<<
>>

Предисловие к первому изданию

Я всегда страстно любил Средиземное море, подобно многим дру­гим выходцам с Севера. Я с удовольствием посвятил ему годы научных занятий, которые были для меня, наверное, чем-то большим, чем вся моя молодость.

Надеюсь, что взамен частичка этого удовольствия и все очарование средиземноморского блеска отразятся на страницах моей книги. Лучше всего было бы, как это делают романисты, произвольно обращаться с ее персонажем, никогда не теряя его из виду, заставляя читателя на каждой странице ощущать его величественное присутст­вие. Но, к несчастью или к счастью, нашему ремеслу чужда восхититель­ная гибкость романа, так что тому, кто захочет воспользоваться этой книгой, придется обратиться к собственным воспоминаниям, к своему знанию о Внутреннем море и украсить ими, в свою очередь, мой текст, помогая мне воссоздать это властное присутствие, передать которое я всеми силами старался.

Я полагаю, что само море, каким мы его видим и любим, лучше всего рассказывает о своем прошлом. И если это убеждение — единственное, что я вынес из наставлений профессоров географии в Сорбонне, мое упорство в следовании ему придает свой оттенок и смысл моему начинанию.

Не без основания можно заметить, что проще было бы описать неразрывную связь истории и пространства на другом примере, неже­ли Средиземноморье, тем более что в человеческом измерении биогра­фия Внутреннего моря в XVI столетии выглядит еще более внушитель­но, чем сегодня. Ее герой сложен, громоздок, неординарен, он не уклады­вается в привычные рамки, Обычный стиль исгориописания — «такой-то

16 Предисловие

родился тогда-то» — к нему не подходит; к этому герою неприменим добросовестный рассказ о событиях, как они происходили; Средиземное море — не просто море, а, как было сказано, «комплекс морей», к тому же морей, испещренных островами, рассеченных полуостровами, обри­сованных изрезанными побережьями. Его жизнь неотделима от земли, его поэзия пронизана сельскими мотивами, его мореплаватели — одно­временно крестьяне. Это в такой же степени море оливковых рощ и ви­ноградников, как и море узких гребных судов и круглых купеческих кораблей, и его историю нельзя отграничить от мира суши, как глину нельзя оторвать от рук мастера, придающего ей форму. Lauso la mare e tente'n terro («Восхвали море и оставайся на суше»), говорит прован­сальская поговорка.

Итак, нам затруднительно в точности определить, что за историче­ский персонаж Средиземноморье, — для этого необходимы терпение, не одна попытка и неизбежные ошибки. Более чем отчетливым Среди­земное море представляется в океанографии, геологии, географии — в признанных и расклассифицированных областях. Но Средиземное море в истории? Сотни авторитетных мнений предостерегают нас: не пытайтесь отождествить его с тем-то или тем-то, его мир не замкнут в себе, его очертания размыты. Горе, признаемся мы, вооруженные соб­ственным опытом, горе историку, который думает, что этот болезнен­ный вопрос его не касается, что Средиземноморье как исторический персонаж не нуждается в определении, будучи давно определенным, отчетливым, легко узнаваемым и занимающим во всеобщей истории то место, которое обозначено пунктиром географических очертаний. Но что дают эти очертания для нашего исследования?

Если уж писать историю моря, можно ли ограничиться менее чем пя­тидесятилетним отрезком, останавливаясь, с одной стороны, у Геркулесо­вых столпов, а с другой — у морского коридора, подступы к которому охранял уже седой Илион? Возникающие с самого начала проблемы определения рамок исследования тотчас же влекут за собой все остальные: ведь ограничить означает определить, воссоздать, проанализировать и, в данном случае, избрать и попытаться очертить, если угодно, некую философию истории.

Это верно, что в нашем распоряжении — невообразимая масса статей, мемуаров, разных изданий, книг, исследований как собственно историков, так и других не менее интересных авторов из смежных областей: этногра­фов, географов, ботаников, геологов, инженеров. На свете не сыскать столь

Предисловие 17

же разъясненного во всех отошениях, подробно описанного места, чем Внутреннее море и страны, освещаемые его бликами. Но невзирая на риск показаться неблагодарным по отношению к предшественни­кам, надо сказать, что эта печатная масса, как вулканический дождь из пепла, погребает под собой исследователя. Слишком многие из этих пу­бликаций говорят языком вчерашнего дня, во многих аспектах устаре­ли. Предмет их интереса — не безбрежность моря, а только маленький кусочек его мозаики, не ритм его великого дыхания, а поступки и дея­ния государей и толстосумов, пыль повседневности, слабо соприка­сающейся с величавой и медленной историей, занимающей нас. Слиш­ком многие из этих работ следовало бы перепроверить и соотнести с об­щей массой, глубоко переиначить, чтобы вдохнуть в них новую жизнь.

Невозможна к тому же история моря без обращения непосредст­венно к ее обширнейшим архивным источникам. Но не превышает ли такая задача силы одного историка? В XVI в. не было средиземно­морского государства, которое не имело бы своего хранилища рукопи­сей, обычно богатого документами, уцелевшими от пожаров, осад и прочих катастроф, знакомых средиземноморскому миру. Но для учета и обозрения этих несметных сокровищ, таящихся в золотых рудниках истории, понадобилась бы не одна жизнь, а двадцать жизней или два­дцать исследователей, каждый из которых готов пожертвовать своей жизнью. Быть может, в один прекрасный день в мастерских истории станут непригодными наши приемы мелких ремесленников Тогда об­щую историю станут писать по оригинальным текстам, а не по книгам, как в данном случае, предлагающим сведения, взятые более или менее из первых рук. Надо ли говорить, что я не исчерпал всех возможностей доступных мне архивных документов, предельно большое число ко­торых я постарался просмотреть; что моя книга поневоле является ча­стным исследованием; что ее выводы, как мне заранее известно, будут оспорены, подвергнуты критике, преодолены и что к этому я и стрем­люсь? Так движется и должна двигаться историческая наука.

В то же время в силу своего неблагоприятного хронологического по­ложения между последними вспышками Возрождения и Реформации и уже надвинувшейся суровой эпохой XVII века Средиземноморье во вто­рой половине XVI века представляет собой «обманчиво привлекатель­ный сюжет», как писал Люсьен Февр. Нужно ли подчеркивать, в чем его интерес? Знать, чем стало Средиземноморье в начале Нового времени, когда мир перестал жить ради него, вращаться вокруг него и в его ритме,

18

Предисловие


будет небесполезно. Тезис о его стремительном упадке, о котором всегда говорят, не кажется мне особенно основательным — скорее, наоборот, все свидетельствует о противном. Но, оставляя в стороне этот драматиче­ский момент, я полагаю, что все связанные со Средиземноморьем пробле­мы обладают чрезвычайной человеческой ценностью и, следовательно, ин­тересны как историкам, так и неисторикам. Думаю даже, что их отголоски доходят до нашего времени и что они не лишены той «полезности» в узком смысле слова, которой Ницше требовал от истории вообще.

Я не стану далее распространяться о привлекательности и об иску­шениях, которые таит в себе этот сюжет. Его ловушки, то есть слож­ность и обманчивость его поворотов, уже перечислены. Я бы добавил еще следующее: среди наших исторических сочинений ни одно не мог­ло быть для меня предметом подражания. Посвященное текучему про­странству историческое исследование, помимо всех достоинств, несет в себе и все опасности, связанные с непривычным. Но, грубо уравнове­сив чаши весов, не был ли я прав, когда принял рискованное решение и, позабыв о благоразумии, счел, что игра стоит свеч?

Мое оправдание заключается в самой истории написания этой кни­ги. Первоначально, в 1923 г. мои намерения были более благоразумны­ми: она была задумана в классической форме исследования, посвящен­ного средиземноморской политике Филиппа П. У моих тогдашних учи­телей эта идея встретила горячее одобрение. Ее воплощение виделось им в русле истории дипломатии, маловосприимчивой к выводам гео­графии, достаточно равнодушной (как слишком часто и сама диплома­тия) к экономике и социальным проблемам; относящейся свысока к до­стижениям цивилизации, литературы и искусства, великих свидетелей всякой достойной внимания истории; в русле той истории дипломатии, которая закостенела в собственных предрассудках и чурается всякого выхода за пределы канцелярских кабинетов, к подлинной бьющей ключом жизни. Объяснить политику Мудрого Монарха означало для них прежде всего распределить между государем и его советниками меру ответственности за выработку этой политики, за ее изменения в зависимости от обстоятельств; установить исполнителей главных и второстепенных ролей; составить подробнейший отчет о политике

Предисловие 19

Испании в мире, где Средиземноморье занимало лишь один раздел, и притом не самый важный.

Начиная с 80-х годов XVI века все силы Испании были одним махом повернуты к Атлантике, где грандиозная империя Филиппа II должна бы­ла, сознавая или нет грозящую ей опасность, выдержать упорную борьбу не на жизнь, а на смерть. Мощное движение маятника бросило Испанию навстречу ее атлантическому жребию. Прислушаться к этим подземным толчкам, к этой динамике испанской политики и предпочесть такое иссле­дование детальному расписыванию шагов Филиппа II или дона Хуана Ав­стрийского; полагать к тому же, что, несмотря на их иллюзии, эти персона­жи часто лишь действовали по заданному сценарию, означало уже выйти за традиционные рамки дипломатической истории. Однако задаваться во­просом, не имело ли Средиземноморье за пределами спорадической поли­тической игры далекой Испании (игры довольно бесцветной, если не счи­тать патетической вспышки Лепанто) своей собственной истории, своей судьбы и своей насыщенной жизни и не заслуживала ли эта жизнь чего-то большего, нежели роль полотна для живописной картины, было равно­сильно поддаться искушению огромным и рискованным сюжетом, ко­торый в конце концов захватил меня.

Мог ли я не сознавать этого? Да и как было переходить от одного хранилища к другому в поисках ключевых документов, не замечая этой пестрой и интенсивной жизни? Как было не обратиться перед лицом столь разнообразной и плодотворной активности к тому революцион­ному пересмотру экономической и социальной истории, которому не­большая группа французских ученых пыталась придать значимость, не оспоренную ни в Германии, ни в Англии, ни в Соединенных Штатах, ни даже в соседней Бельгии или в Польше? Невозможно было подойти к истории Средиземноморья во всей ее неохватной сложности, не следуя их советам, не прибегая к их опыту, не оказывая им поддержки, не защи­щая новые формы исторической науки, обдуманные и разработанные у нас и заслуживающие распространения за нашими границами, спору нет, науки, склонной к экспансии, сознающей свои цели и свои способ­ности и вследствие необходимости разрыва со старыми стереотипами стремящейся покончить с ними — не всегда справедливо — но какая важность! Здесь представлялась прекрасная возможность, увлекшись незаурядным предметом, воспользоваться его масштабом, его запросами, его противодействием и его ловушками, наконец, его размахом ради по­пытки построения иной истории, чем та, которую нам преподавали.

20 Предисловие

Всякий труд ощущает свою революционность и устремлен на поис­ки нового, пытается чего-то достичь. Если бы Средиземноморье потре­бовало от нас всего лишь выйти за рамки привычного, разве это уже не составило бы величайшей заслуги?

Эта книга состоит из трех частей, каждая из которых представляет собой самостоятельный очерк.

Первая часть посвящена почти неподвижной истории, истории че­ловека в его взаимоотношениях с окружающей средой; медленно теку­щей и мало подверженной изменениям истории, -зачастую сводящейся к непрерывным повторам, к беспрестанно воспроизводящимся цик­лам. Мне не хотелось обойти вниманием эту как будто вневременную историю, обращенную к неодушевленным предметам, и вместе с тем удовольствоваться в этом случае географическим введением традици­онного типа, которые украшают начало стольких книг беглым расска­зом о полезных ископаемых, почвах и растениях, в дальнейшем не упо­минающихся, как будто растения не оживают каждую весну, как будто стада застывают на своих пастбищах и корабли не бороздят настоящее море, не похожее на себя в разные времена года.

Поверх этой неподвижной истории располагается история, проте­кающая в медленном ритме: это история структур Гастона Рупнеля, можно было бы сказать — социальная история, если бы это выражение не лишилось своего первозданного смысла; история групп и коллектив­ных образований. Как эти подводные течения приводят в движение жизнь Средиземноморья, этот вопрос занимал меня во второй части моей книги, где я последовательно останавливаюсь на истории хозяй­ства и государств, отдельных обществ и цивилизаций, а в заключение пытаюсь показать, для иллюстрации своего понимания истории, сложную работу этих глубинных сил на войну. Ибо война, как известно, вовсе не является стихией исключительно индивидуальных поступков.

Наконец, третья часть посвящена традиционной истории, если угодно, истории не в общечеловеческом, а в индивидуальном измерении, событий­ной истории Франсуа Симиана: колебаниям поверхности, волнам, вызы­ваемым мощными приливами и отливами. Это история кратковремен­ных, резких, пульсирующих колебаний. Сверхчуткая по определению,

Предисловие 2l

она настроена на то, чтобы регистрировать малейшие перемены. Но именно эти качества делают ее самой притягательной, самой человечной и вместе с тем самой коварной. Станем остерегаться этой еще дымящейся истории, сохранившей черты ее восприятия, описания, переживания современника­ми, ощущавшими ее в ритме своих кратких, как и наши, жизней. Она несет отпечаток их страстей, их мечтаний и их иллюзий. В XVI веке подлинный Ренессанс сменился Ренессансом бедных, покорных, одержимых манией пи­сать, изливать душу и рассказывать о других. Эта забытая эпоха оставила слишком много ценной макулатуры, сбивающей с толку, занимающей не­правдоподобно много места. Историк, читающий бумаги Филиппа II, как бы сидя вместо него за его рабочим столом, оказывается перенесенным в причудливый мир, лишенный измерения; безусловно, мир живых страстей; слепой, как и всякий живой мир, в том числе и наш, невосприимчивый к глубинной истории, к ее быстрым водам, на которых наша лодка качается, как скорлупка. Опасный мир, сказали бы мы, но мы оградили себя от его коз­ней и коварства, предусмотрительно обозначив эти часто бесшумные глу­бинные токи, смысл которых раскрывается только при охвате больших вре­менных отрезков. Громкие события часто суть лишь моменты проявления этих общих предначертаний и объясняются только с их помощью.

Таким образом, мы подошли к расчленению истории на несколько уровней. Или, если угодно, к различению в историческом времени време­ни географического, социального и индивидуального. Или, если угодно, к разделению человека на нескольких персонажей. Пожалуй, за это колле­ги обидятся на меня больше всего, даже если я стану утверждать, что тра­диционное деление тоже препарирует живую и по существу неделимую ис­торию; что, вопреки Ранке и Карлу Бранди, история-рассказ тоже являет собой философию истории, а вовсе не некий метод или объективный метод по преимуществу; что эти уровни, как я покажу в дальнейшем, представ­ляют собой не что иное, как только средство изложения, и что я не закры­ваю перед собой пути перехода с одного уровня на другой. Но к чему оправдываться? Если меня и упрекнут в том, что части этой книги плохо пригнаны друг к другу, то надеюсь, что отдельные ее куски изготовлены вполне сносно, в согласии с правилами нашего ремесла.

Надеюсь также, что меня не упрекнут в чрезмерных амбициях из-за мо­ей потребности в панорамном взгляде и моего стремления к нему. Может быть, история не столь уж безоговорочно осуждена возделывать сады, проч­но огражденные высокими стенами. Ведь иначе она не сумеет приблизиться к достижению одной из своих нынешних целей, к решению сегодняшних

22 Предисловие

насущных задач, к поддержанию контактов с такими молодыми, но столь бурно развивающимися науками о человеке. Возможен ли в 1946 году под­линный гуманизм без честолюбивой истории, сознающей свои обязанности и свои безграничные силы? «Страх перед большой историей убил большую ис­торию», — написал в 1942 году Эдмон Фараль. Так пусть же она возродится!1

Май 1946г.

Подготовка к ЕГЭ/ОГЭ
<< | >>
Источник: Брод ель Фернан. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II: В 3 ч. Ч. 1: Роль среды / Пер. с фр. М. А. Юсима. - М.: Языки славянской культуры,2002. - 496 с.. 2002

Еще по теме Предисловие к первому изданию:

  1. ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
  2.   ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
  3. 1868 —18G9 ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ 
  4. Париж, 29/17 октября 1891 г. ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ  
  5. М. ГРИГОРЬЯН ПРЕДИСЛОВИЕ к первому изданию собрания сочинений
  6. Предисловие ко второму изданию[1]
  7. Предисловие к первому изданию
  8. ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ
  9. ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ АНГЛИЙСКОМУ ИЗДАНИЮ 1959ГОДА
  10. ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ ИСКУССТВА К ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ (ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ)
- Археология - Великая Отечественная Война (1941 - 1945 гг.) - Всемирная история - Вторая мировая война - Древняя Русь - Историография и источниковедение России - Историография и источниковедение стран Европы и Америки - Историография и источниковедение Украины - Историография, источниковедение - История Австралии и Океании - История аланов - История варварских народов - История Византии - История Грузии - История Древнего Востока - История Древнего Рима - История Древней Греции - История Казахстана - История Крыма - История науки и техники - История Новейшего времени - История Нового времени - История первобытного общества - История Р. Беларусь - История России - История рыцарства - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - Історія України - Методы исторического исследования - Музееведение - Новейшая история России - ОГЭ - Первая мировая война - Ранний железный век - Ранняя история индоевропейцев - Советская Украина - Украина в XVI - XVIII вв - Украина в составе Российской и Австрийской империй - Україна в середні століття (VII-XV ст.) - Энеолит и бронзовый век - Этнография и этнология -