Период с 1450 по 1598 год и его оценка с позиций XIX века

I. 10 мая 1859 года. Главным творением новой истории является великая держава — форма жизни, характеризующая наиболее значительные народы. Равновесие между ними покоится, как утверждают, на пятерке держав (раньше их было шесть).

Великая держава сосредоточила всю мощь и все право в пределах самой себя, и малые государства тоже должны были перестроиться по ее образцу. Но там, где собираются вместе все больные, угнетенные, противоборствующие, там и революция обретает масштаб, равный целому государству и даже бытию в целом. Но у людей хватает уверенности в том, что всякий раз им удастся ее подавить.

Добродетелями подобного современного государства, претендующего на то, чтобы быть правовым государством, являются: равенство прав, защита материальных интересов посредством отмены всех промежуточных сил угнетения, терпимость благодаря нейтральности и духу бюрократии (по меньшей мере относительная) и забота государства о своем единовластии, все большая утонченность частной жизни и ее удовольствий. Но прежде всего такими добродетелями являются свобода мысли и исследования, объективный взгляд на мир и историю.

В какой мере это благоприятно для нравственного формирования человека? Как частный человек он выигрывает, как гражданин опускается ниже, привыкая при всякой опасности апеллировать к какой-либо государственной власти. Высший расцвет филантропии может сближаться с полной политической беспринципностью.

Является ли вследствие этого движение Европы в целом восходящим или нисходящим? Эту проблему невозможно когда- либо разрешить посредством простых расчетов.

В нашу задачу входит описание жизни современных народов за три последних века.

II. (После 1869; в 1872 году?)57. Прошло еще не так много времени с того момента, когда стало принято рассматривать эпоху с 1450 до 1508 годы главным образом в оптимистическом ключе и приписывать ей начало того «прогресса», в пределы дальнейшего расширения и становления которого надеялись включать и собственное существование.

Это, правда, имело значение лишь при общем и целостном взгляде на вещи; в отношении деталей признавалось, что великодержавный деспотизм, Контрреформация и другие реальности истории потребовали значительных жертв (ведь можно услышать голос и тех, кто страдает, если есть желание их слушать).

В целом, однако, преобладающим было мнение, согласно которому предполагаемые преимущества или же многообещающий смысл тех исторических условий, в которых протекала жизнь примерно с 1830 г., необходимо связывать с великими изменениями, начавшимися с 1450 г.

В перспективе возникновения кризисов, связанных с уходящим XIX веком, эти благоприятные выводы теряют под собой почву, и появляются основания для более осмотрительных высказываний о предпочтительности для нас тех событий и изменений, которые начались в 1450 г. Имеются основания даже для полного отказа от использования понятия предпочтительности в отношении той или иной версии исторического прошлого.

Но даже вследствие этого названная эпоха не может ни в малейшей степени потерять в наших глазах свой высокий духовный интерес. Пока нынешнее европейское устройство будет сохранять свою устойчивость во временном потоке, мы будем беспрерывно обнаруживать внутреннее богатство в том, чтобы впитывать краски и образы прошлого и относиться к духовным структурам и превращениям, свойственным прежним мировым эпохам, как к высшим стимулам нашей собственной духовности.

Завышенная оценка достижений той эпохи по сравнению с нашим нынешним развитием восполняется объективным взглядом на них. Мы вовсе не относимся к тем, кто способен обладать особым даром абсолютного понимания событий прошлого, хотя бы потому, что судим об уровне развития общества по критерию материального благосостояния, с акцентом на роли тех исторических обстоятельств, при которых оно некогда было достигнуто. И все-таки высокие начала (как индивидуальные, так и коллективные) развиваются только в борьбе, а она может быть очень жестокой. Этот критерий, однако, достоин насмешки, ведь именно людские потребности и желания не имеют предела, и мы постоянно будем сталкиваться с неудовлетворенным человечеством.

И наоборот, наш век, возможно, является весьма приспособленным к тому, чтобы обнаруживать в прошлом духовное начало во всем богатстве его оттенков.

Для нас должно быть достаточно и того, что предшествующая эпоха предстает нам в большом количестве источников с их весьма выразительными и интересными красками и образами.

Мы отвергаем в качестве иллюзий следующие представления: прежде всего, будто человечество было в высшей степени исполнено тоски и страстного желания вырваться из средневековья, как из мрачного, несчастного состояния. Скорее наоборот — возможно, именно средневековье оказывается историческим периодом благотворного промедления. Если бы оно эксплуатировало поверхность Земли так, как это делаем мы, то нас, наверное, уже не было бы вовсе. (Можно было бы нас пожалеть?). Сначала следует согласиться с тем, что всякая эпоха, в первую очередь и прежде всего, существовала скорее ради самой себя, чем ради нас.

Далее, мы отвергаем иллюзии того, что прошлое развитие в общем и целом привело людей к счастливому состоянию. Иллюзорный образ 1830—1848 гг. действительно приводил к такому заблуждению; но при взгляде на тучи, которые нависают над нами на закате века, нам следует, пожалуй, судить более осмотрительно.

Прежнее, очень неясное и смешанное понятие «прогресса» содержит в себе следующее: расширение политических прав для больших слоев народа; смягчение карающих законов; появление средств сообщения в широчайшем смысле, вплоть до мировых железных дорог и мировой телеграфной сети, огромное распространение всяческих знаний, изменчивый характер всевозможных ценностей, собственности и многого другого.

Однако новое знание о мире заменило этот прогресс совсем другим историческим фактором (или придало одному и тому же обстоятельству иное освещение): борьбой за существование, начинающейся с растительной и животной природы и проходящей затем через всю человеческую жизнь. Опираясь на этот факт, следует также заново исследовать понятие «счастья» и, возможно, полностью исключить его из нашего исторического рассмотрения. Гартман в «Философии бессознательного», S. 343, даже говорит о том, что перспективу этой постоянной борьбы, в течение которой непрерывно возвышается интеллект, можно рассматривать с эв- демонической точки зрения как отвратительную.

Его размышления, приложимые к нашей «Новой истории с 1450 года» звучат так. Начинается порабощение более низких человеческих рас, в особенности красной; согласно Гартману, это завершится полным искоренением ее. (Как же в таком случае будут преуспевать победители? Ведь испанцы в Мексике и Перу были интеллигентными дьяволами.) Истинный филантроп может только пожелать ускорения этих последних конвульсий. Чем скорее Земля будет оккупирована белой расой, тем быстрее разгорится в самой белой расе борьба различных племен. Поскольку они по своим силам равны друг другу, эта борьба будет еще ожесточенней, но одновременно создаст и более благоприятные условия для поступательного развития рода.

III. 4 ноября 1872 г. Из этого времени в сущности и тянутся к нам нити той ткани, в которую мы сейчас вплетены. Всякий взгляд в прошлое должен остановиться не позднее, чем на этом времени. Однако все, что было начато тогда, пережило великие метастазы.

Великодержавность, как и некогда утвердившийся в малых государствах абсолютизм, основанный на идеалах господствующих слоев общества, преобразился сегодня в великонародность. Кабинетное волеизъявление замещается волей (как страстью, так и интересом) народов или направляющих мнение общества классов. Династии, там, где они еще существуют, становятся, в сущности, управляющими от имени этой воли (подтверждение: в октябре 1876 года).

Всякое отдельное княжество или отдельное государство в национальных границах находится попросту под угрозой, поскольку оно само при всем желании больше не может действовать в интересах всей нации.

А в отдельных народах и над ними как смутный порыв пробуждается всеобщая демократия, берущая начало из Французской революции с ее верой в доброту и равенство людей. Она поднимается в своей удивительной однородности; ее основная черта признается самими правителями в образе всеобщего избиратель- ного права, которое может простираться вплоть до проведения всеобщего референдума по любому вопросу.

На этой основе в качестве главной движущей силы действует великий социальный вопрос о собственности и наслаждениях.

Преимущество выхода на просторы, nota bene, всех великих океанов, а не только Атлантического, на владение пространством Средиземного моря (которое стало бы просто лужей, если бы мы вместе с Египтом не оценили его пропускную способность, а иногда и его значимость как поля битвы), ярчайшим образом выражается в современном мире. К этому присоединяется слабость Турции, Греции, Австрии, Италии, Испании. Но и из океанических народов Испания и Португалия, а также и Голландия, отступили в густую тень; их место заняли самонадеянные незаконные наследники. Две великие англо-саксонские нации, обладающие собственностью в колониях и в метрополиях, захвачены грандиозной эксплуатацией мира с приложением совершенно безудержных усилий. Германия, несмотря на свою ограниченную береговую протяженность, вынуждена соперничать с ними в торговом и военном флоте. Грандиозные судьбы мира зависят от того обстоятельства, что одна англо-саксонская колония, Соединенные Штаты, смогла стать самостоятельной и сохранить целостность вопреки своей безмерной протяженности. В силу особенностей своего образа мыслей Соединенные Штаты со временем уже не допустят установления барьеров ни на одном из морей (поскольку для них не должны существовать внутренние барьеры. 1876 год).

Конфликт между католической церковью и ее противниками принял совсем иной облик, чего не мог бы предвидеть в XVI в. ни ее друг, ни какой-либо враг.

Протестантизм попал под сильнейшее влияние универсальной культуры. В противоположность ему, католицизм сам по себе устойчиво сохранился в той форме, которую он воспринял в XVI веке в качестве носителя Контрреформации, а те, кто не хочет соглашаться с этим и пошли на уступки требованиям современного духа, подвергаются устрашению со стороны церкви и с избытком отвечают ей тем же. Католицизм оказался в противоречии со всеми ними, а заодно и почти со всеми католическими правительствами и бюрократиями. В настоящее время он представляет собой в высшей степени диковинное зрелище, будучи единственным выразителем чистого авторитета, идущего сверху, что уже не присуще государству в самом способе его бытия. Его прежние связи с образованием, мирской жизнью и наукой по большей части утрачены, а противоположность современному способу мыслей в высшей степени обострена.

Субъективность духа, которая в самом своем начале, с XVI в., является такой подвижной и порождает такие могучие индивидуальности, сохранила реальную свободу действия или же вновь вернулась к ней после перерывов во времени. В наши дни нет недостатка в «обладании правом», но при этом уместен совсем другой вопрос: является ли наше время благоприятным для оригинальных, творческих гениев, или нет? Оставит ли оно каким-либо потомкам плоды оригинальности и полноты, как это было в период около 1500 года? Не становится ли рост знания и накопления препятствием для создания произведений высокого масштаба? Не станут ли дух стяжательства и всеобщая поспешность губительными для истинно великой духовной настроенности - как у творческих людей, так и у тех, кто считается потребителем? И не выражает ли нынешняя демократия тайное недоверие, а при определенных обстоятельствах — и открытую ненависть к людям исключительным во всех формах и направлениях творчества? Она, с ее программой равенства всех видов наслаждений, свойственных человеку, стоит, несомненно, за пределами всего духовного.

Не только у демократов, но и во всех слоях общества и во всех партиях обнаруживается жажда прежде всего материальных наслаждений. В соответствии с этим они, разумеется, с охотой обратились бы к гениальным поэтам, артистам и, возможно, мыслителям, чтобы в дальнейшем украсить свою жизнь, если бы все вышеназванные с готовностью согласились уместиться в этих тесных границах.

IV. 21 октября 1880 г. XVI век создает, в сущности, те великие начинания в материальном и духовном мире, которые господствовали в последующие эпохи: это было время мощного обновления. У него было свое особое преимущество — ведь если когда-то и было возможно постичь историю как историю духа и стряхнуть сор внешних обстоятельств, то именно в этот момент. И не только потому, что в начавшихся тогда исторических движениях был заложен высокий идеальный, даже метафизический порыв, но и потому, что они выражали себя в государственной жизни и войне, в религии, искусстве и науке благодаря участию оригинальных индивидуумов, часть которых способна выдержать высшие духовные оценки. Дух в его конкретном выражении говорит с нами устами могущественных и красноречивых людей. В особенности время на рубеже XV и XVI вв. сплошь производит впечатление свежести, спонтанной силы и рождения необыкновенного поколения. Для всякого дела Европа держит в готовности необычайных людей — открывателей, конкистадоров, воинов, государственных правителей, основателей религий; ученых, каждый из которых преображает свой предмет; мыслителей, которые порой несколькими.словами раскрывают горизонты времен; утопистов, подобных Мору и Рабле; наконец, поэтов, и прежде всего, ряд художников высшего ранга. Но люди второго и третьего ранга также участвуют в общих усилиях, поскольку все, что несут в себе, они отдают в простоте души. В литературе рождаются такие книги, которые и в самом деле читаются. Правда, во второй половине XVI в. господствует уже не это многообразное изобилие великих индивидуумов; те же, что обладают реальным могуществом, являются уже не наивными, а рефлективными людьми, или же служат одному стремлению. Но благодаря огромной силе, с какой бы стороны она ни проявлялась, они вносят в эту эпоху свой высочайший вклад. Они хорошо нам знакомы и лично — это Тассо, Камоэнс, Шекспир и Монтень, св. Тереза и св. Карло Борромео, Колиньи, Вильгельм Тацитурнус (Молчаливый), Елизавета Английская и Генрих IV во времена своего подъема.

Помимо этого личностного и конкретного выражения мировой истории значительными оказываются такие действительно великие движения и изменения в государстве и обществе, которые приводят к новому веку:

Упраздняется понятие западноевропейского христианства. Запад почти безучастно наблюдает за тем, как христианская культура на Востоке отступает перед османами, которые топчут магометанские и христианские государства, попавшие в пределы их влияния. Возникновение Османской империи является до сегодняшнего дня последним великим новообразованием на Ближнем Востоке. С опустошением Средиземноморья Южная Европа подвергается постоянной и тяжкой угрозе. Одновременно, правда, Европа получила огромную компенсацию: исход португальцев и испанцев в далекие моря. Европа рвется в древние культурные государства Восточной Индии и основывает в Америке великие колониальные страны. В то время как в Малой Азии распространяются турецкие названия городов, Америка наполняется испанскими и латинскими наименованиями.

Дома же наступает сдвиг мировой власти, перенос мирового акцента на атлантические государства, с их атлантическими и в целом — океанскими интересами.

Атмосфера крестовых походов омрачается, а их поздний потомок, Дон Себастиан, уходит в мир иной. Вместо этого в воздухе ощущаются новые дуновения: завоевание мира и торговая прибыль. Правда, только в последующее время рождается вполне современная эксплуатация мира в союзе с новым понятием труда в европейских метрополиях. Речь идет о круговороте колониального сырья и производства товаров в метрополиях с их принудительной продажей в колониях. Некоторый период времени в XVI в. испанцы хотели только господствовать и потреблять, они искали свое Эльдорадо; обладание огромными американскими империями, очевидно, мало повлияло на внутреннюю жизнь испанской метрополии и ее дух. В 1580 г. Испания, совместно с Португалией, правила также и ее колониями. Французские и английские колонии только начинали свое существование, но и здесь завоеватели искали богатые земли для оплаты расходов на европейскую политику и войну.

Средневековое ленное государство упраздняется в централизованном государстве того времени, которое желало тогда прежде всего власти (абсолютизм), а впоследствии выступало в качестве правового государства и государства равенства, института целесообразности и всеобщей заботы, отречения от индивидуального начала и т. д. Новое понятие государственной власти начинается с итальянского деспотического государства, которое ранее складывается и во Франции, а в это время осуществляется во всей Европе, nota bene, включая и Англию. В Германии же это происходит только в небольших регионах, хотя немецкое государство в качестве целого именно тогда и претерпевает распад. Правители, осуществлявшие промежуточную власть внутри феодальной иерархии, упраздняются или же удостаиваются почетных прав, дворянское звание сводится к привилегиям; все неясные и спорные обязательства замещаются предписанными прочными повинностями; заодно обуздывается и самое стойкое своеволие. Государства, ставшие протестантскими, в полной мере наследуют предшествовавшую им политическую власть церкви лишь ко временам Реформации. Ну, а что же делают со своей властью правители? Они вскоре начинают вести экспериментальную, а по существу, завоевательную или присоединительную политику (с нее начался закат Карла Смелого). Это было первое вкушение кабинетной политической жизни и ее плодов.

Основанием и поводом для такой политики были серьезные национальные антагонизмы.

Восторжествовал бы между нациями мир при отсутствии принуждения со стороны кабинетов? Мы не видим этого и сегодня; ведь высокомерие и борьба интересов, так тесно сплетенные между собой, непредсказуемы. Ведь и «счастливые» народы не смогли бы просто принять свое «счастье». Кроме того, у некоторых наций наличествует бросающееся в глаза сатанинское самомнение.

Прежние антагонизмы продолжались и далее: Франция и Англия, Анжу и Арагон. И вот теперь, с того времени, как срединное королевство Бургундия в своей большей части, а испанская королевская власть — полностью, перешли по наследству к Габсбургам, началась неизбежная борьба между Габсбургами и Валуа. Следующей ее жертвой стали отдельные области Италии и право на главенство в ней.

Италия и вызванное ею великое преображение европейского духа: Ренессанс. Он везде сокрушил средневековое знание, мышление и созерцание. Древние, а скоро и новейшие авторы, став авторитетными, полностью вытеснили средневековье, начиная с его схоластической теологии; весь духовный небосвод получил новую ориентацию. Наряду с этим на сцену вышло искусство, которое вскоре или взяло верх над искусством всей Европы, или разделило его надвое. Время высочайшей художественной продуктивности в Италии совпадает с переживаемыми ею периодическими военными вторжениями; ее так называемое спокойствие явилось следствием установления решающего господства Испании.

И именно в такой Италии жило папство в качестве обладателя церковного государства - оно было пронизано и прославлено Ренессансом, но в то же время оказалось в плену у итальянского политического духа, не зная пределов своим устремлениям.

По сравнению с приобретшими рассудительность нациями и алчными династиями, папство находится в совершенно иррациональном отношении к Италии и Европе. Забыв свою более раннюю историю, оно становится жертвой эксплуатации и продолжительный период находится й распоряжении преступников, овладевших им из-за того, что оно превратилось в объект чрезмерного вожделения и плохо оберегалось, как это случилось во времена порнократии. В это же время перед ним возникает величайшая опасность: немецкая Реформация.

Реформация рождает могучую духовную перемену прежде всего в самой Германии, а в дальнейшем в большей или меньшей степени сотрясает всю Европу, частью в религиозном, частью в политическом, частью в финансовом смысле. Противоположности, далекие от того, чтобы оставаться исключительно церковными, обретают и утрачивают свои цвета, смешиваются между собой и разбегаются, а тысячеголосая литература дает нам знать обо всех нюансах. К этому присоединяется неслыханное влияние прессы, которая в то время впервые стала деятельной в европейском понимании. Знания о необозримых далях и дремучей древности совпали с сильнейшим религиозным брожением.

В этот момент интересы борющихся церквей переплетаются с антагонизмами Габсбургов и Валуа, Запада и Османов. На весах внешней судьбы тогдашнего мира балансируют с одной стороны протестанты, Франциск I и турки, с другой — Карл V. Папы становятся противниками католически настроенных Габсбургов, поскольку те одновременно хотят завладеть и Италией. Временами папы желают победы протестантам. Особенно бросается в глаза союз между католическим королем Генрихом II и немецкими протестантами, направленный против Карла V.

В эпоху Контрреформации старая церковь вновь занимает свое место почти во всем романском мире и в части германского, кельтского и славянского миров. Опираясь на свои внутренние силы и на внешнюю помощь правительств, оставшихся верными католицизму, она пытается вновь подчинить себе человечество. Церковь заключает свой вынужденный союз с Испанией, которая при этом борется за право стать мировой монархией. Старая церковь приходит в себя и в при существующих обстоятельствах снова возвращает свой первоначальный дух — ей в высшей мере удается достичь омоложения. Реформация, наряду с опасностью, приносит и спасение.

Все это сливается в великие кризисы от 1560 до 1593 гг. В них рождается новая нация: Голландия. Заодно открывается также и великое европейское значение Англии, с которой Европа ознакомилась бы значительно раньше, не будь последующих неурядиц в доме Стюартов. Именно в это время отчетливо проявляет себя Скандинавия.

В высшей степени примечательными оказываются формы жизни, свойственные этому позднему периоду XVI в. Огромным был контраст с его началом: мир вновь стал религиозным или, по меньшей мере, конфессиональным. XVI в., начавшийся со столь блестящей культурной эпохи, пришел к ужасающему закату. Великие исторические изменения покупаются всегда дорогой ценой, хотя после, как правило, складывается впечатление, что они были легкодоступными.

Мир в Вервене (1598 г.) был лишь неизбежной паузой.

Следует еще раз отметить значимость временного промежутка с 1450 по 1598 г.

История высокоцивилизованных народов в целом обнаруживает как удивительную согласованность, так и запутанность событий, вызванных, с одной стороны, наиболее массовыми силами механического порядка, и в особенности, накопленной мощью огромных держав, а с другой стороны — тончайшими неизмеримыми феноменами, такими как культура и религия, которые в своем высшем выражении опираются на усилия очень немногих индивидуумов и тем не менее могут увлекать за собой и определять судьбы целых народов. Это находит свое особенное выражение именно в истории XVI века: личностное начало в его отношении к громадным массовым судьбам именно потому и проявляется таким замечательным образом, что соответствующие индивидуумы, движущие миром, не полностью определяются своим социальным окружением, то есть, не принадлежат по своему рождению к князьям и знати.

Мы отвергаем эвдемонический, так называемый прогрессист- ский, способ рассмотрения истории. Именно потому, что наше нынешнее положение в мире связано главным образом с историческими решениями, относящимися к прошлому, нельзя с определенностью утверждать, что последние в своей совокупности были особенно счастливыми или похвальными — тогда и сам наш век должен оцениваться как особенно счастливый или похвальный (предполагается, что таким можно считать время между 1830 и 1848 гг.) Нужно совершенно отказаться от понятия предпочтительности по отношению к прошлому — хотя бы потому, что отдельный человек, выносящий такое суждение, не является в этом мире единственным. В действительности историческое суждение всегда должно быть таким, чтобы под ним могли подписаться по меньшей мере все нации, пусть даже и не все партии.

Распространена иллюзия, будто то новое, что создавалось когда-то с допущением серьезных нарушений прав и насилия, было справедливым или исторически «необходимым» уже потому, что на его основе позднее сложилось иная структура, так или иначе обладающая устойчивостью и, по-видимому, создающая новые правовые отношения. Человечество слишком просто связало с насильственными действиями свои здоровые силы и волей-неволей свыклось с этим.