<<
>>

3.1.3. Драма жизни, трагедия — вот тот подлинный ключ, которым от­крывается тема Игоря Северянина в русской поэзии «серебряного века»

Лите­ратуроведческий и лингвистический анализ поэтического языка демонстрирует ощущение трагедийности, боли, поиски правды, которые не менее важны, чем утверждение эгофутуризма. Близость к классическому наследию (хотя реально отношение Северянина к классике осталось не изученным), преемственность не только в названии самой «главной» и нашумевшей книги - «Громокипящий ку­бок» (тютчевские строки из «Весенней грозы»), но и в мотивах лирики допол­няют объяснения феномена популярности Северянина, не только в России, но и за рубежом (он переведен на все языки мира).

Основной мотив лирики Ф.И. Тютчева - не душевная гармония. Не воля и покой, а «сердце, полное тревоги», «вещая душа» на переломе времен:

О, вещая душа моя!

О, сердце, полное тревоги,

О, как ты бьешься на пороге

Как бы двойного бытия! Двойственность бытия человека - один из постоянных мотивов в лирике Северянина предреволюционного и начала революционного времени (1915 -1918 г.г.):

Все для него, все для него — От мелкой мошки до тапира, -Для человека, для того, Кто мыслит: наподобье пира

Устроить жизнь, и вечно сиро Живет, как птица, как трава...

(«Баллада XVI»)

Здесь и прием классического сравнения человека с птицей (вспомним тютчевское «жизнь, как подстреленная птица...»), и оценочная антитеза «бо­гатство - бедность», и соотношение и литоты и гиперболы: мошка — «мелкое двукрылое насекомое (СОШ, 294); тапир — «непарнокопытное млекопитающее тропических лесов с вытянутыми в хобот губами и носом» (СОШ, 644).

Образ мятежного человека, который счастлив, пока он колеблется и ропщет, «перешел по наследству» к Северянину от М.Ю. Лермонтова, Ф.И. Тютчева, А.А. Блока и других классиков русской поэзии:

Жизнь — в нашей власти: мы дотоле

Трепещем, бьемся и живем,

Пока в нас много ярой воли

К тому, что жизнью мы зовем...

(«Стихи в ненастный день») Необычны и кумиры, которых избирает Игорь Северянин среди своих современников. Это поэт Константин Фофанов (ему посвящено более десятка названий стихов, открытых посвящений, эпиграфов и т.д.) - «милый Вы мой и добрый», измученный «от вечного одиночества», «вешнопевец» и «король цар­ства грезы», а также Мирра Лохвицкая, русская поэтесса начала XX века. Со­временная критика подчеркивает «определенную близость двух литературных репутаций Фофанова и Северянина как кумиров невзыскательной публики, как бы незаконно и курьезно занявших неподобающее им место в пантеоне русской поэзии» (Тарланов, 2000, 12), отмечает важность знакомства с К. Фофановым для Игоря Северянина как личности и эгофутуризма как модернистского на­правления, для которых уроки фофановской эстетики, образы и мотивы его творчества оказались значимыми (Кошелев, Сапогов, 1988; Михайлов , 1989; Греков , 1990; Бабичева, 1990; Тарланов, 2000 и др.).

«Двойное» художественное освещение «темы» Фофанова состоит в со­единении «несоединимого»: жизнеутверждающей, оптимистической тонально­сти «Королевича Мая», «опьяненного мгновеньем», и страдающего творца, «поэта-пророка», превращенного в «безвольного раба», мучимого больными видениями и глубоко одинокого в бездуховной толпе. Эта страдающая лич­ность повлияла и на Северянина, начинавшего отходить от обычных своих вос­торженно-гедонистических эмоций.

Своеобразное видение, необычность пристрастий и поклонений может быть свидетельством одиночества Северянина как в вымышленном мире, так и в настоящем:

Не поняты моей страной

«Стихи в ненастный день», три года

Назад написанные мной

Для просветления народа.

В них радость; счастье и свобода,

И жизнь, и грезы, и сирень!

Они свободны. Как природа,

Мои «стихи в ненастный день»!

(«Баллада XIII»)

В зрелые годы творческие поиски Северянина проникнуты философ­скими мотивами, его мировосприятие отвергает классовый или социальный подход к «вечным» ценностям добра и зла, правды и неправды, природы и че­ловека. Нравственность становится для него единственным критерием, мери­лом ценности окружающей действительности. Словно в продолжение мыслей Ф.М. Достоевского о невозможности построения счастья на слезах и крови, Се­верянин упрямо и настойчиво с помощью знаков-функций и знаков-прагмем, то есть прямых символов оценки, повторяет мысль о превосходстве человека над миром:

Жизнь человека одного — Дороже и прекрасней мира.

Биеньем сердца моего Дрожит воскреснувшая лира

(«Баллада XVI»)

Однако творчество Северянина было обращено к определенной части читательской аудитории, которая искала в искусстве отражение своей повсе­дневной жизни, но в приукрашенном виде. Эстетические ожидания этой части читателей-слушателей (вспомним устное исполнение поэтом своих произведе­ний) повлияли на формирование героя-маски, от лица которого Северянин об­ращается к публике. Одной из отправных точек поэзии он выбирает жанр го­родского романса, оснащенный образами и художественными приемами клас­сической и современной ему литературы:

Это было у моря, где ажурная пена.

Где встречается редко городской экипаж...

Королева играла в башне замка Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж...

(«Это было у моря») Музыкальность (напевность), завораживающий ритм, легкость воспри­ятия, поэтическая лексика отражают все признаки истинной поэзии. В реально­сти же это мастерская дразнилка, пародия. Конкретный адресат влияет на фор­мирование поэтической манеры, и «банальное» (любовь пажа к королеве) в творческом сознании поэта становится предметом искусства.

«Искренное» и «примитивное» своим со-противопоставлением создают мощное начало его творчества. Изображая внутренний мир обывателя, поэт ру­ководствуется его этическими и эстетическими стереотипами, демонстрирует сквозь призму своего мировосприятия - либо иронично, либо пафосно - его по­требительское, бездумное отношение к быту:

Все жирное, что угрожает стану,

В загоне у тебя. Я не виню,

Что петуха ты знаешь по Ростану

И вовсе ты не знаешь про свинью

(«Гурманка»)

Злая трагическая ирония переполняет художника, когда он изображает отношение своего героя к нравственным ценностям. В стихотворении «Марио­нетка проказ» его героиня — кружевная, капризная властелина жена, считая холопами без различия всех, оскорбляет толпу, которая остается безнадежной рабой, исполнив свою прихоть по отношению к красивому оборванцу:

А когда перепуганный — очарованный нищий

Бессознательно выполнил гривуазный приказ,

Утомленная женщина, отшвырнув голенищи,

Растоптала коляскою марьонетку проказ... Особую роль в создании героя-маски играет насыщенность языка злобо­дневной (в том числе, политической) лексикой, отражающей многослойную оценочную семантику: марионетка — «кукла, приводимая в движение кем-то или чем-то» — в прямом значении, «человек, слепо действующий по воле друго­го». — в перен. значении (СОШ, 274). Эта имя-прагмема относится как к образу зла (жены властелина), так и к образу добра (красавца-нищего), и в этом се­мантическом насыщении, придающем особую емкость северянинским оценкам на основе способности слова к энантиосемии — противоположности оценок, также состоит специфика его идиостиля, обусловленная творческими приема­ми. Та же двойственность оценки реализуется и в слове «проказа» в сочетании марионетка проказ. Лексема-омоним проказа употребляется поэтом (созна­тельно или бессознательно?) для выражения насмешливой иронии: проказа в значении «шалость» (СОШ, 498) и злой иронии: проказа в значении «тяжелая кожная заразная болезнь, считающаяся обычно неизлечимой» (СОШ, 498). В импликационале этого слова в контексте стихотворения отражается и грубая сатира: больных проказой держали в резервациях, отдельно от здоровых лю­дей. Болезнь бездуховности, безнравственности Северянин уже не только осу­ждает, но и клеймит с помощью имплицитных оценок, реализуемых в игре слов, эксперименте в области формы. Использование абсолютно разных омо­нимических значений одного слова (полная лексическая омонимия) в одном контексте для усиления эмоционально-оценочного эффекта рефрена, одно­именного названию стихотворения — марионетка проказ, относится к числу специфических средств выражения экспрессивной оценки в идиостиле Игоря Северянина.

Герой-маска изображается и с помощью обилия красочных эпитетов, и с помощью эпатирующих неологизмов, отражающих творческие установки авто­ра, в том числе многочисленные самооценки, автоиронию:

Я упоен. Я вещий. Я тихий. Я грезер.

И разве виноват я, что лилии колет

Так редко можно встретить, что путь без лилий сер?..

О, яд мечты фиалок, - о, Сгёте de Violette ...

(«Фиолетовый транс») Очевидно, что поэтический язык Северянина стремился к отражению «мелочности переживаний», желаний претенциозности тривиального читателя, на чей вкус во многом ориентировался поэт, надевая на себя «маску». Однако настоящего и мудрого лица поэта, его иронической усмешки - как доброй, так и злой, реализованных в художественном пространстве языком оценок, совре­менная Северянину критика так и не расслышала. Отметим, что одной из твор­ческих установок автора было прямое выражение ценностного отношения к объекту критики, с помощью знаков-прагмем и столкновения слов различной стилистической окраски:

Каждая строчка — пощечина,

Голос мой — сплошь издевательство.

Рифмы слагаются в кукиши.

Кажет язык ассонанс.

Я презираю вас пламенно,

Тусклые Ваши Сиятельства.

И, презирая, рассчитываю на мировой резонанс!

(«В блесткой тьме»)

В этом тексте поэт срывает маску банальности, лишает карнавального «действа» оценочную ситуацию и, на наш взгляд, выражает свое истинное от­ношение - критика, порицателя, судьи к толпе обывателей, располагая оце­ночные знаки-прагмемы (свернутые оценочные суждения) в градации конца оценочной шкалы: пощечина — издевательство - кукиш — презрение. Архи­сема «оскорбление» объединяет эти стилистически разнородные слова, детер­минируя динамику отрицательной зоны шкалы оценки: «довольно плохо» -«очень плохо», динамику негативной шкалы эмоционально-психического на­пряжения: презрение — пренебрежение - унижение; динамику неодобритель­ных коммуникативных намерений: порицание — осуждение — оскорбление в их взаимодействии, обусловленном взаимосвязью семантической структуры оценочных лексем в строении данного текста. Оскорбление словом — издева­тельство, оскорбление действием — пощечина и кукиш, оскорбление отноше­нием - презрение. От «маски» - имплицитной оценки - здесь остался только ок­сюморон тусклые сиятельства, отражающий игру зрительных модусов пер­цепции: тусклый - включает семы «мутный, малопрозрачный, неяркий, сла­бый, матовый, безжизненный, невыразительный» (СОШ, 666); сиятельства имеет помету «устар.», слово несет высокую стилистическую окраску и отлича­ется «книжным», торжественным содержанием - «титулование князей и гра­фов» (СОШ, 587). Оценочный импликационал извлекается поэтом из произво­дящей основы — глагола «сиять», семантическая структура которого состоит из набора сем, противоположных по значению лексеме «тусклый» — ср.: «туск­неть»: «блестящий», «яркий», «выражающий радость, любовь», «сверкающий». Объединение в оксюмороне признакового слова и процессуального производ­ного для выражения отрицательной оценки позволяет еще раз подтвердить ее двойственный характер - выражение в оценке ценностного признака и ценно­стного отношения одновременно.

Анализируемое стихотворение написано в 1913 году - между созданны­ми «на потребу» публике «Мороженым из сирени» и «Ананасами в шампан­ском», то есть не на склоне дней - как итог жизни и ценностного отношения, а в период следования своим творческим установкам поэта «площади», демонст­рирующего в стихах ее искусство. Но трагедия Северянина в том и состояла, что этого - истинного (почти издевательского) признания ни критики, и ни фи­лологи в те времена не заметили. Вероятно, приняли за шутку. В результате «маска» поэта-грезера слишком прочно «приросла» к живому лицу «короля по­этов».

Образ лирического героя Северянина дореволюционных лет сформиро­вался уже к началу 10-х годов XX века. Северянин сумел создать героя — иде­альное воплощение массового мифа о Поэте. Герой его лирики - человек, оза­боченный теми же хлопотами, что и средний горожанин, буржуа, но, в отличие от них, умеющий выглядеть необыкновенным, недоступным гением. В этом со­четании понятности и недосказанности (гениального умолчания), некоторой размытости очертаний, нечеткости и состояла, вероятно, привлекательность се-верянинского персонажа для определенной части публики. Этот герой сущест­вовал вне времени и исторического контекста, хотя и был остро злободневен и моден, однако все противоречия времени, трагизм времени проходили мимо его внимания.

Северянин мастерски использует стереотипы в восприятии поэзии мас­совым читателем: он создает текст с некими смысловыми пустотами, которые делают читателя соавтором текста, наполняющим их собственными субъектив­ными оценочными представлениями о прекрасном (эстетическая оценка), пра­вильном (морально-этическая оценка), приятном (эмоциональная оценка).

<< | >>
Источник: Портнова Светлана Юрьевна. ЛИНГВОПОЭТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ОЦЕНОЧНЫХ ЗНАЧЕНИЙ В ТВОРЧЕСТВЕ ИГОРЯ СЕВЕРЯНИНА (ИГОРЯ ВАСИЛЬЕВИЧА ЛОТАРЕВА). Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Москва - 2002. 2002

Еще по теме 3.1.3. Драма жизни, трагедия — вот тот подлинный ключ, которым от­крывается тема Игоря Северянина в русской поэзии «серебряного века»:

  1. 4. Своеобразие русского классицизма
  2. Блок и народная культура города
  3. 2.12. Василий Розанов: Апокалипсис нашего времени
  4. ИГОРЬ ЕФИМОВ
  5. 4.2. Вячеслав Иванов и philosophia perennis  
  6.   ПОЭТЫ-ЛЮБОМУДРЫ И ФИЛОСОФСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ В РУССКОЙ ПОЭЗИИ ВТОРОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX в. 
  7.   ЛИТЕРАТУРНАЯ И ПОЭТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ Д. В. ВЕНЕВИТИНОВА 
  8. Коршун*
  9.   Схождение как обретение диалога.  
  10. 5. СИЛА И ТРАГИЗМ ЛЮБВИ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А.И. КУПРИНА (1870-1938)
  11. Структурно-стилистическая организация текстов (на примере речевого жанра «беседа»)
  12. ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В СОВЕТСКУЮ ЭПОХУ
  13. НАСЛЕДСТВО XVIII ВЕКА В СТИХОТВОРНОМ ЯЗЫКЕ ПУШКИНА[XXII]
  14. АНТРОПОГЕННЫЕ КАУЗО-МОДЕЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЙ