<<
>>

Философская дискуссия и постмодернизм

Насколько разработанные философами концепции, относящиеся к дискуссии вообще или к дискуссиям B науке, применимы к философским дискуссиям? C одной стороны, нет оснований исключать обсуждения филосо­фских проблем из сферы действия общих идеалов и норм дискуссии.

Здесь, как и в любой другой области, накоплен богатый опыт нарушения подобных норм (а порой и элементарных правил вежливости), и все же корректное поведение участников философских дискус­сий нельзя рассматривать как исключение из правил.

Стиль конкретных дискуссий определяется не толь­ко личными качествами их участников и характером обсуждаемой проблемы, но и особенностями того раз­дела философии и того направления, в рамках которого дискуссия протекает. K обсуждениям проблем логики и философии науки наиболее очевидным образом при­менима приведенная выше типология дискуссий Б.М.Кедрова. Особенно заметна здесь роль дискуссий «на уточнение знания». Большая часть подобных дис­куссий протекает в режиме научной повседневности, прежде всего в рамках исследовательских семинаров и разного рода конференций. Эффективность таких об­суждений наиболее очевидна.

B обсуждениях вопросов, затрагивающих научные интересы представителей разных областей философии, на первый план выдвигается проблема понимания. И связана она не только с терминологией, хотя ситуация, когда люди, имеющие подготовку и опыт работы в раз­ных областях, употребляют одно и то же слово в раз­личных смыслах, достаточно типична для такого рода дискуссий. Причины непонимания кроются в самом стиле мышления и изложения, определяющем TO, что может быть названо стандартами философствования. Сегодня такие различия наиболее ярко проявляются в стандартах, характерных для аналитической филосо­фии с одной стороны, и постструктурализма - с другой.

Стандарты аналитической философии точно и емко охарактеризовал А.Ф.Грязнов, видевший в этом нап­равлении определенный стиль философского мышле­ния (см: 41). Выделяя такие качества данного стиля, как строгость, точность используемой терминологии, осторожное отношение к широким философским обоб­щениям и спекулятивным рассуждениям, он подчерки­вает, что собственно процесс аргументации для пред­ставителей аналитической философии важен не мень­ше, чем результат аргументации. Убедительность идей, отмечает А.Ф.Грязнов, здесь должна достигаться путем рационального обоснования, а не за счет эмоционально­го воздействия. Большое значение при этом имеет реф­лексия над языком. Для «философов-аналитиков» язык, на котором формулируются философские идеи, не только средство, но и самостоятельный объект иссле­дования. Для многих (хотя и не для всех) авторов, при­надлежащих к данному направлению, характерно ис­пользование средств, разработанных в рамках совре­менной символической логики, и опора на эмпи­рическую эпистемологию. «Разумеется, - заключает А.Ф.Грязнов, - некоторые из перечисленных качеств присущи и другим направлениям западной философс­кой мысли. Однако ни в одном из них эти качества не являются преобладающими» (41, с. 37). Подчеркивая, что аналитическая традиция современной философии имеет глубокие корни в истории мировой философии, А.Ф.Грязнов видит начало формирования аналитичес­кого стиля в древнегреческой философии.

B качестве предшественников современных форм аналитического философствования упоминаются такие, как сократи­ческая индукция, платоновская диалектика (в антич­ном смысле этого слова), аристотелевские «Аналити­ки», эксплицировавшие формальные структуры мыш­ления и рассуждения, семантические идеи софистов и стоиков (см.: 41, с. 39).

B подобного рода стандарты явно не вписывается (и не желает вписываться) постструктуралистская филосо­фия. Вместе с тем представители последней затрагивают вопросы, которые осознаются философами-«аналитика- ми» в качестве важных и заслуживающих внимания. Показательны в этом отношении возражения против де­конструктивизма, приводимые Я.Хинтиккой.

Прежде всего, этот философ и логик считает пробле­му деконструктивизма заслуживающей обсуждения. Ос­нование для этого - согласие Я.Хинтикки с Ж.Деррида по некоторым моментам. Отмечая, что Деррида старает­ся выявить скрытые предпосылки, скрытые конфликты и скрытые противоречия, обнаружение которых ради­кально меняет подход к мыслителю, взгляды которого рассматриваются, Хинтикка напоминает о собственном опыте подобной работы. «Я в значительной мере разде­ляю общий взгляд Дерриды на историю философии и современную философию, - пишет он. - Мои собствен­ные исследования неоднократно вели меня к осознанию того, что раз мы действительно выяснили предпосылки и понятия крупного мыслителя, то тем самым мы долж­ны его рассматривать в радикально новом свете. B моем собственном опыте архетипным образцом служила ин­терпретация философии Витгенштейна, включая даже его философские связи с Венским кружком. B качестве девиза я могу, следовательно, сказать, что так же, как и Деррида, я верю, что современная философия и значи­тельная часть истории философии созрели для декон­струкции» (135, с. 47). Главные возражения против де­конструктивизма, выдвигаемые в рассматриваемой ра­боте Я.Хинтиккой, состоят в следующем.

Во-первых, этот исследователь считает, что «нет вес­кого основания думать, что та работа, которую пытает­ся сделать деконструктивизм, не может быть сделана так же хорошо и еще лучше традиционными историчес­кими и логическими средствами». Во-вторых, Я.Хин- тикка не удовлетворен тем, что деконструкция не соп­ровождается реконструкцией. В-третьих, он считает, что Деррида как деконструктивист по большей части неудачлив, а «настоящие» деконструкции выполняют­ся как раз теми философами, которые не были и не яв­ляются приверженцами деконструктивизма в смысле Дерриды. «Он [Деррида. - AA.] никогда не был спосо­бен успешно деконструировать, по крайней мере, одну действительно значимую центральную философскую (логическую, эпистемологическую или метафизичес­кую) идею, вместо этого сосредоточиваясь на полусы­рых предположениях о социальном контексте филосо­фских идей, - утверждает Я.Хинтикка. - Фактически, если вы желаете отыскать истинно значимые примеры деконструкции, вы найдете их за пределами круга тех, кто провозглашает себя деконструктивистами. Вы не отыщете их в эссе Дерриды о таких глубоких философс­ких понятиях, как почтовые открытки, но, например, в деконструкции Эрнстом Махом ньютоновских понятий пространства и времени. Даже в моей сжатой работе по истории идей я затрагиваю ряд идей и предпосылок, ко­торые могут лучше служить целям деконструкции, чем те, которые анализирует Деррида. Они включают, кро­ме упомянутого выше «принципа полноты», понятия анализа и аналитичности, интуиции, индукции, зна­ния на основе знакомства, различение модальностей de dicto и de re, интерпретацию логики высшего порядка (вместе с понятием случайной функции, столь сущест­венной в основаниях математики), понятие полноты в логике и т.д. Далее в этой статье я покажу, как декон- струировать и реконструировать даже идею элементар­ной логики» (135, с. 47).

Взгляд со стороны на критику Дерриды Хинтиккой, свободный как от «аналитико-философской», так и от «постструктуралистской» приверженности, но оста­навливающийся прежде всего на моментах, характери­зующих аргументацию и стиль философствования, об­наруживает, что главные упреки в адрес французского автора связаны с тем, что может быть названо качест­вом деконструкции. Деконструкция необходима, сог­лашается с Дерридой Хинтикка, но та деконструкция, которую проводят «деконструктивисты», не удовлетво­ряет представителя аналитической философии.

Чего в таком случае было бы логично ожидать от фи- лософа-«аналитика»? Очевидно, точной формулировки требований к деконструкции и указаний на несоответ­ствие им работ Дерриды. Однако рассматриваемый текст Хинтикки подобных формулировок не содержит. Упреки в адрес Дерриды говорят не о том, что этот фи­лософ сделал, а о том, чего он не сделал. Так, он не убе­дил Хинтикку в необходимости использовать для де­конструкции некие новые средства, отличные от «тра­диционных исторических и логических» (об этом гово­рит первое из приведенных выше «возражений против деконструктивизма»). Он не указал удовлетворитель­ной причины к тому, чтобы не сопровождать декон­струкцию реконструкцией (второе «возражение»). Вде- ле деконструкции Дерриде не сопутствовала удача (третье «возражение»). И конечно же, его деконструк­ции не могут соперничать с теми, где различаются мо­дальности de dicto и de re.

Подобные «возражения» следовало бы назвать ско­рее замечаниями или предварительными соображения­ми по поводу деконструкции, ибо как «возражения» они явно не соответствуют стандартам, принятым в аналитической философии. Такие соображения воспри­нимаются с пониманием «своей» аудиторией, когда они относятся к «чужому», вызывающему в кругу «своих» раздражение.

Стандарты философствования «аналитиков» и пост­структуралистов различаются настолько, что практи­чески не оставляют оснований для продуктивной «меж- философской» дискуссии - ни с целью уточнения зна­ния (хотя бы знания о деконструкции), ни по поводу правомерности обобщений, ни по поводу старых и но­вых идей и методов.

Если аналитическая философия, при всех возмож­ных оговорках, ориентируется в целом на идеалы науч­ного познания, то постструктуралисты прилагают за­метные усилия к тому, чтобы «лишить науку ее приви­легированного положения в культуре».

Постмодернистские устремления к «делигитима- ции» науки не в последнюю очередь связаны с распро­странением на эту сферу «рыночного» подхода. K при­меру, Ж.-Ф.Лиотар утверждал, что система кредитова­ния науки, сложившаяся после Второй мировой войны, помещает «языковую игру» науки под контроль другой «языковой игры», цель которой - не истина, но эффек­тивность. «Ученых, технику и аппаратуру покупают не для того, чтобы познать истину, но чтобы увеличить производительность», - писал он (70, с. 112).

Лиотар уверен, что природа знания не может оста­ваться неизменной, когда знание превращается в товар, имеющий производителей, поставщиков и потребите­лей, а стоимость становится ставкой в мировой борьбе з^ власть. Производство и использование знания все брльше становится вопросом технической компетент- нбсти и материальных ресурсов. B этих условиях «на­учные языковые игры» подчиняются правилам техни­ческих языковых игр, «чья обоснованность не в истине, не в справедливости, не в красоте и тому подобном, а в эффективности: технический прием «хорош», когда он делает лучше и/или когда он тратит меньше, чем дру­гой» . Кроме того, подобные игры становятся играми бо­гатых, то есть тех, кто имеет необходимые ресурсы для производства знания. B итоге «самые богатые имеют больше всего шансов быть правыми».

Данная ситуация рассматривается как следствие осознания того обстоятельства, что дискурс, легитими­рующий науку, сам скрывает донаучное знание. «Воп­рос «Чего стоит твой аргумент?», «Чего стоит твое до­казательство?» настолько сросся с прагматикой науч­ного знания, - пишет Лиотар, - что обеспечивает пре­вращение получателя искомого аргумента или доказа­тельства в отправителя нового аргумента или нового доказательства и, следовательно, ведет к одновремен­ному обновлению дискурсов и научных поколений. На­ука развивается, и никто не может отрицать того, что она развивается вместе с разработкой этого вопроса. И сам этот вопрос, развиваясь, приводит к вопросу, а точ­нее, к метавопросу о легитимности “Чего стоит твое че­го стоит?”» (70, с. 131-132). Наука, которая не может легитимировать ни себя, ни иные виды дискурса, опус­кается в разряд идеологии или средства власти, утве­рждает этот автор.

Постмодернистские заявления о «делигитимации» научного дискурса могут быть оценены как радикаль­ные, крайние выводы, которые частично обосновывают­ся изменением образа науки во второй половине XX ве­ка. Представления о науке как аполитичной, компетент­ной и прогрессивной силе сменяются представлениями о науке как тесно связанной с техникой, экономикой и при этом находящейся вне контроля человека (и даже ставящей под вопрос его выживание). «В результате предшествующих исторических и философских исследо­ваний, а также последних социологических исследова­ний науки стало очевидным, - пишет социолог науки Э.Вебстер, - что ученые и их идеи не могут трактоваться каким-либо привилегированным образом как свободные от «социального» влияния. Обнаружилось, что наука, как и любая другая система знания, в важном смысле «осуществляется» через социальные и технические пере­говоры, интерпретацию и признание. Ясно, что наука имеет право стремиться быть наиболее «объективной», наиболее рациональной и таким образом наиболее на­дежной формой знания. Ho поскольку не существует бес­спорных правил, которым должны подчиняться ученые для достижения таких целей, следует признать социаль­но конструируемую природу этого наиболее сложного и интересного социального института» (187, р.13-14).

Предпосылку о принципиальном равенстве любых видов дискурса некоторые представители постмодер­низма считают необходимым условием адекватного по­нимания изменений в структуре коммуникационного опыта электронной эпохи, поскольку современные ин­формационно-компьютерные технологии расширяют возможности распространения недостоверной инфор­мации и таких видов информации, которые вообще не могут оцениваться как истинные или ложные (см.: 179; 6). При этом на первый план выдвигается не выгода в экономическом смысле, но удовлетворения и удоволь­ствия любого рода - например, «наслаждение» играми с идентичностью в компьютерных сетях.

Такое положение дел не может не влиять на стили фи­лософствования, видоизменяя существующие и обуслов­ливая появление новых. «Процессы, происходящие B философии, выступают отражением сложных процес­сов, протекающих в науке и в обществе, - отмечает

З.А.Сокулер. - Научные теории получают признание в научном сообществе, несмотря на сомнения в их истин­ности, потому что оказываются во многих отношениях удобными. Соответственно, главная функция науки ви- дитря в том, чтобы служить руководством для техноло­гических, экономических, политических и прочих ре­шений, ориентиром для социальных действий, HO не для решения кардинальных проблем человеческого сущест­вования и не для восстановления связи индивида с ис­тинным бытием... Bce эти процессы не могли не найти своего проявления в философии. Они обусловили, с од­ной стороны, смену господствующей в гносеологии пара­дигмы, а с другой - изменения и вообще значимости гно­сеологии для философии. Эти явления мы и наблюдаем сейчас в философии постмодерна...» (116, с. 214).

Философия, ориентированная на производство текс­та, для которого любые стандарты научности заведомо неуместны, легко отбрасывает идею дискуссии, истори­чески связанную с идеей совместного поиска истины. По­казательна в этом отношении позиция Ж.Делеза и Ф.Гваттари. «Самое малое, что можно сказать о дискус­сиях, - пишут эти авторы, - это что они не продвигают дело вперед, так как собеседники никогда не говорят об одном и том же. Какое дело философии до того, что некто имеет такие-то взгляды, думает так, а не иначе, коль ско­ро остаются невысказанными замешанные в этом споре проблемы? A когда эти проблемы высказаны, то тут уже надо не спорить, а создавать для назначенной себе проб­лемы бесспорные концепты... Bce эти специалисты по дискуссии и коммуникации движимы обидой. Сталки­вая друг с другом пустые общие слова, они говорят лишь сами о себе. Философия же не выносит дискуссий. Ей всегда не до них. Спор для нее нестерпим не потому, что­бы она была так уж уверена в себе; напротив, именно не­уверенность влечет ее на новые, более одинокие пути» (44, с. 41-42). Люди, придерживающиеся взглядов, по­добных тому, что выражен в приведенной цитате, заведо­мо не являются подходящими партнерами для ведения какой бы то ни было философской дискуссии.

Иное дело философы-«аналитики», для которых об­суждение в компетентной аудитории результатов ис­следований, в том числе представленных в текстах, яв­ляется жизненной необходимостью. Ho сегодня и представители этих кругов осознают «технический» по большей части характер проблем, над которыми они ра­ботают, равно как и ситуацию «разобщенности» в фи­лософии в целом. «Можно легко понять постороннего наблюдателя, первым впечатлением которого при взгляде на арену современной философии было бы то, что говорящие не слушают друг друга, - пишет Я.Хин- тикка. - Философы, принадлежащие к различным ана­литическим традициям, кажутся непроизводительно расходующими свою изобретательность и способность к точным формулировкам на незначительные техничес­кие проблемы... в то время как мыслители герменевти­ческого и деконструктивистского направлений часто представляются манипулирующими общими понятия­ми, выраженными на помпезном жаргоне, предназна­ченном, скорее, затемнять, чем прояснять идеи» (135, с. 46). Однако, как мы видели, и сам Хинтикка, выдви­гая возражения против деконструктивизма, отступает от стандартов строгости и корректности, не демонстри­руя серьезных усилий, направленных на понимание особенностей критикуемого направления.

Для соотнесения столь разных направлений, как ана­литическая философия и постструктурализм, необходим некий метаязык, и в данном случае функции такового может выполнять язык анализа текста, содержащий средства распознавания как аргументационных, так и парааргументационных и образных составляющих.

Принимая во внимание значение образного слоя для популярности того или иного философского направле­ния, можно объяснить успех постмодернистских постро­ений не в последнюю очередь использованием «захваты­вающих внимание» образов, нехарактерных для рацио­налистической философии. У Фуко мы находим подроб­но описанную смертную казнь, «мягкую сероватую мас­су» мозга, появляющуюся под «кропотливо расколотой скорлупой» черепа, разлагающийся труп - «двойного об­манщика», добавляющего к феноменам, которые смерть прерывает, те, которые она провоцирует. Эти образы из «Рождения тюрьмы» и «Рождения клиники», конечно же, отличаются от платоновской метафоры души-колес­ницы, от сияющей идеи блага, красавца Алкивиада, прекрасной кобылицы (и даже прекрасного горшка), од­нако по-своему компенсируют «визуальную бедноту» направлений, подобных аналитической философии.

Вместе с тем постмодернистский текст способен поко­рить читателя эстетикой, на фоне которой попытки логи­ческого анализа будут выглядеть неуместными и неук­люжими. Вопросы «Что это значит?», «А как вы это объ­ясните?», «Почему то, а не это?», «Следует ли A из Б?» вряд ли способны добавить что-либо к пониманию книги Ж.Делеза и Ф.Гваттари «Что такое философия?». По­добные вопросы были бы лишь источником ненужного шума, разрушая очарование замечательных сцен. Представим себе, например, такую: поздняя пора, ста­рость, время ближе к полуночи... Только в эту пору мож­но задаваться вопросом «Что такое философия?» (см.: 44, с. 9). «Почему только в эту?» - попробует спросить критически настроенный читатель. Что ему можно отве­тить? «Тише, смотрите, что дальше...» A дальше - образ старости, когда человеку даруется не вечная молодость, но «высшая свобода, момент чистой необходимости, словно миг благодати между жизнью и смертью, и тогда все части машины действуют согласно, чтобы запустить в грядущее стрелу, которая пролетит сквозь столетия; так было с Тицианом, Тернером, Моне» (44, с. 9-10). Имеет ли смысл что-то обсуждать? Если да, то, скорее всего, этот образ. Изображена ли старость - перспектива всех, кто не умрет раньше, чем она наступит, - оптимис­тически? Рисуют ли авторы этот период жизни в светлых тонах? Дарят ли они надещду философу, чьи физические силы убывают с возрастом? Да. И спасибо им за это. И не стоит задавать вопроса «Следует ли A из Б?».

Образ концепта, «звучащего одиноким голосом пти­цы, парящей над полем сражения и останками уничто­женных мнений (пьяных гостей на пиру)» (44, с. 15), об­разы бессмертных концептов, имеющих возраст, подпись создателя и имя (44, с. 17), концепт птицы как «компози­ция ее положений, окраски и пения» и «птица как собы­тие» (44, с. 31-32), мысль, которая «начинает скалиться, скрипеть зубами, заикаться, издавать нечленораздель­ные звуки и крики», ищущая не как человек, но скорее как пес, который на первый взгляд беспорядочно мечется из стороны в сторону (44, с. 73), философская мысль, ко­торая всякий раз, собирая свои концепты «в сферудруже- ства», «уже оказывается прорезана внутренней трещи­ной, которая возвращает их к ненависти или же рассеива­ет в сосуществующем хаосе, где их потом приходится до­бывать, разыскивать, нырять за ними» (44, с. 259)... Нра­вится или нет? Дает ли пищу воображению, импульс мысли? Вот вопросы, которые можно ставить, читая по­добного рода тексты. Критически мыслящий читатель, пожалуй, спросит: «А что же авторы? Они все это всерьез пишут или забавляются? » A какое это имеет значение, ес­ли уже понравилось или не понравилось, произвело впе­чатление или нет, вдохновило или не вдохновило... He зря говорил Аристотель, что есть в точности нечто такое, отчего она может казаться низменной...

Развитие подобных тенденций ослабляет влияние классического идеала аргументации, становление кото­рого происходило не только параллельно, но и в тесной взаимосвязи со становлением философии. Сохранится ли влияние этого идеала в XXI веке, и если да, то в ка­ких формах? Любой ответ на этот вопрос был бы слиш­ком рискованным. Однако можно с достаточной уве­ренностью утверждать, что ближайшие перспективы философской культуры определяются взаимодействи­ем по крайней мере трех тенденций. Первая проявляет­ся в использовании ресурсов классических представле­ний, вторая - в распространении «рыночного» подхода на сферу аргументации и создания текста, третья - с постмодернистскими идеями, набирающими популяр­ность в кругах гуманитарной интеллигенции.

<< | >>
Источник: Алексеев А.П.. Философский текст: идеи, аргументация, образы.- М.,2006. — 328 с.. 2006

Еще по теме Философская дискуссия и постмодернизм:

  1. ПЕТЕРБУРГСКИЙ ТЕКСТ И СТИЛЬ
  2. Исповедальный ресурс скриптографии*
  3. АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ
  4. Постмодернизм
  5. Философские идеи постмодернизма
  6. Исторические формы религии
  7. Тема 2.  Проблемы  истории  философии (5 часов)
  8. Кризис правового государства
  9. Конец исторической эпохи христианства. Актуальность Лютера
  10. Эпилог (для наивных студентов)
  11. Философская дискуссия и постмодернизм
  12. СОДЕРЖАНИЕ
  13. 1 Под идентичностью понимается самоотождествление, самопонимание человека - В.К.