2.2. Метафорическое сравнение и автометафора

В основе метафоры лежит демонстрация сходства, то есть она понимает­ся как эллиптическое (сжатое) сравнение. Многочисленные исследования ме­тафоры свидетельствуют о близости этих двух явлений: «Сравнение можно рассматривать как отличное от метафоры только по форме: в случае сравнения сходство утверждается, а в случае метафоры — подразумевается» (Блэк, 1990, 161).

Близость к метафоре образного сравнения несомненна. Исключение из сравнения компаративных связок или предикативов «переводят» сравнение в метафору, то есть предложения подобия преобразуются в предложения тожде­ства (см. об этом Монина, 1995). Ср.: Где взоры женщин сочны, как маслины («Памяти Тома») - Где взоры женщин — сочные маслины...

Кратко сформулируем различия метафорического сравнения и образной метафоры.

Метафора характеризуется отсутствием «подвижности», особенно суб­стантивной части; лаконичностью, отсутствием модификаторов, объяснений , обоснований мотивов оценки и коннотативных «приращений» смысла, уточне­ний, то есть сокращением речи:

Веселые, печальные, Размеры — соловьи!

(«Поэза о старых размерах») Ее смысловая специфика связана с выражением устойчивого подобия (постоянного признака объекта) и наличием внутреннего отрицания, с импли-цитностью, а не эксплицитностью смысловых репрезентаций.

Метафорически трансформированное слово вводится связкой, причем, как правило, нулевой:

Греза - сердечная моль...

(«В пяти верстах по полотну») Метафорическое сравнение характеризуется синтаксической подвиж­ностью, свободной сочетаемостью с предикатами разных значений; распро­страненностью, наличием аспектизирующих, уточняющих, интенсифицирую­щих, обстоятельственных модификаторов:

Они томят, как плотские грехи, На лацкан сюртука тобой пролиты, Воспламеняя чувственные мхи...

(«Рондо»)

Смысловая специфика метафорического сравнения состоит в указании на подобие одного объекта другому (непостоянный признак объекта)в отсутст­вии внутреннего отрицания и эксплицитности, а не имплицитности средств вы­ражения оценочного .смысла.

Метафорическое сравнение организуется с помощью компаративной

связки (как, словно, подобно, точно, как будто и др.) или предикативом (подо­бен, сходен, похож):

Был взгляд ее надменен

И череп, как порок....

(«Фантазия»)

Как в сравнении, так и в метафоре содержится семантический элемент «можно сказать» (Вежбицкая, 1997, 146), но в то же время «метафора — это тип употребления языка, в то время как сравнение — тип психологического процес­са» (Ортони, 1990, 222). Несмотря на то, что метафору нельзя отождествлять со сравнением (Блэк, 1990, Дэвидсон, 1990), сравнение в понимании метафоры имеет огромное значение. Несмотря на отсутствие у образных метафор струк­турных языковых показателей, основой оценочной мотивации по сути является уподобление, которое помогает читателю понять, почему автор может сказать, например, Я — композитор..., Я — интуит с душой мимозовой.... и т.д. Читатель оказывается перед необходимостью как можно лучше соотнести текстовый концепт с общими знаниями и представлениями. Наиболее оптимально это сходство может быть сформулировано в виде утверждений сравнения с указа­нием на его мотивацию, на основания оценки.

В поэтическом тексте Северянина метафорическое сравнение выступает как в функции оценочного предиката, то есть ценностной характеристики объ­екта оценки, так и в функции традиционного сравнительного оборота. Под­черкнем, что в формировании содержания метафорических сравнений в идио­стиле Северянина активную роль играют модусы перцепции, именно они вно­сят эмотивную составляющую в характер оценки.

Зрительный модус перцепции:

Как парус —раскрытые косы, Сомнамбулен ликий опал

(«Балтийское море») Сегодня ветер, беспокоясь, Взрывается, как динамит, И море, как товарный поезд, Идущий, тяжело шумит

(«Синее»)

Акустический модус перцепции

Мечта и кисть — в немой гармонии, Как лейтмотив больной симфонии

(«Врубелю») Ведь мухомор — как Риголетто, Да не один еще, - их три!

(«Июневый набросок») Осязательный модус перцепции: Я, перечитывая главы, Невольно ими изумлен: Они стрекозны и лукавы, И шелковисты, точно лен

(«Обзор»)

Зрительный + акустический модус перцепции:

Арфеет ветер, далеет Нарва, Синеет море, златеет тишь. Душа - как парус, душа — как арфа. О чем бряцаешь? Куда летишь?

(«Поэза раскрытых глаз»)

К индивидуально-авторским стилевым чертам следует отнести сочета­ние различных видов эмоций, восприятий при формировании метафорических сравнений.

Например, в метафорическом сравнении

Лунное сияние — это точно в небе льны...

(«Тундровая пастель») положительная оценочная коннотация и экспрессивность предиката-ремы льны формируется в условиях коммуникативно-прагматического контекста. Зритель­ная основа ассоциативного сравнения — «голубой цвет» - базируется на импли-кационале слова лея, репрезентируемом его окружением: синий лен, глаза цвета льна, льняные волосы, а также переносным значением слова — «очень мягкий». Импликациональное значение создает и эмоционально-оценочные потенциаль­ные семы данного слова: «нежность», «красота», «чистота», «надземность», со­ответствующие индивидуальности авторского восприятия, в частности, трепет­ного отношения поэта к сине-голубому цвету как символу всего лучшего и светлого. Интенсиональное значение данного фитонима (одного из активных ключевых слов микрополя «цветы») - «травянистое растение, из стеблей кото­рого получают прядильное волокно, а из семян - масло» - не позволяет обосно­ванно использовать внутреннюю форму слова для создания позитивных оце­ночных коннотаций.

Только энциклопедическая информация определяет логико-понятийную природу денотата с позиций существования и внешнего вида растения: «цветки льна довольно крупные, с голубыми венчиками: из-за них поля льна во время цветения сплошь голубые. Льняное волокно слегка блестящее, светлого, почти белого оттенка; в одежде из льна не бывает жарко (МЭ, 384). Эта информация имплицирует компонент «это хорошо» - положительное содержание сияющего белого цвета — символа чистоты и голубого цвета — символа нежности и про­хлады.

Интенция одобрения-восхищения реализуется уподоблением эксплика-ционала объекта оценки и импликационала оценочного предиката, что харак­терно для идиостиля Северянина. Интенсионал слова «сияние» — «яркий свет» создает возможность для согласования смысла атрибута и объекта, к тому же цветовое подобие, сравнение луны со льном, космического явления природы и конкретного явления природного мира происходит в «надземном» пространст­ве, что увеличивает экспрессию положительной эстетической и эмоциональной оценки-восхищения. Специфика метафорического сравнения - в усилении оценки одного явления с помощью свойств другого, что достигается особой предикатной позицией, нехарактерным употреблением указательной частицы «это», особой интонационной окрашенностью. Многоточие в конце высказыва­ния — также один из наиболее любимых способов Северянина выразить чувство сомнения, недосказанности

Принцип построения фразы как синонимической пары слов, основным компонентом сравнения которых служит сема «цвет», приводит к использова­нию поэтической функции оценочной коннотации на основе соотношения ин-тенсионала и импликационала, денотата и коннотата, субъективного и объек­тивного факторов. В поэтической фразе затронута и область фонетических яв­лений, отражающаяся в звуковом уподоблении компонентов высказывания. Двузначный эвфонический повтор в начале и конце строки с использованием сонорных плавных звуков (л -у — нн — ые ль - н — ы) также создает основу для эмоциональной оценки высказывания; легкость произнесения сонорных звуков ассоциирует их с представлением о легком, невесомом, нежном.

Ассоциации, связывающие эмоции и объективные представления непо­средственно со звуковым рисунком речи, чрезвычайно многочисленны в поэзии Северянина, но они весьма субъективны и не всегда совпадают с общезначи­мыми ассоциациями.

Таким образом, в художественном мире Игоря Северянина образные ме­тафорические сравнения наряду с оценочными метафорами не только модели­руют представление об объекте оценке, но и формируют способ и стиль поэти­ческого мышления, являются его основой.

Множественность метафорических поэтических образов Северянина имеет особый характер, отражающий установки его творчества. Поэт, которого, несомненно, интересует его собственное ЭГО, ощущает свою связь с разнооб­разием явлений природного мира и мира человека, пытается установить ассо­циативные основы этой связи, продемонстрировать сенсорные, интеллектуаль­ные, гедонистические, эстетические основания оценки. Поэтому он с высокой степенью частотности обращается к автометафоре, этому своеобразному «пе­рекрестку» метафоры и метаморфозы. В его стихах одна автоквалификация сменяет другую, а в роли носителя ценностного признака непременно высту­пают номинации и характеризации ключевых семантических полей (растения, цветы, животные, музыка и т.д.).

Я—милый, белый, улыбный ландыш...

Я— интушп с душой мимозовой

(«Грезовое царство»)

Я— композитор: под шум колес

Железнодорожных

То Григ, то Верди, то Берлиоз...

(«Я - композитор»)

Я сам себя не понимаю,

А сам я — вылитая Русь...

(«Игорь-Северянин») От автометафоры следует обособлять метаморфозу, сущность которой В.В. Виноградов определили следующим образом: «В метафоре нет никакого оттенка мысли о превращении предмета. Наоборот, «двуплановость», сознание лишь словесного приравнивания одного «предмета» другому — резко отлично­му — неотъемлемая принадлежность метафоры. Вследствие этого следует обо­соблять от метафор и сравнений в собственном смысле тот приглагольный тво­рительный падеж, который является семантическим привеском к предикату (с его объектами), средством его оживления, раскрытия его образного фона» (Ви­ноградов, 1976, 411-412).

В таких случаях, как метаморфоза Северянина влекусь рекой, цвету си­ренью, пылаю солнцем, льюсь луной и т.д. «мы имеем дело не с чисто словесной метафорой, а с отголосками «мифологического мышления» (Виноградов, 1976, 412).

Примером «мифологического мышления» может являться автометафора, в которой Северянин приписывает себе свойства соловья, культовой весенней птицы, отличающейся красивым пением:

Я— соловей, я — сероптичка,

Но песня радужна моя.

Есть у меня одна привычка:

Влечь всех в нездешние края.

Я— соловей, и кроме песен Нет пользы от меня иной Я так бессмысленно чудесен, Что смысл склонился предо мной

(«Интродукция»)

Создавая автометафору, Северянин обогащает, осложняет ее приемом использования в «тесных рамках стихового ряда» одного и того же слова с раз­личной оценочной окраской. В первой строфе наиболее тесно сохраняются ре­ферентные свойства объекта уподобления {сероптичка — «буро-серая птичка семейства дроздовых» (СОШ, 746)), положительные оценочные коннотации ба­зируются на интенциях самопохвалы, обусловленных мечтой и радужной пес­ней. Во второй строфе появляются иронические интенции, мотивом которых становится утилитарная оценка (нет пользы от меня иной) и эстетическая оценка (чудесен). «Рассогласование» объекта и атрибута, реализуемое столкно­вением противоположно заряженных оценочных слов - бессмысленно чудесен — актуализирует контекстуальное ироническое значение автометафоры соловей, которая приобретает ироническую оценочную коннотацию «говорить красиво, увлеченно», но «без пользы» (см. соловьем разливается...; соловья баснями не кормят...). Здесь мы в очередной раз сталкиваемся с актуализацией энантиосе-мических значений слова в одном коммуникативно-прагматическом контексте, специфическим приемом идиостиля поэта.

В одном тексте у Северянина могут переплетаться самооценка-автометафора, оценочная метафора и метафорическое сравнение:

Я заклеймен, как некогда Бодлер;

То—я скорблю, то мне от смеха душно.

Читаю отзыв, точно ем эклер:

Так обо мне рецензия ... воздушна.

О, критика — проспавший Шантеклер! —

Ку-ка-ре-ку! Ведь солнце непослушно

(«Секстина»)

Если в оценочной метафоре слова фигурируют в переносном значении, их оценочные коннотации создаются контекстом, зависят от авторских ассо­циаций и редко развиваются в самостоятельную законченную мысль, составляя как бы часть фразы, то в метафорическом сравнении значение слова базируется, как правило, на интенсионале слова и осмыслено до конца, а потому регулярно выражается законченным высказыванием. Для достижения максимальной вы­разительности как положительных, так и отрицательных оценок Северянин ис­пользует эвфонические повторы-концовки: душно - воздушно; бездушно — по­слушно; Бодлэр — эклер; Шантеклер. Такая инструментовка речи как некоего эквивалента выражения, как чего-то равносильного слову, называющему явле­ние, именуется звуковой метафорой

Ассоциации, вызываемые звуковой метафорой, субъективны, и эта субъ­ективность оценки подчеркивается в авторских оценочных метафорах. Объект оценочного сравнения — критика — уподобляется поэтом Шантеклеру, что в переводе с французского означает «петух», «певец зари» с характеристикой проспавший. Интенсионал слова «петух» не дает достаточных оснований для использования внутренней формы слова с целью выражения насмешливой иро­нии. Парадигматический и синтагматические аспекты значения слова раскры­вают его широкие деривационные и сочетательные возможности: петушок, пе­туший, петушиться, петушиный хвост, гребень; переносное: «драчливый че­ловек» - задать петуха, подтверждаемое обширной фразеологизацией слова: вставать с петухами, петушиный задор, пустить красного петуха и т.д. Та­ким образом, основой эмоционально-оценочных коннотаций являются призна­ки прямого («птица, возвещающая начало нового дня») и переносного («зади­ристое поведение») значения. Критика «проспала» появление нового поэтиче­ского дарования — солнца — как оценивает себя Игорь Северянин.

Ценностная признаковость слова Шантеклер базируется и на функцио­нально-стилистических характеристиках - антонимическом отношении, актуа­лизируемом лишь средствами контекста: Бодлэр — Шантеклер. Французский поэт Шарль Бодлер, предшественник французского символизма, автор извест­ного сборника «Цветы зла», воспевающего бунтарство, анархию, ненависть к порокам буржуазного мира. В его стихах тоска по гармонии сочетается с при­знанием неодолимости зла, с эстетизацией пороков большого города. Актуали­зируя оценочное значение метафорических сравнений, Северянин отражает культурно-исторические традиции начала XX века. Идеализируя Бодлера, поэт в какой-то степени отождествлял его творчество и свои урбанистические «по-эзы» («Нарва», «Городская осень», «Отходная Петрограду» и др.).

Субъективность оценочного отношения в этом развернутом метафори­ческом сравнении выступает на первый план: высокая позитивная самооценка Северяниным себя как поэта (солнце), сравнение с всемирно известным Бодле­ром; абсолютно негативная оценка критики (проспавший Шантеклер) в субъек­тивной трактовке - «не успевший приступить к драке». Анализ «правого члена» сравнения - эклер, воздушно - свидетельствует о совмещении оснований оценки в метафорическом сравнении: не только сублимированная интеллектуально-психологическая мотивация, но и гедонистическая, с ведущими вкусовым и осязательным модусами перцепции положили начало оценочным коннотациям в метафорически трансформируемых словах. Здесь Северянин опять выступает как мастер «игры слов», употребляя омонимическую внутреннюю форму фран. эклер - не только «пирожное со сладким заварным кремом», но и «молния». Противоположные оценочные заряды элемента метафорического сравнения эк­лер («критика» — «приторность, слащавость, претензия на изысканность и нали­чие хорошего вкуса» (и «это плохо»); «поэт» - молния, «яркий электрический разряд, явление природы» (и «это хорошо»)) еще раз демонстрируют отличие оценочного дискурса Северянина от других поэтов, делают лирику «короля по­этов» узнаваемой, нетривиальной, «свежей».