<<
>>

Умирающее время

Если священное можно понимать как попытку человека что-то про­тивопоставить ходу времени, то прекрасное и любовь неразрывно свя-заны с быстротечностью времени. Ни в любви, ни в прекрасном нет длящегося пребывания.

Но что такое время? «Если никто меня об этом не спрашивает, я это знаю; если я это хочу объяснить спрашивающему, то я этого не знаю». Кто сегодня не мог бы сказать то же самое, что и Августин, — при условии, что он нашел бы время для этого, —ко­гда он размышляет о своем недоумении в отношении времени. Вопрос с течением столетий настолько обострился, что его настоятельность уже невозможно привести в правильное отношение с опытом времени. Правда, литературные документы на тему времени вот уже лет сто как наполнены заявлениями о его исчезновении, о застое времени в музей­ном настоящем, о его «холостом ходе»; ввиду таких выводов, кото-рые никто не желает воспринимать всерьез, время стало центральной темой46. Всякая экономия, как предвидел Маркс, становится в конце концов «экономией времени». Чем больше времени требуют экономи­ческие расчеты, тем меньше времени остается. Парадоксальность и скандальность становятся очевидны только тогда, когда перевалива­ют точку поворота. Во фразе, что только тот действительно обладает временем, кто может его тратить, сегодня уже нет ничего безобидно-тавталогичного.

Повсеместно добилось признания воззрение, что время человека, природы, космоса ограничено. Экологический кризис и намечающееся оскудение ресурсов приводит к распространению среди людей «апока­липтического» чувства жизни, при котором кажется, что конец времен все ближе. К этому добавляется то, что науки уже давно сталкиваются с историчностью природы и Вселенной. Универсум, природа и челове­ческая культура имеют начало и потому должны иметь конец, может быть даже много начал и много концов. Развития, ошибочно прини­маемые за неисторические — также неповторимы: в этом Ньютон за­блуждался. Нет никакого возврата, время необратимо. Необратимость распространяется не только на человека, который смертен; «стареют» также природа и космос. В теме времени растущее знание сопровожда­ется растущим не-знанием; к этому приходят естественные, социаль­ные науки, литературоведение, историки и философы именно в тот момент, когда они могут предъявить обширные знания о времени, о его структурах в культуре, природе и космосе.

Изменившиеся в современности представления о времени ставят

Глава 5. Историческая антропология

105

задачу заново описать историю космоса, природы, искусства челове­ка. Традиционная периодизация кажется произвольной и уже не со­ответствует комплексности сегодняшнего сознания времени. При этом нужно будет больше принимать во внимание одновременность неод­новременных и неодновременность одновременных событий. Из такой перспективы, всерьез принимающей плюралистичность времен, обра­зуется новая комплексность гуманитарных проблем, требующая транс­дисциплинарного подхода.

Осмысление «старения» и «умирания» времени было плодотвор­ным в двух аспектах. Во-первых, были собраны все наличные зна­ния научных дисциплин и раскрыты для обоюдно адекватного пони­мания. Во-вторых, удалось немного больше понять о скрытых зако­номерностях, приводящих к тому, что время «молодо» или «старо», во всей полноте в распоряжении или истекает в тотальной нехватке.

Как бы много ни было понято о пространстве, поле, местности, даже о горизонте, время по-прежнему остается загадкой. Его изначальная непредметность, его бесконечное прекращение — еще совсем не осозна­ны. Чтобы изменить эту ситуацию хоть отчасти, нужно порвать с тра­дицией мышления, которая не состыковывает время с ритмами жизни и превращает его в огромную машинерию и, наконец, знает его только или как постисторию, или как апокалипсис. , .,.,.,.,

Молчание :л: ;- "'' ; ; '

В отличие от стран Востока у нас очень слабо развита культура молчания. Там, где она развита, осознают, что связывает не только разговор, но и совместное молчание. Но и молчанию нужно учить­ся. Слишком сильно принуждение к речи, чтобы еще была возмож­ность совместного молчания. Молчание часто считается выражением некомпетентности и неспособности к артикуляции. В отличие от ре­чи молчание считается знаком пассивности и слабости. Культурная обусловленность такой оценочной упрощенности очевидна. К культу­ре молчания относятся и места, в которых принято молчать: храм и церковь, концертный зал, театр, библиотека. Сюда же относятся ри­туалы, требующие молчания и обучающие ему: богослужение, пра­вовые действия, например, заключение брака, похороны и подобные тому мероприятия. Здесь же находят свое место табу, зоны молчания и сферы молчания, которые различаются в зависимости от культуры и субкультуры47.

О чем можно сказать и что ускользает от языка, какую роль иг-

106

Парадигмы антропологии

рает молчание в речи? Говорить можно только тогда, когда то, о чем речь, не находится в распоряжении. Мы говорим в надежде завладеть вещами, о которых мы говорим. Но мы разочаровываемся. Мы го­ворим вопреки этому опыту разочарования, сопровождающему речь. Мы не можем выдержать недоступность окружающего мира и пред­принимаем попытки с помощью языка и речи заставить замолчать ужасающую тишину, застилающую весь горизонт (Бюхнер). Снова и снова речь становится бессильным лепетом перед лицом превосходя­щего молчания мира, который напрасно пытается справиться с ужа­сом, порожденным вездесущностью молчания.

Молчание — нулевая точка языка в двойном смысле: из него исхо­дит речь и в нем же заканчивается48. Она оказывается точкой прерыва и границей и как таковая не может быть темой дискурса. Но все же требование — нужно молчать о том, о чем нельзя сказать — это не ко­нец речи. Скорее, то обстоятельство, что мы не в состоянии говорить, снова и снова провоцирует речь. В простом парадоксе, что мы долж­ны говорить о молчании и одновременно не можем говорить о нем, как о других вещах, и манифестирует себя вышеназванный характер удвоения. Язык отвоеван у молчания, но в конце снова погружается в молчание. Любая небрежность, например, при слишком поспешном наведении мостов, ведет к болтовне. А ответственная речь находится в контакте с двойным характером молчания.

Молчание указывает на речь; оно —момент и граница речи. Без пауз речь не образуется. Любое говорение, конституирующее себя во времени, указывает на свое начало и конец — на время до и время по­сле. Время молчания остается за границами языка и человека. И од­новременно молчание — исходный пункт речи, действия и творчества. В музыке, изобразительном искусстве и поэзии умолкает смысл по­вседневной речи, тесно связанный с речью и действием. При встрече с ними молчание — необходимое действие, умелая активность, кото­рая только и позволяет миметическое понимание. В таком понима­нии происходит уподобление воспринимающего человека музыкально­му, художественному или поэтическому произведению без умаления их многозначности. С помощью миметического процесса становится возможным приближение к Другому, транслированному тишиной и обнаруживающемуся в эстетическом опыте: говорение против забы­вания, воспоминание как противодействие молчанию погруженного и анамнез как попытка избежать принуждающего повторения. Снятие молчания проявляется как конституирование личности, через маску которой проступает речь.

Глава 5. Историческая антропология

107

Молчание — в том числе и нехватка воспоминания. Выражение за­бывания и несчастья, потерявшего дар речи. Правда, безмолвное стра­дание может быть вытеснено, но не может быть стерто из памяти. Ско­рее последняя настаивает на своем, снова и снова через фантазмы заво­дя речь о травме. Тогда молчание — это основа, из которой непрерыв­но исходит требование к повторению. Молчат, прежде всего, массы: из них, вспоминая и говоря, развиваются индивиды. К этим молчащим массам исторически относились также женщины, бессловесность кото­рых — выражение онемения и подавления; их молчание — это лишение права голоса. Сегодня женщины поднимают свой голос, преодолева­ют свою немоту, начинают распоряжаться. Чтобы прервать их молча­ние, нужно воспоминание о страдании, которое в прошлом заставило их онеметь. Оно есть выражение исключения, породившее «женствен­ность» как Другое мужчин, Другое «человека».

Молчание указывает на забывание, а забывание — на тайну. Речь говорит, покуда есть напряжение между ней и молчанием. Там, где молчание — результат забвения, оно красноречиво и нуждается в гер­меневтике для своей дешифровки. Она позволяет узнать, что тиши­на—это форма существования, в которой разнородные вещи прибли­жаются друг к другу, в которой сохраняется напряжение между ними и их двусмысленностью. В молчании мир, речь и дискурс реоргани­зуются; в нем трансформируется смысл, возникает загадочная ком­плексность, над которой понапрасну надрывается язык; зазор между ней и миром непреодолим. Молчание открывается только языку и ми­метическим движениям повторения и уподобления.

И, наконец, молчание указывает на связь жизни и смерти. Когда нет жизни, то нет и речи, нет шума и движения, только пустота. Там, где нет сознания и языка, простирается молчание, в котором тонут аутичные дети и другие жертвы. Можно получить опыт о границах языка, воображения, человека и его мира. Но этот опыт уже не по­могает. В смерти молчит также и смысл, конец всякой герменевти­ки. Есть раз и навсегда установленные граница и остановка, пустота молчания, до которой не долетает никакая речь. Даже метод декон­струкции, спасающий перед лицом недостаточности двойной негаци-ей —языковым отрицанием языка, которое еще раз отрицает себя,— оказывается здесь в лучшем случае прозрачным для ничто.

108

Парадигмы антропологии

<< | >>
Источник: Вульф К.. Антропология. История, культура, философия. СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та,2008. - 280 с.. 2008

Еще по теме Умирающее время:

  1. История детства
  2. ДЕЛО ВЛЮБЛЕННОГО АДВОКАТА
  3. 1. Что такое история?
  4. Иго Канта
  5. ПРЕДИСЛОВИЕ
  6. ПИСЬМО ВОСЬМОЕ
  7. § 13. Способы богопознания
  8. славянофилы-почвенники
  9. Глава III Взаимная помощь среди дикарей
  10. Глава 4. Всемирный исторический процесс
  11. Но почему все-таки осевое время?
  12. Глава первая
  13. ОГЛАВЛЕНИЕ
  14. Умирающее время
  15. 2.2. Соотношение мифологических и религиозных понятий
  16. § 3. Структура текста философской поэмы
  17. Глава 7 Розыск в застенке