Реформации: Власти - Конфискация имущества и догматизация - Церковь и государство

Возникавшие тогда территориальные «церкви» были по сути лишь центрами по взысканию имущества и по его конфискации, в пределах которых новое духовенство устраивалось столь же бедственно, сколь и в других местах.

Всякая вновь произнесенная проповедь вызывала бы все новые и новые эволюции в религиозных представлениях, другими словами, сразу же порождала бы внутренние расколы, связанные с постоянным обновлением догматических разногласий. Тем самым простой народ, постоянно сбиваемый с толку этими нововведениями, с большей легкостью вновь вернулся бы к католицизму. Лютер горько сетует на бессилие проповеди и религиозности вообще.

Новой церкви долго не доставало бы собственных сил для создания архимедовой точки опоры, прочного знамени; ей грозила опасность раствориться во множестве сект.

Но зато правительства были заинтересованы в захвате имущества церкви и в усилении могущества власти. Со своим «quos ego»' они и должны были создавать государственные церкви, из которых ни народ, ни nota bene его духовенство уже не имели права выйти, в то время как у знати оставалось много различных возможностей для грабежа. Правителям важны были не догмы сами по себе, а, пожалуй, одна прочно установленная догма, ограждающая их граждан политическими и полицейскими рамками. Видимо, они были еще более беспощадными к остаткам католицизма, чем реформаторы (Альбрехт Прусский, Густав Ваза и др. устанавливают смертную казнь за исповедание католицизма, и делается это, несомненно, не на почве религиозного фанатизма).

Целью правительств было прежде всего: усыпление больших масс народа, который в своем упоении от вседозволенности, характеризующей первый этап Реформации, и без того был в их руках, а затем — лишение любого противника права на защиту, пока в течение десятилетий это не становилось нормой жизни.

Правители срочно нуждались в твердом вероисповедании: ведь в противном случае духовные лица снова повели бы споры между собой, и каждый в отдельности утверждал бы свою правоту.

Последователи Мюнцера, баптисты и др. с их притязаниями на власть в государстве и обществе выступали прямыми и опасными конкурентами прежде всего для правительств, а потом уже для протестантских догматиков.

Правительства нуждались в прочной догме, чтобы обеспечить сохранность всего конфискованного. Без применения присущей им воли протестантизм сплошь распался бы на мелкие части или секты.

Твердая ортодоксия уподобляется оправданию грабежа.

Хотя в своем снисходительном отношении к жизни католицизм был в высшей степени толерантен и не уделял специального внимания умонастроению людей, но построенное им огромное здание способно было выдержать многое.

И напротив, в протестантизме духовные лица не могли ничего стерпеть и пропустить мимо ушей, а всякое уклонение от веры порождало у властей страх за конфискованные ими огромные богатства.

В высшей мере знаменательным является то, что большое число выдающихся людей, после первоначальной симпатии к нововведениям, вскоре отвернулось от них, например Пиркхеймер, Вице- лиус и другие. Даже Рейхлин, хоть и осужденный в Риме еще в 1520 г., остался при старой вере и полностью отвергал начинания Лютера.

Те же, кто внутренне страдал, а внешне все же сохранял здравый смысл, разделяли настроение ожидающих, которые рассчитывали на церковный собор.

Так, уже около 1520 г. Пауль Ланг пишет79: «То, что я до сих пор сказал о Лютере, я говорил не assertive, но лишь admirative. Я еще не ручался словом магистра, sed cum sim et ego more suspensus multorum, quousque per oecumenicum, universale et generale concilium quid in tarn ardua re tenendum sit, decretum fuerit, я всегда буду учиться у a recte sapientibus, а пока все еще подчиняю все свои труды Romanae ecclesiae judicio*.

Совершенно спонтанный, автономный характер проявил впоследствии один лишь кальвинизм, который хотел господствовать над теми государствами, в которых утвердился, и прежде всего навязать им свою религиозную волю (например, в Шотландии он смотрит на государство и мир как en bagatelle").

Лютер же, напротив, никогда не организовывал свою церковь, зато сразу же оставил за отдельными светскими правителями право придавать ей форму и обеспечивать ее дальнейшее существование. Он учит, власти же принимаются за дело. Ведь они с самого начала были рядом и завладевали церковным имуществом, которое для них значило больше, чем оправдание и блаженство. Правда, Лютеру, наверное, не хотелось, чтобы далее случилось то, что должно было случиться. Он предполагал лишь, что князья и городские власти будут только до определенного времени воздвигать Евангелие и новую церковь, искоренять папство, но вовсе не то, что они станут главными ведомствами и высшими судьями в делах религии, учения и церкви.

Но он уже не мог выступить против этой наскоро сложившейся практики, ведь если бы не участие правительств, то, начиная примерно с 1525 г., Реформация в основном повернула бы вспять в сознании самих масс. Во всяком случае, новообращенные духовные лица подвергались насмешкам и отвергались народом, если за них не заступалось государство. Правда, в спокойные минуты Лютера могли посещать мысли о том, что власти дают лишь незначительные гарантии сохранения своей правоверности на будущие времена. Но он, напротив, был полностью спокоен относительно откровенного (безмерного) подъема могущества власти и был счастлив тем, что способствовал этому. Временами он считал, что князья будут руководствоваться советами своих [74] [75] теологов, однако в действительности властелин сам выбирал себе исповедника и сам утверждал или упразднял целые теологические факультеты.

С другой стороны, стоит в этой связи снова обратиться к Дёл- лингеру, который уже80 отмечал: «Церковь была полностью включена в государство и рассматривалась как колесо в большом государственном механизме. Кто со всей полнотой ответственности выносил решения о самом благородном и, кроме того, о самом неприкосновенном — о религии и совести, тому должны были постепенно доставаться (если только он желал завладеть ими) и все другие области жизни государства и народа.

Если что-либо и характеризует современное государство, так это его ненависть и беспокойство, вызванные необходимостью мириться с фактом существования такой религии, которая имеет связи, выходящие за государственные границы, и принадлежит к некоему целому, над которым государство не властно. И все же вплоть до XVIII в. оно претендовало по крайней мере на право владеть даже самой религией, чью церковь оно включило в число своих служащих. С тех пор оно стало другим.

Государство обладало прежде всего тем преимуществом, что сумело смешать в одну массу лютеровскую ортодоксию, владение церковным имуществом и политическое всемогущество. Если, однако, со временем что-то одно из них и выпало, то очевидно, что это была в первую очередь лютеровская ортодоксия.

Фактически огромная власть государства над церковью в XVI в. проявила себя сразу; никто не был в состоянии очертить какие-то ее границы. Позже они сами обнаружились в практике жизни.

Протестантизм возник как государственная религия, и когда государство становится религиозно нейтральным, эта религия оказывается в сомнительном положении.

Установление господства над религиозными конфессиями стало величайшим шагом к всемогуществу, который государство совершило в прошлые времена. С католической стороны его повторил Людовик XIV. Прежнее утрированное представление о всемогуществе государства, вызванное теориями революции, не смогло бы столь легко сформироваться, не будь предшествовавшего ему цезарепапизма.

Brachium saeculare, некогда призываемая католической церковью с целью проведения отдельных экзекуций, стала a priori госпожой протестантской церкви.

Конечно, вначале протестантская церковь не желала этого, но, получив передышку в пылу борьбы, она должна была понять, что все-таки попала в руки государства уже в тот момент, когда разрешила браки духовных лиц!