разницу между сообщением о действительных собы­тиях и выдумкой, содержанием и формой, впечатлением и кон­цептуализацией не больше, чем между белками и углеводами в процессе потребления. Ретроспективно мы можем различать ком­поненты строения теории, как мы различаем белки и углеводы, живя за их счет. Мы не можем устранить все концептуальные внешние атрибуты предложение за предложением и оставить го­лое описание объективной действительности, но мы можем иссле­довать действительность и человека как ее часть и таким образом выяснить, какие впечатления человек может получить от того, что вокруг него происходит. Вычитая из его представления о мире его впечатление, мы в качестве разности получаем чистый вклад человека. Эта разность характеризует степень человеческого кон­цептуального суверенитета — область, в пределах которой он мо­жет пересматривать теорию, сохраняя данные.

Итак, в этой вводной главе я предлагаю рассматривать наше именование физических феноменов как физический феномен, а наше научное творчество как деятельность в пределах представ­ляемого нами мира. В следующих главах рассмотрение будет про­водиться более подробно.