Мерцание прекрасного

Не только сакральное одновременно восхищает и ужасает, но и пре­красное. До эпохи искусства многие образы относятся к священному и разделяют с ним красоту и ужас. Следующий признак является общим для прекрасного и священного.

Все снова и снова пытаются «поймать» прекрасное и использовать его как средство — для благого и прекрас-

1

100

Парадигмы антропологии

Глава 5. Историческая антропология

101

ного у Платона, для величия Бога в Средневековье, для совершенство­вания человека в модерне. Только Ницше переворачивает перспективу. Для него прекрасное процессуально. Вся действительность с неизбеж­ностью— кажимость, явление, порожденное силой воображения как образ, и ее можно понять только как эстетический феномен. И пото­му полнота жизни, самоосуществление человеком сверхчеловеческого, возвышение до надындивидуального возможны только эстетически.

Поскольку красота ускользает от схватывания, она пробуждает же­лание приблизиться к ней миметически. Миметические процессы дают возможность уподобления, но не прекрасного человеку, а человека — прекрасному. Прекрасное экзистирует не как предмет и, пожалуй, да­же не как представленный образ, а исключительно как форма невоз­можности образного представления. Красота захватывает, она вызы­вает восторг и напоминает о мимолетности ее проявления, о перма­нентной временности человеческой жизни. Красота указывает на не­тождественное, грубо говоря, в аспекте идентичности ее можно по­стигнуть как не-идентичное. Она придает вещам облик неразрешимой загадки, беспокоящей воображение, приводящей в движение и вызы­вающей миметические процессы преобразования.

Уже в Античности прекрасное указывает на свое Другое: ужас, безумие, смерть. В ходе истории может так происходить, что пре­красное замещается своей оборотной стороной. Безобразное, ужасное, безумное прорывается в искусстве и скрывает прекрасное. Остается пустое место, на котором оседают воспоминания и мерцают следы пре­красного. До сегодняшнего дня мы сохранили только отблеск прекрас­ного. Его порядок и симметрия, порожденные прежними столетиями, дожили только в виде следов; наша же действительность совсем иная. Она характеризуется потрясениями, несогласованностью и различи­ями. Современность определяется не симметрией, а асимметрией и различием. Наш мир лежит по ту сторону прекрасного и совершает осцилляции между былой красотой и будущим ужасом.

В противоположность распространяющейся эстетизации мира и си­муляции, захватывающей и опутывающей сегодня всю действитель­ность; в «мерцании прекрасного» темой становится видимость как мерцание. Тем самым появляется возможность рефлексии видимости как описанного диалектикой Просвещения эффекта блеска красоты, лишенной власти.

Возникающая отсюда связь меланхолии и эстетики ни в коей мере не означает конец культуры, а скорее новый ключ к пониманию времени.

Каково воздействие искусства? Каково его отношение к реально-

сти, языку, воображению? Годится ли еще понятие «прекрасного» для описания нашего эстетического опыта? С самого начала в греческой Античности прекрасное беспокоило людей и давало им повод для про­тиворечивых толкований и определений; его атаковали, с ним боро­лись, оно отступало и ускользало в метаморфозах. История возвышен­ного и возникновение эстетической перспективы в социальных науках дают нам два примера этого процесса.

Красота обещает нам не только примирение различий; она вызы­вает также непредвиденные потрясения, показывающие границы че­ловеческого и демонстрирующие человеку его бренность. Обращение красоты в ужас демонстрирует нам Медуза; концом этого ужаса яв­ляется смерть, на которую всегда указывает красота, с трудом выры­вающаяся из хаоса. Красота предвещает совершенствование, обещает свободу и покоряет своей силой тех, кто «взглянул на нее глазами». Она сбивает с толку и таит в себе противоречия, указывает на раз­ногласия, разрывы и различия. Она разрушает действовавшие до сих пор порядки. Но она также открывает новую эстетику, сейсмическая сила которой ведет к потрясению фундамента восприятия, и порож­дает новые фигуры и образы.

Эти фигуры проявляются с изнаночной стороны прекрасного, в его Другом. Они отсылают к тому, что раньше не считалось предме­том прекрасного: нерегулярное, ужасное, пустое, Венеция и эстетика руин — уже давно стали примерами болезненной красоты и очарова­ния, исходящего от заката человеческой культуры как потусторонно­сти прекрасной видимости. Баланс между природой и историей се­годня столь нарушен, что красота скрывается в воспоминаниях, все снова и снова искусственным образом порождаемых, где ее и можно выявить и реконструировать.

Прекрасное обнаруживается в перемещениях, сдвигах, вытеснени­ях, искажениях. Искомая видимость требует парадоксального обра­щения. Об этом же говорит предложение считать покрывало знаком исконной истины. Ибо конец привычной стратегии демаскировки и на­сильственной идентификации объектов — это еще не конец восприятия и мышления. В эротике укрывания и облачения, в игре обнаженности и сокрывания возникают другие движения, создающие воображаемые образы и переходы из небытия в человеческие формы. В мерцании прекрасного отражается метонимия желания, знаки самооколдования, вещественные указания на ничто. Они втягивают в сострадание, пока­зывают временность желания и его артикуляции в беспорядочном43.

102

Парадигмы антропологии

<< | >>
Источник: Вульф К.. Антропология. История, культура, философия. СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та,2008. - 280 с.. 2008

Еще по теме Мерцание прекрасного:

  1. Франки: У истоков культа Прекрасной дамы
  2. АПОЛЛОНОВСКАЯ, ФАУСТОВСКАЯ, МАГИЧЕСКАЯ ДУШИ
  3. ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЕ ИСКУССТВА
  4. ИЗОБРАЖЕНИЕ НАГОГО ТЕЛА И ПОРТРЕТ
  5. Пресс-конференция
  6. А. С. Пушкин
  7.   Он дикарей, что по горным лесам в одиночку скитались, Слил в единый народ и законы им дал...18  
  8. Сократ, Тимей, Критий, Гермократ
  9. III.
  10. ПИСЬМА ОБ ИСПАНИИ