<<
>>

Л. Н. Толстой

Что же вызвало в учении Л. Толстого такое неприятие К. Леонтьева, рассматривающего доносительство как «гражданское мужество»?
Противопоставление Толстого-художника Толстому-мыслителю и проповеднику свойственно было не только Леонтьеву.
В 1908 г. В. И. Ленин, называя Льва Толстого «зеркалом русской революции», считал, что он, «с одной стороны, гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой стороны - помещик, юродствующий во Христе»[112]. Толстого-художника и Толстого-религиозного мыслителя противопоставляет также, хотя и по другому основанию, и Н. А. Бердяев: «Прежде всего нужно сказать о Л. Толстом, что он - гениальный художник и гениальная личность, но он не гениальный и даже не даровитый религиозный мыслитель». И в другом месте: «Но Толстой велик своим художественным творчеством и своей жизненной судьбой, своим исканием, а не учением»[113]. За свое учение Толстой в 1901 г. постановлением Святейшего Синода Русской православной церкви был отлучен от церкви. Однако у Толстого как религиозного мыслителя было много приверженцев и в России, и за ее пределами, считавших себя «толстовцами».
Вместе с тем при всех противоречиях творчества и учения великого писателя необходимо иметь в виду, рассматривая его философские воззрения, что и все его художественные произведения, по словам В. Ф. Асмуса, «задуманы и созданы в страстных поисках ответов на те же вопросы, которые Толстой ставил перед собой в своих дневниках, в своей переписке, в статьях и трактатах на публицистические и философско-религиозные темы»[114].
Философские идеи и Достоевского, и Толстого вызвали огромный общественный резонанс. Их часто сравнивали между собой, находя и общие черты (для К. Леонтьева и тот и другой были «неохристианами», многие отечественные исследователи усматривали и у того и у другого гуманизм в положительном смысле и реакционно-рели- гизный утопизм - в отрицательном), и существенные различия (Д. С. Мережковский, например, в двухтомном труде «Толстой и Достоевский» характеризует первого как «пророка плоти», а второго как «пророка духа»). Хотя и Достоевский, и Толстой являются гениальными художниками слова, их философские воззрения по-разному воплощались в их художественных произведениях. Романы Достоевского - это в полном смысле философские романы, коллизии людей в них выражали коллизии идей и наоборот. Художественные же творения Толстого - шире их философского эквивалента. Поэтому он художественно-образную ткань подчас дополняет философскими рассуждениями (например, в эпилоге «Войны и мира», размышления Левина в «Анне Карениной»). Если публицистика Достоевского лишь как бы аккомпанирует философской проблематике его романов, то у Толстого публицистические выступления и религиозно-философские
трактаты имеют самостоятельное значение для понимания его философской позиции.
Лев Николаевич Толстой (1828-1910) родился в аристократичес- I кой графской семье. Он рано лишился родителей и воспитывался се- : строй отца, после же ее кончины - другими родственниками. Будущий писатель получает домашнее образование и в 16 лет поступает в Казанский университет, сначала на отделение арабо-турецкой ело- I весности, а затем на юридический факультет.
Однако университет он J не заканчивает, полагая, что необходимые знания можно получить самообразованием, которым Толстой занимается всю свою жизнь. В его самообразовании философия занимает значительное место. С юности он увлечен Руссо. Читает и глубоко чтит Канта. Переживает период большого интереса к философии Шопенгауэра. Евангелисты и восточные мудрецы - Конфуций, Лао-цзы, философия буддизма - становятся его постоянными собеседниками.
Лев Толстой прожил долгую деятельную жизнь, в которой были и военная служба (он - участник обороны Севастополя), и труд педагога, и сельскохозяйственный труд, и заботы счастливой семейной жизни. Но главное - это литературное творчество, успешно начавшееся с 50-х гг. и получившее сразу же большое общественное признание. Полное собрание сочинений писателя насчитывает 90 томов.
Нас интересуют философские воззрения Толстого, тесно переплетенные с его нравственными и религиозными исканиями. В марте 1855 г. он пишет в своем дневнике: «Вчера разговор о божественном и вере навел меня на великую громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта - основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле»[115]. Эту мысль, озарившую 27-летнего Толстого, в сущности, он и осуществлял, как бы ни оценивать толстовскую религию. Но поиски новой веры не были чисто умозрительными.
В детстве Толстой был приобщен к христианским религиозным представлениям и православному быту, но образ жизни молодого человека и той великосветской среды, в которой он вращался, привел его к отрешению от церкви и традиционных верований. Вместе с тем не только жизнь, но прежде всего смерть, особенно смерть близких людей (в 1860 г. Толстого потрясла смерть старшего брата), ставила вопрос: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?» (XVI, 111).
Этот вопрос ставится в толстовской «Исповеди», над которой шла работа в конце 70-х гг. Одновременно этой же проблемой смысла жизни мучится и герой «Анны Карениной» - Левин. И он при виде любимого умирающего брата «ужаснулся не столько смерти, сколько жизни без малейшего знания о том, откуда, для чего, зачем и что она такое» (IX, 409). Материалистическое миропонимание - неистребимость материи, закон сохранения силы, трактовка человека как организма, развивающегося и разрушающегося, - было хорошо «для умственных целей», но ничего не давало для жизни. Левин, «убедившись, что в материалистах он не найдет ответа», «перечитал и вновь прочел и Платона, и Спинозу, и Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауэра - тех философов, которые не материалистически объясняли жизнь» (IX, 411). Но и философия этих мыслителей была лишь «ловушкой слов» «дух», «воля», «свобода», «субстанция». Она оказалась искусственной постройкой, которая «заваливалась, как карточный дом, и ясно было, что постройка была сделана из тех же перестановленных слов, независимо от чего-то более важного в жизни, чем разум» (IX, 412).
В «Исповеди» Толстой рассматривает ответы на вопрос о смысле жизни, даваемые философскими мудрецами - Сократом, Шопенгауэром, библейским Соломоном и Буддой. И эти ответы оказываются неутешительными: «Обманывать себя нечего. Все - суета. Счастлив, кто не родился, смерть лучше жизни; надо избавиться от нее»(ХУ1, 123). И благополучный Левин, и создатель его образа оказались близки к самоубийству, придя к мысли о бессмысленности жизни.
Но тут обнаруживается бессмысленность этой идеи о бессмысленности жизни: «Как же этот разум отрицает жизнь, а он сам творец жизни? Или, с другой стороны: если бы не было жизни, не было бы и моего разума, - стало быть, разум есть сын жизни. Жизнь есть все. Разум есть плод жизни, и разум этот отрицает самую жизнь. Я чувствовал, что тут что-то неладно» (XVI, 126). Как же так? «Мое знание, подтвержденное мудростью мудрецов», открывает, что «все на свете», «все необыкновенно умно устроено». Почему же «только мое одно положение глупо»? Почему же «наша мудрость, как ни несомненно верна она, не дала нам знания смысла нашей жизни»? В то же время «человечество, делающее жизнь, миллионы - не сомневаются в смысле жизни» (XVI, 127).
И Левин, как и автобиографический герой «Исповеди», обнаруживают для себя, что миллиарды простых людей обладают чем-то, что выше разума. Как размышляет Левин, «разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтобы душить всех, мешающих удовлетворению моих желаний. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно» (IX, 422).
Оказывается, как отмечается в «Исповеди», кроме разума, не дающего смысла жизни, работает еще что-то другое, названное Тол- стым «сознанием жизни» (XVI, 128). Оно и присуще миллиардам живших и живущих людей. Эти громадные массы людей, все человечество признают этот смысл жизни «в неразумном знании». «И это неразумное знание есть вера», - констатирует автор «Исповеди» (XVI, 130). «Неразумное знание - вера» (XVI, 132) и дает возможность жить. Поэтому «где жизнь, там вера». «Всякий ответ веры конечному существованию человека придает смысл бесконечного, - смысл, не уничтожаемый страданиями, лишениями и смертью. Значит - в одной вере можно найти смысл и возможность жизни» (там же). «Вера есть сила жизни»; и если человек «понимает призрачность конечного, он должен верить в бесконечное. Без веры нельзя жить» (XVI, 133).
«В ответах, даваемых верою, хранится глубочайшая мудрость человечества», - утверждает Толстой. «Смысл жизни, понятия бога, свободы, добра» - это «понятия, при которых приравнивается конечное к бесконечному» (XVI, 135, 134). И вот заключительное звено толстовского рассуждения: Бог - «то, без чего нельзя жить. Знать Бога и жить - одно и то же. Бог есть жизнь» (XVI, 144).
И Толстой, так же как и Левин в «Анне Карениной», в простом трудящемся народе, в неграмотных мужиках усматривает подлинную мудрость, ибо «у них есть настоящая вера», и эта «вера их необходима для них, и она дает им смысл и возможность жизни» (XVI, 137). В этом истоки толстовского «народничества»: «И я полюбил этих людей» (XVI, 138); «...Чтобы понять жизнь, я должен понять жизнь не исключений, не нас, паразитов жизни, а жизнь простого трудового народа, того, который делает жизнь, и тот смысл, который он придает ей» (XVI, 146). Также и Левин находит высшую мудрость в словах мужика о том, что нужно жить «для души, по правде, по-божью» (IX, 419).
Но, отступив перед верой, признав ее превосходство перед собой, разум не может смириться перед тем, что он не в состоянии понять в осуществлении самой веры: «таинства, церковные службы, посты, поклонение мощам и иконам» (XVI, 146). Если для Достоевского, как мы помним, «лучше хотелось бы оставаться с Христом, нежели с истиной», то для Толстого в самом вероучении должно «найти истину и ложь и отделить одно от другого». «Я хочу понять так, - утверждает автор «Исповеди», - чтобы всякое необъяснимое положение представлялось мне как необходимость разума же, а не как обязательство поверить» (XVI, 157).
Отношение Льва Толстого к разуму противоречиво. С одной стороны, Толстой, вслед за Руссо, не приемлет существующую цивилизацию и ее рационалистическое сознание, которое, по его мнению, не способно определить смысл жизни. С другой же стороны, как верно отметил Н. А. Бердяев, «разум свой, которым он судит православие, Толстой взял целиком из ненавистной ему цивилизации, из европейского рационализма, от Спинозы, Вольтера, Канта и др.». По
словам Бердяева, «он не хотел пойти ни на какие жертвы своим рационалистическим сознанием, гордость разума в нем действовала непрерывно». Поэтому «он согласен принять лишь разумную веру, все, что кажется ему в вере неразумным, вызывает в нем протест и него- дование»[116].
И в рассуждениях Левина из «Анны Карениной», и в «Исповеди», и в трактатах «Исследование догматического богословия» (18791880), «В чем моя вера» (1883-1884), «Царство Божие внутри вас» (1893), в романе «Воскресение» (1889-1899), в книге «Путь жизни» (1910) и во многих других произведениях Толстой рационалистически критикует христианскую догматику, отрицая троичность Бога, бессмертие души, чудеса, искупительную жертву и воскресение Христа, таинства православной обрядности и божественность самой Церкви. В книге «Царство Божие внутри вас» Толстой заявляет, что «церкви, как церкви, всегда были и не могут не быть учреждениями не только чуждыми, но и прямо враждебными учению Христа», что «церкви не только никогда не соединяли, но были всегда одной из главных причин разъединения людей, ненависти друг к другу, войн, побоищ, инквизиций, варфоломеевских ночей и т. п.». Церкви, по суждению Толстого, не только «никогда не служат посредниками между людьми и Богом», но «заслоняют от людей Бога». Православная же церковь занимается внушением «народу этих чуждых ему, отжитых и не имеющих уже никакого смысла для людей нашего времени формул византийского духовенства о Троице, о Божьей матери, о таинствах, о благодати и т. п.», а также распространением идолопоклонства - «почитания святых мощей, икон, принесения им жертв и ожидания от них исполнения желаний»[117]. Таким образом, Толстой отлучил от себя церковь еще до того, как он сам был отлучен от нее.
Что же представляет собой та религия, которую Толстой называет «истинной»? «Истинная религия, - по его словам, - в том, чтобы знать тот закон, который выше всех законов человеческих и один для всех людей мира»[118]. Этот высший закон и есть Бог. «Кроме всего телесного в себе и во всем мире, мы знаем еще нечто бестелесное, дающее жизнь нашему телу и связанное с ним. Это нечто бестелесное, связанное с нашим телом, мы называем душою. Это же бестелесное, ни с чем не связанное и дающее жизнь всему, что есть, мы называем Богом»[119]. По Толстому, Бог познается человеком в самом себе: «Не ищи Бога в храмах. Он близок тебе. Он внутри тебя. Он живет в тебе.
Только отдайся Ему, и ты поднимешься выше счастья и несчастья»[120]. Толстой, таким образом, трактует Бога не как личностного Бога, Бога Ветхого и Нового Завета, но как безличный закон, пронизывающий весь мир, в духе пантеизма или буддистского понимания Бога.
Вместе с тем Толстой считает себя христианином, но христианином, отличным от христиан других христианских конфессий. Для него Христос - не Бог-Сын, не ипостась Бога-Отца. В дневнике от 13 (25) октября 1860 г. Толстой пишет, что во время похорон брата ему пришла «мысль написать матерьялистическое Евангелие, жизнь Хрис- та-матерьялиста» (XIX, 242). Этот замысел он не осуществил, но написал книгу «Соединение и перевод четырех евангелий», в которой дал свою интерпретацию христианства. Христос для Толстого - великий учитель жизни, моралист-проповедник. В дневниковых записях 1881 г. «Записки христианина» он отмечал, что «религиозная истина есть единственная истина, доступная человеку, христианское же учение считаю такой истиной, которая - хотят или не хотят признавать это люди - лежит в основе всех людских знаний, и не боюсь осуждения в гордости названия себя христианином...» (XIX, 293).
Искренно считая себя христианином, Толстой в то же время полагал, что нравственный эквивалент всех великих религий и учений мудрейших людей един: «Для того, чтобы хорошо прожить жизнь, надо понимать, что такое жизнь и что в этой жизни надо и чего не надо делать. Этому учили во все времена самые мудрые и доброй жизни люди всех народов. Учения этих мудрых людей все в самом главном сходятся к одному. Вот это-то одно для всех людей учение о том, что такое жизнь человеческая и как надо проживать ее, и есть настоящая вера»[121]. Не случайно в книги Толстого «Круг чтения» и «Путь жизни» вошли высказывания о вере, о душе, о Боге, о любви, о грехах, о самоотречении, смирении, правдивости, жизни и смерти не только Христа, но и Магомета, не только из Библии, но также из Талмуда, из священных книг индуизма, буддизма. Изречения Конфуция и буддийских мудрецов сочетаются с высказываниями Сократа и Платона, Сенеки и Паскаля, Канта и Шопенгауэра и т. д. И это не эклектика, а системный плюрализм - стремление писателя рассмотреть единую нравственную истину с разных сторон.
Толстой осуждает официальное христианство, канонизированное различными христианскими церквами: «Люди, верующие в злого и безрассудного бога, - проклявшего род человеческий и обрекшего своего сына на жертву и часть людей на вечное мучение, - не могут верить в бога любви»; «Если человек может спастись искуплением, таинствами, молитвой, то добрые дела уже не нужны ему»; «Главное же, человек, верующий в спасение людей верою в искупление или в таинства, не может уже все силы свои полагать на исполнение в жизни нравственного учения Христа»1. По убеждению Толстого, «христианин освобождается от всякой человеческой власти тем, что считает для своей жизни и жизни других божеский закон любви, вложенный в душу каждого человека и приведенный к сознанию Христом, единственным руководителем жизни своей и других лю- дей»2. По Толстому, «христианское учение возвращает человека к первоначальному сознанию себя, но только не себя животного, а себя - Бога, искры Божьей, себя - сына Божия, Бога такого же, как и отец, но заключенного в животную оболочку»; «Истинную жизнь, по христианскому учению, имеет только тот, кто перенес свою жизнь в ту область, в которой она свободна»2. Свобода есть необходимое условие христианской жизни.
Поэтому Толстой непримиримый противник всяческого насилия, даже насилия по отношении ко злу. «Одна из главных причин бедствий людей - это ложное представление о том, что одни люди могут насилием улучшать, устраивать жизнь других людей», - читаем мы в книге «Путь жизни»4. Это относится и к любому государственному насилию, и к насилию революционному: «Жестокости всех революций - только следствие жестокостей правителей. Революционеры понятливые ученики».
Основа толстовской этики - это проповедь любви к ближнему и дальнему. В этой проповеди Толстой, несомненно, следует христианской этике. Знаменитый тезис толстовства о непротивлении злу насилием выводится из Евангелия. В противовес ветхозаветному принципу «око за око и зуб за зуб» Христос провозгласил в нагорной проповеди: «Не противься злому» (Мф. 5, 29).
Как отмечает сам автор книги «Царство Божие внутри вас», немало людей провозглашало необходимость следования принципу непротивления. Но этот нравственный принцип получил всемирную известность прежде всего благодаря Толстому и был излюбленной мишенью противников толстовства.
Как же Толстой обосновывает необходимость непротивления злу насилием? В этой связи возникает вопрос: что же такое зло? И оказывается, что люди по-разному понимают различение между злом и добром. Поэтому «то, что один человек считает злом, есть зло сомнительное (другие считают его добром)». А если это так, то какое же право имеет тот или другой человек или какая-либо организация насилием сокрушать то, что он считает злом?! Где гарантия того, что это действительное зло, а не то, что просто противостоит выгодам и
' Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. Т. 28. С. 60.
2 Там же. С. 167.
42 Там же. С. 85, 282.
4 Толстой Л. Н. Путь жизни. С. 166, 168.
интересам этого человека или организации? «На вопрос о том, как разрешить постоянные между людьми споры о том, что добро и что зло, - как полагает Толстой, - учение Христа отвечает тем, что так как человек не может несомненно определить зло, то он и не должен стараться злом насилия побеждать то, что он считает злом». Вот само насилие - несомненное зло. Насилие, которое совершают люди во имя уничтожения зла в их понимании - «побои, увечья, лишение свободы, смерть, - уже наверное зло».
Насилие, совершаемое даже «во имя блага многих», недопустимо, ибо это и означает реализацию иезуитского принципа цель оправдывает средство. По Толстому, «как только человек допустил возможность совершить насилие над одним человеком во имя блага многих, так нет пределов того зла, которое может быть совершено во имя такого предположения» (там же). Поскольку само насилие - зло, то применение насилия против того, что считается злом, является эскалацией зла. Но возникает вопрос, возможно ли сопротивление самому насилию? Во всяком случае, освободительная война русского народа против нашествия Наполеона одобрительно рассматривается автором «Войны и мира», хотя один из любимых героев Толстого - Пьер Безухов счел необходимым непротивление во время французского плена. Да и сам Толстой всем своим творчеством призывает к сопротивлению всяческому насилию, правда, конечно, не насилием.
Толстовское учение о непротивлении основано на определенном понимании исторического процесса, которое излагается писателем в эпилоге «Войны и мира». «Каждая личность, - пишет он, - носит в самой себе свои цели и между тем носит их для того, чтобы служить недоступным человеку целям общим» (VII, 276). Эти общие и конечные цели, цели исторические и общечеловеческие недоступны человеческому уму. Исторический процесс складывается в результате взаимодействия миллионов воль отдельных людей, представляя собой их равнодействующую, поглощающую их индивидуальную свободу. «Движение народов производят не власть, не умственная деятельность, даже не соединение того и другого, как то думали историки, - писал Толстой, - но деятельность всех людей, принимающих участие в событии...» (VII, 360). «Почему происходит война или революция? - спрашивает автор «Войны и мира» и дает такой ответ: - Мы не знаем; мы знаем только, что для совершения того или другого действия люди складываются в известное соединение и участвуют все; и мы говорим, что это так есть, потому что немыслимо иначе, что это закон» (VII, 361). Этот закон Толстой называет «законом предопределения», который, по его убеждению, «управляет историею» (VII, 392). Отсюда Толстой делает вывод относительно «малого значения, которое имеют так называемые великие люди в исторических событиях» (VII, 389). Поэтому он симпатизирует Кутузову, несопро- тивляющемуся необходимости исторического процесса, и порицает Наполеона, стремящегося в него насильственно вмешиваться.
Этические взгляды Толстого составляют основу его философских воззрений, поглощая, по сути дела, его религиозное учение и эстетику. Парадоксально, конечно, то, что один из величайших художников мира порой пренебрежительно говорил о красоте. «Чем больше мы отдаемся красоте, тем больше мы удаляемся от добра», - читаем мы в его трактате «Что такое искусство?» (XV, 101). А в дневниковой записи от 9 августа 1897 г. содержится такая мысль: «Эстетическое и этическое - два плеча одного рычага: насколько удлиняется и облегчается одна сторона, настолько укорачивается и тяжелеет другая сторона. Как только человек теряет нравственный смысл, так он делается особенно чувствителен к эстетическому» (XX, 80-81).
Понимание Толстым проблемы соотношения добра и красоты аналогично писаревскому, по которому эстетика и все эстетическое отрицается во имя утверждения общественно-политических, нравственно-гражданских ценностей, хотя последние трактуются Писаревым иначе, чем Толстым. В решении этой проблемы Толстой - антипод К. Леонтьева, так как для последнего красота имела самоценное значение, даже красота, противостоящая нравственности. Для Достоевского сама красота может быть и дьявольской, и божественной, т. е. сопряженной с добром, и только она «спасет мир». Эта традиция автора «Идиота» находит свое продолжение и развитие в трудах Вл. С. Соловьева. Единство добра, истины и красоты провозгласил также Н. Ф. Федоров, учение которого представляет своеобразный вариант духовных поисков XIX в.
<< | >>
Источник: Столович Л. Н.. История русской философии. Очерки. - М.: Республика,2005. -495 с.. 2005

Еще по теме Л. Н. Толстой:

  1. , 1974. Тархов В.А. Гражданское правоотношение. Уфа, 1993. Толстой Ю.К. К теории
  2. Автореф. канд. дисс. М., 1998. Толстой Ю.К. О части II Гражданского кодекса. М., 1996. Чернышев К. Новые
  3. Лев Николаевич ТОЛСТОЙ
  4. Заболевания тонкого и толстого кишечника.
  5. 27. Этика непротивления злу Л. Н. Толстого
  6. А. К. Толстой
  7.   II. УЧЕНИЕ гр. Л. Н. ТОЛСТОГО  
  8. Л. Н. Толстой
  9. ПОЭЗИЯ гр. А. К.ТОЛСТОГО I
  10. ВЛ. СОЛОВЬЕВ. ПОЭЗИЯ гр. А.К. ТОЛСТОГО
  11. 53. ИЗОБРАЖЕНИЕ ВОЙНЫ 1805- 1807 Г. В РОМАНЕ Л.Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР». ШЕНГРАБЕН
  12. 56. НРАВСТВЕННЫЕ ИСКАНИЯ ПЬЕРА БЕЗУХОВА В РОМАНЕ Л.Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР»
  13. (Астрахань) Коммуникативно-прагматический потенциал метаединиц (на примере творчества Т. Толстой)
  14. Этика непротивления Л.Н. Толстого.
  15. Реализм толстого в изображении войны 1812 года в романе «Война и мир»
  16. Чернышевский Н. Г Детство и отрочество Сочинение графа Л. Н. Толстого Военные рассказы графа Л. Н. Толстого