Полуострова

Жизнь моря увлекает в свою орбиту не только такие участки суши, как острова или узкие полоски побережья. Отголоски этой жизни дос­тигают самых удаленных уголков континента. Море без труда входит в жизнь обращенных к нему миров и особенно таких обширных блоков суши, как полуострова.

Ведь между полуостровами лежат связывающие их страны: на бере­гах Лионского залива — Нижний Лангедок и долина нижней Роны, эта своего рода Голландия; на Адриатике — Нижняя Эмилия и Венето;

______________________________ Острова _________________________ 211

еще восточнее, на север от Черного моря — безлесные и голые терри­тории, протянувшиеся от устья Дуная до оконечности Кавказа; наконец, уже на юге — весьма протяженная полоса берегов, к которым иногда труд­но пристать, простирающаеся от южной Сирии до Габеса и Джербы в Ту­нисе, растянутый и бедный фасад чуждого Внутреннему морю мира.

Этому не противоречит то, что полуострова располагают самыми богатыми в средиземноморском пространстве человеческими ресурса­ми и возможностями. Их роль решающая, они устанавливают правила игры, они накапливают силы, а затем каждый в свое время их растрачи­вает; это своего рода личности, если употребить выражение Мишле, примененное им к Франции, но притом личности с более или менее развитым самосознанием. Их тяготение к единству очевидно, однако у них нет той последовательности и веры в себя, которая была у Франции эпохи Валуа, нет таких бурных порывов политической страсти, ко­торые вспыхивали, например, в 1540 году, когда от власти был отстра­нен Монморанси, сторонник сотрудничества с Габсбургами225; или во время длительного кризиса 1570—1572 годов, который был останов­лен, хотя и не разрешен, Варфоломеевской ночью; или во время друго­го кризиса, еще более показательного, разразившегося на исходе столе­тия и принесшего молниеносный успех Генриху IV.

Но, быть может, патриоты этого полуостровного единства, предопре­деленного природой, стремились к нему с такой же страстью, как и сторон­ники объединения Франции, не столь явно предначертанного свыше?

Проявления испанского национализма не менее очевидны, чем французского. Из-за него в 1559 году оставили свои посты все советни­ки Филиппа II неиспанского происхождения. Это ему мы обязаны мно­гократно повторяемым суждением о французах того времени, что им нельзя доверять, что они забияки, спорщики, что они готовы отступить при первой неудаче, но упорствуют в своих притязаниях и настаивают на достигнутом. Этот национализм далеко не был однороден или широ­ко распространен. Лишь постепенно, год за годом переживая времена великих свершений, он предстает в полном свете, вырабатывает свои каноны, цепляется за призрачную имперскую идею. В такой сложной форме он набирает силу не при Карле V или Филиппе II — его создате­лях, но только в XVII веке, когда империя уже клонится к закату, во времена короля-«Светила», Филиппа IV, и его советника, графа-герцога Оливареса, в эпоху Веласкеса, Лопе де Веги, Кальдерона.

212

Сердце Средиземноморья.

В Италии все обстоит сложнее. Однако невозможно отрицать на­блюдающегося и здесь подъема национального чувства, по крайней мере чувства гордости за принадлежность к итальянской нации, выте­кающей из убеждения каждого итальянца, что он принадлежит к само­му цивилизованному миру, в прошлом покрывшему себя неувядаемой славой. Но так ли плачевно обстоят дела в настоящем? «Нам целыми днями твердят, что испанцы и португальцы открыли Новый Свет, в то время как первыми проложили для них дорогу мы, итальянцы», — пи­сал Банделло в начале одной из своих новелл226. Историк Токко стара­тельнейшим образом описывает горечь и раздражение итальянских патриотов (опередивших в этом качестве свое время), вызванные под­писанием договора Като-Камбрези, который положил конец свободе Апеннинского полуострова и предопределил окончательную победу испанцев227. Как тут не вспомнить об унитаристских мечтаниях, о крике души Макиавелли, о Гвиччардини, который представил недавнее итальян­ское прошлое в виде единого и цельного блока228? Эти разрозненные при­меты указывают все же на наличие чувства национального единства.

Есть и еще один, более важный признак (поскольку политика непо­средственно на него не влияет), — это расцвет тосканского языка. То же самое относится к кастильскому наречию, которое в XVI веке распро­страняется по всему Иберийскому полуострову. В качестве литера­турного языка его используют арагонские писатели эпохи Карла V. Один арагонский дворянин, современник Филиппа II, пишет свою книгу памятных записей на кастильском229. Этот язык завоевывает себе место даже в лиссабонских литературных кругах в славные времена Ка-моэнса. В то же время на нем говорят представители высших классов всей Испании, и за оборотами речи, сюжетами кастильской литера­туры тянутся ее религиозные сюжеты, формы ее культа: любопытна история святого Исидора, местного мадридского святого, который да­же в Каталонии вытесняет старых святых, святого Авдонна и святого Сенна, покровителей многочисленных братств.

В связи с этим возникает вопрос об исторической цельности про­странств, замкнутых в полуостровных границах. Эти границы вовсе не неприступны; они совсем не похожи на ту воображаемую «электриче­скую цепь», которая, как недавно писал Рамон Фернандес, окружала Испанию. Таких границ никогда не существовало ни на Пиренеях,

______________________________ Острова ________________________ 213

ни на Альпах, а тем более на Дунае, или на Балканах, или в горах Арме­нии с их переплетением дорог и на редкость пестрым этническим соста­вом, или в горных системах Тавра или Атласа и Сахары, на юге Се­верной Африки. Тем не менее на рубежах с материками, от которых по­луострова отмежевываются со всей решительностью, они защищены преградами, мешающими сношениям и обменам. Перефразируя слова Меттерниха , Огюстен Реноде сказал об Италии XVI века, раздробленной и неопределенной (за исключением Пьемонта) в своих очертаниях, что это всего лишь географическое название231. Но так ли мало значит гео­графическое название? Оно эквивалентно совокупности исторических территорий, сформированных и непосредственно затрагиваемых одни­ми и теми же великими событиями, которые протекали как бы в плену этих пространств, никогда не находя в себе сил выйти за их пределы.

Согласно Джоаккино Вольпе, именно это надо понимать под италь­янским единством, когда о нем заходит речь. То же самое относится и к Иберийскому полуострову; драма мусульманского завоевания и Рекон­кисты, находившаяся в центре его истории на протяжении семи веков, разыгрывалась внутри его границ. Эта обособленность была ре­шающей для его объединения, позволила ему переработать куль­турные заимствования извне; усвоить европейскую готику, но при этом обогатить ее украшениями платереско и искусства мудехаров; позже по-своему воспринять барокко, из которого родился churriguerismo . Подобная же обособленность Северной Африки, поглощенной исла­мом, позволила ей сохранить свое своеобразие и постепенно заглушить с помощью своих марабутов «исламские и ориентальные мотивы берберскими»232.

Установление на каком-либо из полуостровов политического един­ства всякий раз предвещает великие перемены. Вспомним последствия объединения Греции, осуществленного Македонией в далеком про­шлом, или объединение Италии под властью Рима. В начале XVI века католические короли собирают воедино испанское государство, обла­дающее настоящей взрывчатой силой.

О Польше.

Стиль чурригереско от имени семьи архитекторов Чурригера.

214

Сердце Средиземноморья. Моря и побережья

Если острова более чем наполовину закрыты со стороны континен­тальных масс Европы, Азии или Африки, то они, напротив, легко дос­тупны с моря, отсюда их агрессивность, когда они чувствуют свою силу, и беспомощность, когда они не в состоянии себя защитить.

В чем причина странного распределения полуостровов по парам? Хотя Италии удалось в римское время подчинить себе их все благодаря ее господству на море, это исключение только подтверждает правило. В целом, проникновение одних полуостровов на территорию других не имело таких масштабов. Их столкновения похожи на абордажные стычки между кораблями. Такие, как нападение, позволившее Малой Азии завладеть огромным Балканским полуостровом в конце XIV и начале XV века и открывшее путь грандиозному турецкому нашест­вию; или еще более стремительный выпад, совершенный Северной Африкой на территорию соседнего Иберийского полуострова в начале VIII века. Так начиналась более или менее продолжительная жизнь вышеупомянутых сдвоенных континентов: Анатолии и Балкан во вре­мена Византии, а затем турецкой империи; в Средние века — Северной Африки и соседней с ней Испании, прочный союз которых234 был прерван на многие столетия только после их разрыва в 1492 году. Но плодотворность этого союза такова, что он никогда не будет окончательно расторгнут... Столетие, которое рассматривается в этой книге, знало еще два абордажных штурма: один из них привел к соединению Испании и Италии, утвержденному в 1559 году и продлившемуся более столетия, не­смотря на разделяющее их пространство западного Средиземноморья и множество препятствий235; другой заключался в наступлении с Балкан на издавна находящиеся без присмотра территории Северной Африки — как известно, турки подчинили ее себе только наполовину.

Эти связи, эта, с одной стороны, уходящая, а с другой — ут­верждающая себя жизнь в общих чертах повторяют историю моря. В спокойные периоды жизни полуостровных миров, по очереди высту­пающих в роли завоевателей и жертв завоевания, в их недрах зреют бу­дущие взрывы. Так, перед нападением берберов на Испанию в VIII ве­ке наблюдался демографический подъем в Магрибе; точно так же на­много позднее походам турок на Балканы предшествовало постоянно растущее перенаселение Малой Азии, где осуществлялся, по-видимому, сам по себе знаменательный переход от кочевого в полуоседлому обра­зу жизни. И, наоборот, всякое завоевание ведет к истощению ресурсов:

______________________________ Острова___________________________ 215

к тому дню, как Италия во главе с Римом увидела завершение своих чу­довищных усилий по подчинению всех стран на море, она обезлюдела.

Так один полуостров по очереди уступает другому политическое первенство, а вместе с ним и экономическое, и культурное превосходст­во, первенство во всех областях. Но эти перемены не происходят одно­моментно: нечасто один из средиземноморских полуостровов бывает наделен всеми дарами сразу. Каждый из них представляет собой разви­вающийся мир, поэтому они не поддаются классификации. Можно ли отдать одному их них предпочтение перед другими в силе, блеске или прогрессе цивилизации? Ответить сложно. Ведь Магриб вовсе не был таким вечным аутсайдером, каким его представляет в своих книгах Эмиль-Феликс Готье; у него были свои периоды великолепия и даже верховенства. Один пунический Карфаген что-нибудь да значит. А как расценивать завоевание Испании в VIII веке, Сицилии в IX, Египта в X? В духовном отношении во времена Апулея и святого Августина Се­верная Африка являлась главным оплотам Церкви и латинской куль­туры. Италия в эту эпоху была несравненно беднее ее236.

Согласно гипотезам Л. М. Уголини237, спешно выстроенным по сле­дам важных археологических раскопок на Мальте, цивилизация Внут­реннего моря зародилась не на Востоке, как полагали раньше, а на Запа­де, в Испании и Северной Африке, намного раньше второго тысячелетия до христианской эры. Из Испании и из Африки эта цивилизация достиг­ла Италии и Востока. Впоследствии, но только впоследствии, движение повернулось вспять, снова на Запад. Даже если схема и неточна, нам при­ятно представить себе эту эстафету, тянущуюся вдоль берегов и морских путей, огонь, передаваемый с одного острова на другой, от одного полу­острова к другому. Спустя века или тысячелетия огонь возвращается ту­да, где он был зажжен. Но это уже другое пламя...

Игра воображения? Но в бездонной тьме прошлого действовал все же более или менее последовательный своего рода физический закон. Можно без труда себе представить, и это вполне вероятно, что жизнь моря захватывает благодаря своей силе сначала самые легкие, наиме­нее массивные частицы (острова, отрезки побережья) и увлекает за со­бой, постоянно играет с ними, как моря при северном приливе играют с камешками гальки238. Становясь все более мощным и ненасытным, это общее движение втягивает в себя более крупные тела, такие как по­луострова, — тогда история моря возвышает голос... Наступают великие моменты, когда она силой своего притяжения заставляет наклониться

216 Сердце Средиземноморья. Моря и побережья

к себе громадные массы целых континентов. Цезарь в Галлии или Германии по ту сторону Эльбы, Александр на Инде, арабы в Китае, марокканцы на Нигере...

В эти великие мгновения понятие исторического Средиземно­морья безгранично расширяется. Так как эта проблема сама по себе яв­ляется сложной и спорной, то, быть может, ее решение проливает свет на главный вопрос — вопрос о судьбе Средиземноморья?