<<
>>

12.ВРЕМЯ И ВЕЧНОСТЬ

Вселенная – это вечная цепь событий; но, согласно Вечной Философии, ее основой является вневременной "данный момент" божественного Духа. Классическое определение этой взаимосвязи между временем и вечностью можно найти в заключительных главах "Утешения философией", в которой Боэций суммирует концепции своих предшественников, в частности, Плотина.

Одно дело – плыть по течению бесконечной жизни, и совсем другое – объять всю бесконечную жизнь, что и является отличительной способностью божественного Ума.

Похоже на то, что бренный мир отчасти подражает тому, чего он не может полностью постичь или выразить, привязываясь к любой существующей в данное мимолетное мгновение сверхъестественной силе – силе, которая, ввиду того, что она является определенным образом вечной Божественной Силы, придает всем, что похоже на нее, видимость бытия. Но в силу того, что она не может стоять на месте, она отправляется в бесконечное путешествие во времени; итак, она пришла, чтобы уйти, и своим движением она продолжает жизнь, всю полноту которой невозможно постигнуть, пребывая в неподвижности.

Боэций

...Бог вечен и сохраняет состояние, в котором, кроме настоящего, нет ничего, то и знания Его, превосходя движение времени, пребывает в простоте Его настоящего, содержа в себе в совокупности бесконечную протяженность будущего и прошедшего. И все это Бог обозревает в непосредственности своего знания, как если бы все это происходило в настоящем.

Боэций

Знание того, что происходит в данный момент, не определяет самого события. То, что в обиходе называется Божественным провидением, в действительности, является вневременным знанием "настоящего момента", которое совместимо со свободой бренной человеческой воли.

Происхождение всего сущего, развитие всей вещей, которые изменяются и движутся, имеет свои причины, порядок, формы от неизменного божественного ума, заключенный в сферу своей простоты, этот ум содержит образ многообразия сущего, подлежащего управлению. Этот образ, когда рассматривается в чистом виде в самом божественном уме, называется провидением, если же он сопрягается с вещами, подвластными Богу, то, как еще ведется от древних, называется судьбой... Провидение есть сам божественный ум, стоящий в главе всех вещей и располагающий все вещи, судьба же есть связывающее расположение изменяющихся вещей; посредством нее провидение упорядочивает их существование. Провидение объемлет в равной степени все, как отдельное, так и бесконечное. Судьба же упорядочивает движением отдельное, распределяя и наделяя местом и формой. Таким образом, разветвление временного порядка, заключенное в самом божественном уме, есть предзнающее провидение, а воплощение этого порядка непосредственно во времени зовется судьбой... Подобно тому, как мастер уже имеет форму вещи, которую собирается сделать, как бы держа ее перед своим мысленным взором всю сразу, приступает к ее осуществлению во времени, так и Бог в своем провидении располагает единственным и непреложным образом того. что должно совершиться. Судьба же предписываемое проведением направляет относительно времени и места... Отсюда следует: все, подчиненное судьбе, подвластно и провидению, которому подчиняется и сама судьба, но некоторые вещи, подвластные провидению, находятся выше линии судьбы.

Боэций

В самом деле, простое понятие часов свертывает в себе всю временную последовательность.

Пусть часы будут замыслом. Тогда, хоть мы сначала слышим звон шестого, а не седьмого часа, седьмой мы слышим все равно не позже, чем предписывает [единовременный] замысел. Причем в замысле шестой час не прежде, чем седьмой или восьмой: в едином замысле часов никакой час не прежде и не после другого, хотя звонят только в предписанной последовательности, и не будет ошибкой сказать, когда мы слышим звон шестого часа, что часы звонят шесть потому, что так хочет замысел их мастера.

Николай Кузанский

Со времен Гоббса противники Вечной Философии отрицают существование вечного "настоящего момента". По мнению этих мыслителей, время и перемены – изначальны; другой реальности не существует. Более того, они полагают, что будущие события совершенно непредсказуемы и даже Бог не может ничего знать о них. Соответственно, Бог не может считаться Альфой и Омегой – а только Альфой и Ламбдой (впрочем, на месте Ламбды может быть любая другая промежуточная буква из ныне действующего алфавита). Но факты, собранные Обществом Психических Исследований, и статистические данные, накопленные в ходе множества лабораторных исследований экстрасенсорного восприятия, неумолимо указывают на то, что даже человеческий разум способен на предвидение. И если даже бренное сознание может знать, какая именно карта ляжет на игорный стол в течение следующих трех секунд, или какой корабль потерпит крушение на следующей неделе, то идея о том, что вечное сознание осведомлено о событиях, которые по отношению к нам будут происходить в далеком будущем, не может считаться невероятной или даже изначально невозможной. "Обманчивое сейчас", в котором живут человеческие существа, вероятно, всегда является чем то большим, чем коротким периодом перехода от известного прошлого к неизвестному будущему, воспринимаемым, в силу живости памяти, как то, что мы называем "настоящим моментом"; возможно, что "сейчас" всегда содержит какую то часть близкого и даже относительно далекого будущего. Для Божества это "обманчивое сейчас" может являться именно тем intenriinabilis vitae tota simul et perpetua posessio , о котором говорит Боэций.

Существование вечного "настоящего момента" иногда отрицается на том основании, что бренный порядок не может сосуществовать с другим порядком, находящимся вне времени; говорят также, что изменчивая субстанция не может образовывать единство с субстанцией неизменной. Разумеется, эти доводы можно считать справедливыми в том случае, если бы природа вневременного порядка была механической, или если бы неизменная субстанция обладала бы пространственными и материальными качествами. Но Вечная Философия говорит о том, что вечный "настоящий момент" – это сознание; божественная Основа – это дух; бытие Брахмана – это "чит", или знание. Идея о том, что вечное сознание знает о вечном мире и, зная о нем, поддерживает его существование и постоянно занимается творчеством, не содержит в себе никакого противоречия.

Вот, наконец, мы добрались и до аргументов противников идеи о том, что человеческий разум может познать божественную Основу и, в результате, соединиться с ней. Эта идея считается абсурдной, поскольку дает основание для следующего заключения: "В один момент – я вечен, а в другой – завишу от времени". Но это утверждение является абсурдным только в том случае, если человек, с его двухслойной природой, способен жить только на одном уровне. Но если, как всегда утверждали комментаторы Вечной Философии, человек – это не только тело и душа, но также и дух, и если он способен по своей воле жить, как на обычном человеческом плане, так и на плане гармонии и даже единения с божественной Основой его бытия, то тогда эта идея выглядит совершенно логичной.

Тело всегда пребывает во времени, дух всегда пребывает вне времени, а душа – это двойственное создание, которое вынуждено законами человеческого бытия до определенной степени быть связанным с телом, но которое способно, если только пожелает, ощутить свой дух, отождествиться с ним, а через него и с божественной Основой. Дух всегда остается тем, что пребывает в вечном "сейчас"; но человек устроен так, что его душа не может постоянно оставаться отождествленной с духом. В утверждении "В один момент – я вечен, а в другой – завишу от времени", местоимение "я" обозначает душу, которая переходит из времени в вечность, когда она отождествляется с духом, и либо добровольно, либо по необходимости, возвращается из вечности во время, когда она решает или вынуждена отождествиться с телом.

Джалаладдин Руми говорил: "Суфий – это сын настоящего времени". Духовный прогресс идет по спирали. Сначала мы дети, живущие, подобно животным, вечным "сегодняшним днем", не тревожащиеся о будущем, и не сожалеющие о прошлом; затем мы переходим в специфически человеческое состояние, то есть оглядываемся назад и пытаемся заглянуть вперед, живем не только сегодняшним днем, но и в значительной степени воспоминаниями и ожиданиями, живем не спонтанно, а руководствуемся правилами, благоразумием, покаянием, страхом и надеждой; и если только мы захотим, то мы сможем продолжать наше спиралеобразное движение вверх к той точке, которая соответствует нашей исходной точке "животного состояния", но находится неизмеримо выше ее. Достигнувшие этой точки снова живут только сегодняшним днем – но это уже жизнь не субчеловеческого создания, а существа, в котором страх сменился любовью к ближнему, надежда – видением; положительный эгоизм спокойных размышлений и отрицательный эгоизм зависти – бескорыстием. Настоящий момент – это всего лишь проход, через который душа может пробраться из времени в вечность, через который благодать может пробраться из вечности в душу, через который любовь к ближнему может перебираться из одной живущей во времени души в другую живущую во времени душу. Вот почему суфий, да и любой активный последователь Вечной Философии, является или пытается быть сыном настоящего времени.

Но очень сходны меж собой тот, Кто суть познал, и тот, кто познает. Порвите ж цепь, свободу обретая, Хоть, может, эта цепь и золотая... И то постигни, что свирель пропела, Чтоб твой отринул дух оковы тела.

Джалаладдин Руми

Хотя опустошение памяти и не обладает такими преимуществами, как состояние единения, но оно освобождает души от огромного количества тоски, грусти, печалей, несовершенств и грехов, и уже поэтому является великим добром.

Св. Иоанн Креста

В идеалистической космологии буддизма махаяны память играет роль довольного зловредного творца. "Когда Бодхисаттва озирает тройной мир, он видит, что своим существованием он обязан памяти, накопившейся с незапамятных времен, но неверно истолкованной" (Ланкаватара Сутра). Слово, которое мы перевели, как "воспоминания", в буквальном смысле означает "благоухание". Ум тело несет с собой неистребимый запах всего, что было сделано, о чем было подумано, чего хотелось и что чувствовалось на протяжении всей жизни индивидуума и расы. Китайцы переводят этот санскритский термин двумя символами – "привычка" и "энергия". Мир таков, каков он есть, в силу всех осознанно, бессознательно и физиологически закрепившихся привычек, приобретенных нашими предками или нами, как в жизни, так и в прошлых жизнях. Эти устоявшиеся дурные привычки заставляют нас верить в то, что многообразие есть единственная реальность, и что идея "я", "меня", "мое" есть абсолютная истина. Суть Нирваны в том, чтобы "увидеть реальность такой, какова она есть", а не такой, как она нам представляется. Разумеется, такого состояния нельзя достичь до тех пор, пока существуем "мы", для которых реальность может быть относительной. Отсюда и потребность, о которой говорят все комментаторы Вечной Философии, в укрощении страстей, в умерщвлении "я". И укрощаться должны не только аппетиты, чувства и воля, но и сила разума, само сознание и то, что делает наше сознанием таким, каким оно есть – наша личная память и наши унаследованные привычки энергии. Для достижения полного освобождения недостаточно только расстаться с грехами; должна произойти перестройка ума, "паравритти", как называют ее махаянисты, или коренной перелом в самых глубинах сознания. В результате уничтожаются привычки энергии, накопившиеся воспоминания, и, вместе с ними, чувство того, что ты являешься отдельным эго. Реальность больше не воспринимается, как quoad nos (на том основании, что никаких nos в восприятии больше нет), а как реальность сама по себе. Словами Блейка: "Если б врата восприятия были раскрыты, все предстало бы пред человеком, каким оно есть – бесконечным". Те, кто чист сердцем и смирен духом, Сансару и Нирвану, видимость и реальность, время и вечность воспринимают как одну и ту же вещь.

Время есть то, что не дает нам увидеть свет. Нет большего препятствия на пути к Богу, чем время. Но время не является единственным препятствием – есть еще тлен, бренные вещи, бренные интересы и само разлагающее влияние времени.

Экхарт

Святой Павел говорит: "Радуйся Богу все время". Радость того, кто радуется постоянно, не зависит от времени. Три вещи не дают человеку познать Бога. Первая – время, вторая – плотская природа, третья – многообразие. Для того, чтобы Бог смог прийти к вам, эти вещи должны вас покинуть, если конечно вы не подняли их на более высокий уровень: превратили многообразие в единство.

Экхарт

Каждый раз, когда о Боге думают, как о полностью существующем во времени, появляется тенденция рассматривать Его в качестве "сверхъестественного", а не как нравственного существа; как неумолимую Силу, а не как Силу, Мудрость и Любовь; как непостижимого и опасного повелителя, которого следует задабривать жертвоприношениями, а не как Дух, которому следует поклоняться душой. Все это вполне естественно; ибо время – это постоянное исчезновение, а Бог, полностью существующий во времени – это Бог, уничтожающий с такой же быстротой, с какой и создающий: Природа прекрасна и изобильна, но в то же время и непостижимо грозна. Если Божество постоянно пребывает во временном порядке и не выходит за его пределы, и если человеческий дух не поднимается над своей скованной временем душой, то тогда нет никакой возможности "оправдать отношение Бога к человеку". Такой Бог проявляется во вселенной как неодолимое Существо, которое обращается к Иову из самого центра бури, символами которого являются Бегемот и Левиафан, боевая лошадь и орел. Это тот же Бог, о котором говорится в апокалипсической одиннадцатой главе "Бхагавад Гиты". "Таким, каким ты сейчас себя (описал), о великий господь, – говорит Арджуна, обращаясь к Кришне, который, как уже известно Арджуне, является воплощением Божества – вожделею зреть твой образ, о высочайший Дух," – то есть, увидеть его как Бога земного мира. Природы, временного порядка. Кришна отвечает, что в его теле тот узрит всю вселенную, со всеми одушевленными и неодушевленными вещами. Арджуна реагирует на это откровение с удивлением и страхом (перевод В.Семенцова. – Прим. ред.):

Вижу богов в твоем, Боже, теле,

вижу существ разновидные толпы,

вижу на лотосе Браму владыку,

вижу провидцев, божественных змиев.

Многоутробного, и многорукого, и многоликого,

и многоглазого – вижу я мир весь в Тебе, Вишварупа!

Нет ни конца у Тебя, ни начала.

Далее следует пространное описание всемогущества и всеобъемлемости Бога. Затем качество видения меняется и Арджуна с ужасом понимает, что Бог вселенной есть не только Бог созидания, но и Бог разрушения.

Словно костры ненасытного времени,

пасти Твои, Твои челюсти страшные;

жутко мне; стороны света смешались;

сжалься, о мира Владыка! Помилуй!...

И словно к морю бегут неустанно

реки, ручьи, иной цели не зная,

так мира смертного эти герои

к пасти чудовищной шаг устремляют.

Как мошкара летним вечером в спешке

лезет в огонь себе на погибель, –

так, погибая, все твари стремятся

в пасти твои, нетерпеньем влекомы...

Кто Ты? – поведай, о ликом ужасный!

Слава Тебе, высший Боже! Помилуй!

О изначальный! Изведать хочу я,

что совершить Ты намерен – скажи мне!

Ответ ясен и недвусмысленен:

Время Я – мира извечный губитель.

Но Бог, являющийся в таком ужасном облике, как Время, также существует и вне времени, как Божество, как Брахман, чьей сутью является Сат, Чит, Ананда – Бытие, Знание, Блаженство; внутри и за пределами измученной временем души человека существует его дух ("несотворенный и не могущий быть сотворенным", как сказал Экхарт) Атман, родственный или даже тождественный Брахману. "Гита", как и остальные формулировки Вечной Философии, оправдывает отношение Бога к человеку утверждением – и утверждение это основано на наблюдении и непосредственном ощущении – что человек может, если только захочет, умертвить свое отдельное бренное "я" и соединиться с вечным Духом. Она также утверждает, что аватара воплощается для того, чтобы помочь людям достичь этого единения. Для этого он применяет три способа – несет истину миру, пребывающему в добровольном невежестве; пробуждает в душах "плотскую любовь" к своему человеческому образу, но любовь эта является не целью, а средством обретения духовной любви знания Духа; наконец, он служит в качестве "проводника" благодати.

Богу, который есть Дух, можно поклоняться только в душе и во имя его самого; но Богу, существующему во времени, как правило, поклоняются посредством жертвоприношений ради достижения бренных целей. Существующий во времени Бог – это такой же явный разрушитель, как и созидатель; и поскольку это так, то поклоняться ему с помощью методов, таких же ужасных, как и порождаемые им катастрофы, представляется вполне уместным. Отсюда и кровавые жертвоприношения индийской богине Кали, вернее, ее аспекту Природы Разрушительницы; отсюда проклятые иудейскими пророками приношения детей в жертву Молоху; отсюда человеческие жертвоприношения, практиковавшиеся, например, ацтеками, карфагенянами, друидами, финикийцами. Во всех этих случаях Бог, которому приносились жертвы, был Богом, существующим во времени, или персонификацией Природы, которая является ничем иным, как самим Временем, пожирателем своих собственных детей; и во всех этих случаях ритуал преследовал одну и ту же цель – либо выпросить какую либо милость, либо отвратить какое нибудь из тех ужасных несчастий, которые всегда имеются в запасе у Природы и Времени. Ибо эта цель казалась стоящей того, чтобы заплатить за нее высокую цену монетой страдания, которую Разрушитель явно очень ценил. Величием цели оправдывалось использование средств изначально ужасных, поскольку они изначально были похожи на время. Сублимированные следы этого древнего образа мышления и поведения до сих пор можно найти в определенных теориях о Побитии Камнями и в концепции Мессы, как постоянно повторяемого принесения в жертву Богочеловека.

В современном мире боги, которым приносятся человеческие жертвы, являются персонификациями уже не Природы, а сотворенных самим человеком политических идеалов. Разумеется, все они относятся к бренным событиям – реальным событиям прошлого и настоящего, воображаемым событиям будущего. И здесь следует отметить, что философия, утверждающая существование и непосредственное сознавание вечности, связана с определенным типом политической теории и практики; философия, утверждающая, что единственной реальностью является происходящее во времени, порождает иной тип теории и оправдывает совершенно иной тип политической практики. Об этом ясно заявили марксистские авторы, указавшие, что когда христианство заботится, в основном, о бренных вещах, оно является "революционной религией", а когда, под воздействием мистиков, оно обращается к Вечному Евангелию, описываемые в котором исторические и псевдоисторические факты являются ничем иным, как символами, оно становится политически "статичным" и "реакционным".

Этот марксистский взгляд на проблему отличается некоторой упрощенностью. Не совсем верно, что все озабоченные бренностью теологии и философии обязательно являются революционерами. Цель всех революций заключается в радикальном изменении и улучшении действительности. Но некоторые маниакальные философы озабочены только прошлым, а не будущим, и оправдывают политику, направленную исключительно на сохранение или восстановление status quo и возвращение к "добрым старым временам". Но ретрограды времяпоклонники имеют нечто общее с революционными борцами за светлое будущее; и те, и другие ради достижения своей цели готовы на безграничное насилие. И именно в этом состоит основное различие между политикой философов вечности и политикой философов времени. Ибо последние считают, что абсолютное добро следует искать в бренном мире – в будущем, когда все будут счастливы, потому что будут действовать и думать либо совершенно по новому, либо, наоборот, по старому, в соответствии с освященными временем традициями. И поскольку абсолютное добро находится в бренном мире, они считают оправданным применение бренных средств для его достижения. Инквизиция сжигает на кострах и пытает во имя чистоты веры, ритуал и церковно политико финансовая организация считаются необходимыми условиями вечного спасения человеческой души. Поклоняющиеся Библии протестанты ведут долгие и жестокие войны, чтобы в мире восторжествовало то, что они вообразили подлинным древним христианством апостольских времен. Якобинцы и большевики готовы принести в жертву миллионы человеческих жизней во имя светлого экономического и политического будущего, столь выгодно отличающегося от настоящего. И вот уже вся Европа и большая часть Азии должны быть принесены в жертву идеям людей, увидевших в каком то магическом кристалле Вечнопроцветающее Коллективное Хозяйство и Тысячелетний Рейх. История недвусмысленно говорит о том, что большинство из тех религий и философских школ, которые слишком серьезно воспринимают время, связано с политическими теориями, насаждающими и оправдывающими широкомасштабное насилие. Единственным исключением является простая эпикурейская теория, провозглашающая следующее отношение к слишком реальному времени: "Ешь, пей и веселись, потому что завтра мы умрем". Это не очень благородный и даже не очень реалистичный вид нравственности. Но в нем гораздо больше здравого смысла, чем в революционной этике: "Умри (и убей), чтобы завтра кто нибудь другой ел, пил и веселился". На практике, разумеется, борьба за веселье будущих поколений чрезвычайно опасна. Ибо процесс массового самопожертвования и массовых убийств создает материальные, социальные и психологические условия, которые фактически гарантируют провал величественных замыслов революционеров.

Те люди, философия которых не принуждает их относиться ко времени слишком серьезно, считают, что абсолютное добро нужно искать не в общественном прогрессе апокалипсисе революционера и не в искусственно сохраняемом прошлом реакционера, а в вечном "сейчас", существование которого те, кто желает абсолютного добра достаточно сильно, могут осознать в результате непосредственного ощущения. Смерть сама по себе не является пропуском в вечность; точно так же массовое убийство не имеет ничего общего с освобождением ни жертв, ни убийц, ни их потомства. Мир, который не укладывается в понимании – вот плод освобождающего ухода в вечность; но и мир в его обычной повседневной форме также является корнем освобождения. Ибо там, где бушуют страсти и существует множество отвлекающих факторов, абсолютное добро никогда не будет осознано. Это одна из тех причин, по которым политика философов вечности отличается терпимостью и ненасильственностью. Другая причина в том, что вечность, сознавание которой является абсолютным добром, есть царство божие внутри нас. Ты – Оно; и хотя Оно бессмертно и неуязвимо, убийство и мучение индивидуального "тебя" есть дело космического значения, поскольку оно является вмешательством в нормальные и естественные отношения между индивидуальными душами и божественной вечной Основой всего бытия. Любое насилие прежде всего является святотатственным мятежом против божественного порядка.

Переходя от теории к истории, мы обнаруживаем, что те религии, теологи которых в наименьшей степени интересовались бренными событиями и в наибольшей степени – вечностью, связаны только с наименее насильственной и наиболее гуманной политической практикой. В отличие от ранних иудаизма, христианства и ислама (все они были маниакально озабочены временем), индуизм и буддизм никогда не преследовали инакомыслящих, практически ни разу не призывали к священным войнам и удержались от сползания в религиозный империализм, идущий рука об руку с политическим и экономическим угнетением цветных народов. За четыреста лет, с начала шестнадцатого века и по начало двадцатого, большинство христианских европейских наций потратили значительную часть времени и энергии на агрессию против своих нехристианских соседей на других континентах, на их покорение и эксплуатацию. На протяжении этих столетий многие отдельные священники сделали все, что могли, для смягчения последствий этого беззакония; но ни одна из основных христианских церквей официально не осудила бесчинства европейцев. Первый коллективный протест против рабовладения, введенного англичанами и испанцами в Новом Свете, был в 1688 г. Это был митинг квакеров Джерментауна. Очень знаменательный факт. Среди христианских сект семнадцатого века квакеры выделялись наименьшей склонностью истово молиться на историю и на бренные вещи. Они верили, что внутренний свет присутствует внутри каждого человека и что спасение обретут живущие в согласии с этим светом и не зависящие ни от веры в исторические или псевдоисторические события, ни от отправления определенных ритуалов, ни от поддержки конкретной религиозной организации. Более того, философия вечности удержала их от сползания в поклонение материалистическому апокалипсическому прогрессу, который в последнее время служит оправданием любого беззакония, начиная с войн и революций и заканчивая низкооплачиваемым тяжким трудом, рабством и эксплуатацией дикарей и детей. Все это оправдывается на том основании, что высшее добро ждет нас в будущем и для его достижения могут быть использованы любые бренные средства, пусть даже изначально ужасные. Поскольку теология квакеров представляла собой форму философии вечности, их политическая теория отрицала войну и преследования инакомыслящих как средство достижения идеальной цели, осуждала рабство и провозглашала расовое равенство. Представители других конфессий сделали немало полезного для африканских жертв алчности белого человека. Например, в памяти возникает образ святого Петра Клавера Картахенского. Но этот самоотверженно милосердный "раб рабов" ни разу не возвысил свой голос против рабства как института, или против преступной торговли рабами, питавшей само рабство; нет также никаких достоверных сведений о том, что он, подобно Джону Вулмену, пытался убедить рабовладельцев дать свободу их "живому имуществу". Вероятно, причина заключается в том, что Клавер был иезуитом, дал обет полного послушания и в силу своих теологических убеждений считал определенные политические и церковные организации мистическим телом Христа. Главы этих организаций не осудили рабство или работорговлю. И кто он, Педро Клавер, был такой, чтобы высказывать мысли, не одобренные официально его начальниками?

Еще одним практическим следствием великих исторических философий вечности, типа индуизма и буддизма, является доброе отношение к животным. Иудаизм и ортодоксальное христианство учили, что животных можно использовать как вещи для решения бренных человеческих задач. Даже святой Франциск относился к животным в какой то степени двусмысленно. Да, он обратил волка и читал проповеди птицам; но когда брат Можжевельник отрубил ноги у живой свиньи для того, чтобы уважить просьбу одного больного, очень любившего холодец, то святой просто осудил чрезмерное усердие своего ученика, приведшее к порче ценной частной собственности. И только в девятнадцатом столетии, когда власть ортодоксального христианства над умами европейцев сильно ослабла, представление о том, что доброе отношение к животным может быть благом стало распространяться в обществе. Эта новая нравственность совпала с новым интересом к Природе, подогреваемым поэтами романтиками и учеными. Поскольку эта нравственность не основывалась на философии вечности, доктрине божественности всех живых созданий, то современное движение за доброе отношение к животным прекрасно уживалось и уживается с преследованиями, нетерпимостью и жестокостью по отношению к человеческим существам. Молодых нацистов учили хорошо обращаться с собаками и кошками и проявлять безжалостность к евреям. Причина кроется в том, что нацизм – это типичная философия времени, по которой абсолютное добро находится в будущем времени, а не в вечности. По этой теории, евреи – это препятствие на пути к достижению высшего добра; собаки и кошки – нет. Подобная логика приводит к соответствующим действиям.

Эгоизм и пристрастность – чрезвычайно низменные и бесчеловечные качества, даже если речь идет о вещах этого мира; но если мы говорим о религиозных доктринах, то природа этих качеств еще более низменна. Что ж, это величайшее зло, порожденное разделением церкви; в каждой конфессии оно породило эгоистичную, нетерпимую ортодоксальность, заключающуюся в отважной защите всего, чем эта конфессия обладает, и порицании всего, чего у нее нет. И поэтому каждый защитник приучается отстаивать свою истину, свое знание и свою церковь, и самые большие почести воздаются тому, кто любит и защищает все свое и ничего не прощает тем, кто придерживается иной точки зрения. Кто же еще может причинить истине, добру, единению и религии больше вреда, как не эти их защитники? Если вы спросите, почему великий епископ города Мо написал столько ученых книг, направленных против всех теорий Реформации, то ответ будет следующим: он родился во Франции и был вскормлен Матерью Церковью. Родись он в Англии, будь его Alma Mater Оксфорд или Кембридж, и он мог бы еще посоревноваться с нашим епископом Стиллингфлитом в написании многих ученых трактатов, направленных против Римской Церкви. И все же я осмелюсь сказать, что если бы каждая церковь сумела породить хотя бы одного человека, обладающего верой апостола и беспристрастной любовью первых христиан Иерусалима, то протестанту и паписту такого рода не потребовалось бы и половины листа бумаги и получаса времени, чтобы признать, что они принадлежат к одной и той же религии. Стало быть, утверждение, что церкви разделены, отчуждены и недружелюбно настроены по отношению друг к другу в силу того, что их знания, история, логика и критика находятся в руках нетерпимости, равносильно утверждению, что каждая церковь имеет слишком много доказательств своей правоты, чтобы быть действительно правой. Спросите, почему даже лучшие среди католиков так неохотно признают правильность установок англиканской церкви; да потому, что они боятся утратить хоть каплю ненависти к Реформации. Спросите, почему ни один протестант ни за что не станет говорить о пользе или необходимости обета безбрачия для тех, кто удалился от мирских дел, чтобы проповедовать евангелие; да оттого, что протестанту кажется, что этим он смягчит ошибку Римской Церкви, избавившей свой клир от тягот брака. Спросите, почему даже самый достойный и набожный представитель Государственной Церкви боится признать достаточность Божественного Света, необходимость следовать только указаниям и вдохновению Святого Духа; да потому, что отошедшие от церкви квакеры сделали эту идею краеугольным камнем своей доктрины. Если бы мы любили истину как таковую, если бы мы искали ее ради нее самой, если бы мы любили наших ближних, как себя самих, если бы мы хотели от нашей религии только одного – быть приемлемой для Бога, если бы мы хотели освобождения для всех людей без исключения, если бы мы боялись ошибки только потому, что она плохо сказывается на нас и наших собратьях, то с нами не происходило бы ничего подобного.

Стало быть, существует католический дух, причастие святых к Богу и всеобщему добру, которое любой человек может обрести не посредством приверженности тому, что называется ортодоксальностью конкретных церквей, а только посредством полного умерщвления всех мирских точек зрения, посредством чистой любви к Богу, и посредством такого помазания свыше, которое освобождает ум от всякого эгоизма и заставляет его любить истину, добро и любого человека, будь он христианин, еврей или язычник. Тот, кто обретет этот божественный и католический дух в условиях нынешнего хаотического положения вещей и будет принадлежать к какой то конкретной церкви, не приемля ее отчужденности от других церквей, должен хорошо запомнить три следующие истины. Первое: всемирная любовь, которая направляет все силы сердца на служение Богу и заставляет нас любить каждого человека, как мы любим себя самих, является самым благородным, самым божественным, богоподобным состоянием души и абсолютным совершенством, до которого может довести нас самая совершенная религия; ни одна религия не принесет ни одному человеку никакой пользы, если только не породит в нем эту совершенную любовь. Второе: при нынешнем разделенном состоянии церкви на куски разорвана сама истина; стало быть, только тот может быть истинным католиком, в ком истины больше, а заблуждений меньше, чем в любой обособленной части церкви. Эта истина дает нам возможность принадлежать к обособленной церкви и нс страдать от ее обособленности, она дает нам подлинную свободу и способность воспринимать все то добро, которое мы видим или слышим в любой другой церкви... Третье: человек должен всегда помнить ту великую истину, что величественная Божественная Справедливость не склоняется ни перед партиями, ни перед личностями, а воздает по заслугам, как еврею, так и язычнику. Стало быть, такой человек должен любить так, как любит Бог, и осуждать так, так осуждает Бог, не принимая во внимание, с кем он имеет дело – с папистом или с протестантом; он не должен любить истину меньше из за того, что ее чрезвычайно усердным поборником был Игнатий Лойола или Джон Буньян, и он не должен испытывать к заблуждению меньшее отвращение только потому, что его породил доктор Трапп или Джордж Фоке.

Вильям Ло

Доктор Трапп был автором религиозного трактата под названием "О природе, глупости, греховности и опасности чрезмерной праведности". Одно из полемических произведений Ло было ответом на эту работу.

Бенарес – Востоку, Мекка – Западу; но изучи свое сердце, ибо там живут и Рама и Аллах.

Кабир

Подобно пчеле, собирающей мед с разных цветов, мудрый человек впитывает суть разных Священных текстов и во всех религиях подмечает только хорошее

Из "Шримад Бхагаватам"

Его Священное Величество Король испытывает почтение к людям всех сект, как аскетам, так и домовладельцам, приносит им дары и выражает почтение в других формах. Однако, главным для Его Священного Величества являются не столько дары и внешнее почтение, сколько развитие сути каждой секты. Развитие сути проходит в разных формах, но в основе его лежит сдержанность в речах; мудрый человек не должен без причины восхвалять свою секту или осуждать другую. Для уничижения требуется только особая причина; ибо любая секта, по той или иной причине внушает благоговение... Тот, кто почитает свою секту и осуждает другую исключительно из привязанности к своей, с намерением увеличить славу своей секты, на самом деле, подобным поведением причиняет ей страшный вред. Стало быть, добродетель – в согласии, и мудрый охотно прислушивается к Закону Почтения, которому подчиняются другие люди.

Эдикт Ашоки

Увы, ни один из христианских королей не издал эдикта, похожего на эдикт Ашоки. Добрым старым простым правилом Запада было восхваление своей секты, осуждение и даже преследование всех остальных, Однако, в последнее время правительства изменили свою политику. Усердие в агитации и преследованиях теперь является отличительным признаком только политических псевдорелигий, типа коммунизма, фашизма и национализма; эти псевдорелигии относятся с презрительно безразличной терпимостью к различным проявлениям Вечной Философии, если конечно, они не считают Вечную Философию препятствием на пути к провозглашаемым ими бренным целям.

Дети Божьи такие прелестные, но такие странные, такие милые, но такие ограниченные.

Садху Шундар Сингх

К такому заключению был вынужден прийти самый знаменитый из обращенных индусов после нескольких лет общения с собратьями христианами. Разумеется, есть немало достойных исключений; и все же правилом, даже среди образованных протестантов и католиков, является откровенно самоуверенный провинциализм, над которым можно было бы посмеяться, не причиняй он столько вреда истине и любви к ближнему. Еще сто лет назад почти никто из европейцев не знал санскрита, пали или китайского. Невежество европейских ученых вполне оправдывало их провинциализм. Сегодня, когда имеется достаточное количество более или менее адекватных переводов, для провинциализма нет причины и оправдания. Тем не менее, большинство европейских и американских авторов книг по религии и метафизике пишут так, словно кроме евреев, греков и христиан средиземноморского бассейна и западной Европы никто и никогда не занимался этими проблемами. Это, проявившееся в двадцатом веке, совершенно добровольное и осознанное невежество не только абсурдно и позорно; оно несет в себе опасность для общества. Как и любая другая форма империализма, теологический империализм представляет угрозу для мира во всем мире. Власть насилия не прекратится до тех пор, пока, во первых, наиболее человечные существа не станут исповедовать одну и ту же философию жизни; во вторых, пока Вечная Философия не будет считаться наивысшим общим фактором всех религий; в третьих, пока приверженцы всех религий не откажутся от идолопоклонской философии времени, под слоем которой их конкретные религии погребли философию вечности; в четвертых, пока весь мир не откажется от политических псевдорелигий, помещающих высшее добро человека в будущем времени и оправдывающих и поощряющих этим любые совершаемые в настоящем времени злодейства, как средства достижения желаемой цели. Если все эти условия не будут соблюдены, то никакие политические планы, никакие хитроумные экономические расчеты не смогут предотвратить возобновления войн и революций.

<< | >>
Источник: Олдос Хаксли. Вечная философия. 1997

Еще по теме 12.ВРЕМЯ И ВЕЧНОСТЬ:

  1.   § 12. Пространство и время  
  2. 2. ВРЕМЯ  
  3. [О ВЕЧНОСТИ И О ВЕЧНЫХ]
  4. § 3. Пространство и время
  5. ДО — ВО ВРЕМЯ — ПОСЛЕ? (Вместо предисловия)
  6. § 37. Творение мира не от вечности, а во времени, или вместе с временем
  7. § 190. Состояние осужденных. Степени и вечность их мучений.
  8. Время и его ценность
  9. 4. Пространство и время
  10. Глава 10 Время — мера мира
  11. Глава 5. Пространство и время
  12. 9.3. Время
  13. §9 Язык выражать пространство и время привык.
  14. ВРЕМЯ
  15. ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ
  16. ГЛАВА I О ВЕЧНОСТИ БОГА
  17. 12.ВРЕМЯ И ВЕЧНОСТЬ
  18. 9.3. Время
  19. III.5.4. Понимание пространства и времени в истории философии и естествознания. Пространство и время как формы бытия движущейся материи