ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

§ 1. Вначале об обычных вещах

Этот обычный письменный стол обнаруживает свое присут­ствие, сопротивляясь моему давлению и отражая свет, попадаю­щий в мои глаза. Физические объекты, как бы они ни были уда­лены от нас, обычно становятся известны только благодаря воз­действию, которое они оказывают на наши органы чувств.

Все же осмысленный разговор о физических объектах может происходить без привлечения более подробных объяснений в сенсорных тер­минах. Членение мира на сущности происходит не сразу. Опор­ными точками в исходной концептуальной схеме являются увиден­ные предметы, а не впечатления от них. В этом нет ничего уди­вительного. Каждый из нас учится языку от других людей, на­блюдая произнесение слов в условиях межличностного общения. Лингвистически, а следовательно и концептуально, в первую оче­редь обращают на себя внимание предметы, достаточно общезна­чимые для того, чтобы о них говорить в обществе, достаточно обычные и заметные для того, чтобы о них говорить часто, и до­статочно доступные органам чувств для того, чтобы быстро их идентифицировать и узнавать их названия. Эти предметы в пер­вую очередь и обозначаются словами.

Наименование субъективных ощущений происходит главным образом с помощью производных выражений. При попытке опи­сать специфическое ощущение, как правило, приходится ссылать­ся на общедоступные предметы: например, описывать тот или иной цвет как цвет апельсина или гелиотропа, а запах — как запах тухлых яиц. Так же, как человек свой нос видит лучше всего в. зеркале, отодвинувшись от него на расстояние половины оптималь­ного фокусного расстояния, так и данные своих ощущений он наилучшим образом отождествляет, обнаруживая их подобие во внешних объектах.

Находясь под впечатлением того факта, что мы знаем объек­ты внешнего мира лишь опосредованно, через наши ощущения, «философы, начиная с Беркли, занимались устранением физикали- стских предложений и выделением чувственных данных в чистом виде.

Все же, даже если мы попытаемся получить данные, не за­тронутые интерпретацией, мы поймаем себя на обращении к есте­ственным наукам. Мы можем считать, вместе с Беркли, что мгно­венные зрительные данные состоят из цветов, расположенных в пространственном многообразии двух измерений; но мы приходим к этому заключению исходя из двумерности глазной поверхности, или учитывая иллюзии, которые могут быть вызваны двумерными артефактами (такими, как картины и зеркала), или, более абст­рактно, просто замечая, что прерывание света в пространстве с необходимостью должно происходить вдоль поверхности. Так же мы можем считать, что мгновенные слуховые данные являются группами компонентов, каждый из которых есть функция ровно двух переменных, — высоты и громкости, — но при этом мы опи­раемся на знание физических переменных частоты и амплитуды в колеблющейся струне.

Мотивирующее понимание, то есть наша способность позна­вать объекты внешнего мира только через их воздействие на нервные окончания, само базируется на общем знании особен­ностей физических объектов — освещенных письменных столов, отраженного света, активированной сетчатки. Неудивительно, что поиски чувственных данных должны направляться тем же типом знания, который их вызвал.

Учитывая вышеизложенное, наш философ может попытаться в духе рациональной перестройки выделить чистый поток чувствен­ного опыта, а затем описать физическое учение как средство си­стематизации регулярностей, различимых в потоке. Он может вообразить идеальный „протокольный язык", который несомненно первичен, даже если в действительности выучен после усвоения общепринятых названий вещей или не выучен вообще, — предель­но упрощенное средство передачи чистой информации. Называние обычных физических объектов он мог бы рассматривать в прин­ципе как средство упрощения беспорядочной оценки происходя­щего.

Но это обманчивый способ описания предметов, даже если идея „языка" чувственных характеристик считается метафорой. Ибо беда в том, что в качестве автономной области непосредственный опыт попросту не будет связным.

Его объединяют в значительной степени ссылки на физические объекты. Эти ссылки не являются только лишь несущественными признаками изначально межлич­ностного характера языка, которые можно удалить посредством изобретения искусственно субъективного языка для чувственных данных. Скорее, они дают нам наш главный продолжительный доступ к самим прошедшим чувственным данным, поскольку прошедшие чувственные данные по большей части уходят навсег­да (за исключением тех, которые отмечены в физических посту­латах). Все, чем мы располагаем, не считая постулатов и тео­рии,— это наличествующие чувственные данные и память об утра­ченных чувственных данных; а оставленный чувственными дан­ными в памяти след слишком незначителен для того, чтобы ока­заться полезным. Существующие воспоминания чаще всего — это следы не прошлых ощущений, а прошлых концептуализаций или вербализаций1.

Существуют все основания для исследования чувственных или связанных со стимулом предпосылок общепринятого называния физических объектов. Ошибка заключается лишь в поисках им­плицитной подосновы концептуализации или языка. Концептуали­зация на любом рассматриваемом уровне неотделима от языка, и наш обыденный язык, используемый для наименования физиче­ских объектов, оказывается базисным почти настолько, насколько это возможно для языка.

Нейрат уподоблял науку лодке, которую (если мы хотим ее перестроить) мы должны перестраивать доску за доской, оста­ваясь в ней на плаву. Философ и естествоиспытатель находятся в такой же лодке. Если мы усовершенствуем наше понимание обыденных названий физических объектов, это произойдет не с помощью сведения этих названий к более привычному средству выражения — такого не существует. Это произойдет посредством! прояснения связей, причинных или каких-либо других, между обыденными названиями физических объектов и различными до­полнительными сущностями, которые в свою очередь осознаются нами с помощью названий физических объектов.

На первый взгляд идея того, что обыденное название при­вычных физических объектов обычно понимается не само по себе, или что привычные физические объекты не реальны, или, что оче­видность их реальности нуждается в раскрытии, заключает в се­бе некоторое словесное искажение.

Ибо, несомненно, ключевые слова — „понимается", „реальны" и „очевидность" — здесь также недостаточно определены для того, чтобы выстоять при таком суровом обращении с ними. Нам следовало бы лишить их самой предметной соотнесенности, которой они обязаны своим значе­ниям, свойственным им с нашей точки зрения. Так, лексикограф д-р Джонсон демонстрировал реальность камня, пиная его; и по крайней мере сначала для дальнейшей разработки в нашем рас­поряжении находилось немногим больше джонсоновского метода.

Привычные материальные объекты не исчерпывают собой всей реальности, но являются ее замечательными образцами.

Существуют, однако, философы, которые утрируют эту мысль, обращаясь с обыденным языком как с чем-то неприкосновенным. Они возвеличивают обыденный язык вообще, за исключением од­ной его характерной черты: склонности к эволюции. Неологизм в науке есть языковая эволюция, происшедшая осознанно, так же, как наука есть осознавший себя здравый смысл. А философию в свою очередь как попытку лучше разобраться в вещах не следует отличать — с точки зрения цели и метода — от хорошей и плохой науки.

В частности, если мы преуспеем в организации и упорядочении различных отличительных черт выражений, используемых в так называемых утверждениях существования, то обнаружим, что не­которые из них приобретут ключевое значение в структуре, ста­новящейся все более систематизированной; а затем, действуя в русле типичного научного поведения, мы будем считать эти сред­ства выражения утверждениями существования в строгом смысле. Можно было бы (хотя мы так поступать не будем) закончить на обнаружении того факта, что по самой привлекательной и наибо­лее адекватной общей оценке мира существование (в уточненном смысле слова) в конечном счете не соответствует обычным физи­ческим объектам. Возможные отклонения подобного рода от джон­соновского метода могли бы питаться духом науки и даже эволю­ционным духом самого обыденного языка.

Наша лодка остается на плаву потому, что при каждой пере­стройке груз мы сохраняем в целости — это наша забота.

Наши слова продолжают иметь смысл благодаря непрерывности изме­нения теории: мы искажаем употребление достаточно постепенно для того, чтобы избежать разрыва. И так же вначале обстоит дело и в Случае джонсоновского метода, поскольку наше иссле­дование объектов может последовательно начаться только в связи с системной теорией, которая сама опирается на временно приня­тые нами допущения относительно объектов. Мы ограничены в выборе начала, даже если мы не ограничены в выборе конца. Усложняя образ Нейрата с помощью Витгенштейна, скажем, что мы можем оттолкнуть ногой нашу лестницу лишь после того, как мы на нее взобрались.

Итак, утверждение, что объекты внешнего мира известны нам в конечном счете только через их воздействие на нас, должно быть принято как одна из взаимосогласованных истин (в физике или еще где-либо) об изначально бесспорных физических объек­тах. Это утверждение определяет эмпирическое значение нашего называния физических объектов без опоры на референцию. Остается веская причина более подробно исследовать эмпириче-

ское значение или мотивы нашего названия физических объектов, так как подобным образом мы познаем пределы творческого во­ображения в науке; и это исследование ничуть не станет хуже, если будет проводиться в рамках тех же самых физических допу­щений. Поскольку ни одно исследование невозможно без некото­рой концептуальной схемы, мы можем сохранять и пользоваться лучшей из нам известных — вплоть до последней подробности квантовой механики, если она нам известна.

Анализируя строение теории, как нам хочется, мы должны начинать с середины. Нашими концептуальными основами являют­ся объекты среднего размера и средней удаленности, и наше зна­комство с ними и со всем остальным оказывается в центре куль­турной эволюции человека. Усваивая это культурное наследие, мы осознаем разницу между сообщением о действительных собы­тиях и выдумкой, содержанием и формой, впечатлением и кон­цептуализацией не больше, чем между белками и углеводами в процессе потребления. Ретроспективно мы можем различать ком­поненты строения теории, как мы различаем белки и углеводы, живя за их счет. Мы не можем устранить все концептуальные внешние атрибуты предложение за предложением и оставить го­лое описание объективной действительности, но мы можем иссле­довать действительность и человека как ее часть и таким образом выяснить, какие впечатления человек может получить от того, что вокруг него происходит. Вычитая из его представления о мире его впечатление, мы в качестве разности получаем чистый вклад человека. Эта разность характеризует степень человеческого кон­цептуального суверенитета — область, в пределах которой он мо­жет пересматривать теорию, сохраняя данные.

Итак, в этой вводной главе я предлагаю рассматривать наше именование физических феноменов как физический феномен, а наше научное творчество как деятельность в пределах представ­ляемого нами мира. В следующих главах рассмотрение будет про­водиться более подробно.

<< | >>
Источник: В.В. ПЕТРОВ. НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ. ВЫПУСК XVIII логический анализ естественного языка. МОСКВА — изда­тельство «Прогресс», 1986. 1986

Еще по теме § 1. Вначале об обычных вещах: