1.2. Начало. Герой и Автор

Вспомним: «Философский элемент», утверждает М.М., неотъемлем от сознательной жизни. В нем условие ее возможности, в этом “элементе” она коренится (вместе с корнями вещей) и этим “элементом” исполняется.

Посмотрим, что еще вроде бы заключается в допущении такого элемента.

1) В элементе, начале, средоточии, как в семени (с. 429), содержатся — в неделимом единстве — все измерения, формы, интенции возможной жизни сознания: теоретизирование и переживание, этос и эстесис,

Тут, видимо, какой-то дефект текста, пропуск.

460

впечатлительность и воображение...667 Поскольку же этот элемент (стихия начала) сказывается так или иначе во всех обособившихся вещах, специальных занятиях, различных пафосах, — в каждом из них как-то присутствуют и действуют все прочие. Приходится допустить, что сила, например, логического доказательства питается силой любви, пафосом красоты и “безумием” веры в той же мере, в какой и способность любить, т.е.

2) Есть вещи, которые не просто вырастают или следуют из начала, но именно начало и содержат (возвращаются к нему), держат само начало, начинание, возникновение из начала (из ничего). “Элемент” не случайно назван М.М. философским. Философия и есть мысль, которая обращается к своей возможности, к своему начинанию, и поэтому философия каждый раз начинает как бы с самого начала. Когда Гуссерль, отвергая почти все учение Декарта, называет тем не менее феноменологию картезианством ХХ века, он имеет в виду один-единственный, зато решающий момент: суть дела состоит в радикальном обновлении опыта декартовского начинания, в новой “медитации” над первой философией, в повторении жеста радикальной эпохэ, в переосмыслении заново всего дела философии. Того же рода — искусство, в особенности, современное искусство, в том числе и роман Пруста, как произведение, рассказывающее о своем возникновении669 (о том, как потерянное время жизни обретают в жизни художественного произведения). Таковы же, по М.М., условия нравственного поступка, который — в отличие от идеологически заданного, морального или правового — держится не “идейным содержанием” (оправданием), а формой, причем, формой не внешней (норма), а внутренней, выражаемой такими понятиями, как “благородство”, “честь”, “чувство собственного достоинства”, “чуткость”, “уважение” (кантовская Achtung), “ответственность”, — т.е. одновременно и общим определением и «моим личным делом» (с. 261). Поступок — изначален (см. ниже п. 4), как и все в живой, изначально целостной культуре, пока она не

667 Действительно, как в мире Анаксагора. Имя Анаксимандра (с.

668 «Бессильная красота, — напомним известные слова Гегеля, — ненавидит рассудок, потому что он

от нее требует того, к чему она не способна. Но не та жизнь, которая страшится смерти и только

бережет себя от разрушения, а та, которая претерпевает ее и в ней сохраняется, есть жизнь духа». —

Гегель Г. Феноменология духа Пер. Г.Шпета (Гегель. Соч., т. IV. М.,1959. С.17).

669 «Самое ясное, запоминающееся и важное в искусстве есть его возникновение, и лучшие

произведения мира, повествуя о наиразличнейшем, на самом деле рассказывают о своем рождении».

— Пастернак Б. Охранная грамота. (Пастернак Б. Собр. соч. в пяти томах. Т.4, с.186).

461

превратилась в культурный багаж. И если это так, то в каждой из ее сфер — философии, искусстве или... любви — мы заметим присутствие и действие других начал. Отсюда мета-форическая проницаемость этих сфер, которой пользуется М.М., хотя вопрос о природе их границ, их обособленности (равно как и о природе разных культур) остается при этом не затронутым. Границы эти тонут в неопределенной “жизни сознания”.

3) Если «философский элемент» (слитый в “жизни сознания”с

элементом теоретическим, художественным, нравственным) неотъемлем от

жизни сознания, даже образует ее начало, т.е. то, чем она жива во всех

проявлениях, то и самые элементарные , — казалось бы, натуральные —

функции и способности коренятся в тех же началах. Благодаря

философскому элементу мысли, мы вообще способны думать. Любая

философия есть поэтому не столько результат мысли, сколько

определенное самораскрытие ее — мысли — собственной сути, своего рода

орган мысли, точнее говоря, — ее внутренний субъект. Мы также видим,

слышим, говорим, воображаем, житейски переживаем благодаря некоему

по природе своей художественному акту, лежащему в началах зрения,

слуха, речи, языка, эмоции. Можно было бы сказать поэтому, что живопись

есть самораскрытие зрения и зримости, искусство зрения, зрение как

искусство670, а самый элементарный акт зрения как бы протоживописен

(см.

поэзии перестают быть средствами и раскрываются в своей полноте и

изначальности, что значит — не только в своей феноменальной

материальности (как описывает, например, музыкальный звук

М.М. (с. 303)), но и как индивидуализированная творящая форма,

воплощающаяся в этой материи. Поскольку в поэзии, допускаем мы, язык с

наибольшей полнотой раскрывает свои возможности, в ней-то и следовало

бы находить истинное языкознание. В этом смысле М.М. противопоставляет

лабораторию романа научной лаборатории. «...Мы занимаемся сейчас

фактически экспериментальной психологией, в отличие от

наблюдательной. В действительности, экспериментальная психология (хотя

ее ищут с конца XIX века), и именно в строгом смысле, давно уже

существует. Она существует в произведениях искусства, в литературе...»

(с. 145).

4) Разумеется, “элемент” М.М. не имеет смысла греческой “стихии”

(хотя он тут, несомненно, припоминается в обликах феноменологической

материи и — более всего — стихии времени). Картезианство М.М., равно

670 «Мы находимся в точке, где должны говорить о некотором “протовоображении” как начале воображения, некотором “празрении” как начале акта зрения. Потому что необходимость художественного акта в составе мира (не внешнего к его устройству) мы берем на том уровне, когда можем сказать, что он есть начало акта зрения” (с.281). Ср. феноменологический анализ живописи в кн. Мерло-Понти М.М. Око и дух. М., 1992.

462

как и нео-картезианство феноменологии не растворяет ego-subjectum в аморфных или структурных “подлежащих”. Однако ego более и не предполагается как некая субстанция. Речь идет о более радикальной субъектности: не о субъекте-начале, а о субъекте начинания, о субъекте-возможности. В этом смысле особую значимость приобретает тема персональной темноты, о которой говорилось выше, темноты, которая есть некое личное ничто, одновременно менее субъектное, ибо только “заставляет мыслить”, побуждает к становлению (никакого ego sum), и более личное, таящее иные возможности становления («возможный человек» и множественность “я”, — с.

Формулируя дело таким образом, я, признаться, чувствую, что подхожу к границам имения М.М., а, может быть, уже и выхожу за них. На самой же границе тема индивидуации и начинания развертывается и заостряется у М.М. в двух образах, двух обликах по сути одного персонажа: автор и герой (разумеется, не в бахтинском смысле). Автор, который описывается героическими категориями (ангажированность, риск, бесстрашие, устранение надежды, встреча со смертью etc.), и герой, понимаемый как автор собственной судьбы, ставящий себя в ее начало как ее причину или виновника и тем самым «воссоединяющийся с вещами», которые независимо от него уже существуют, но теперь он — соучастник их существования. В такой транскрипции само собой вспоминается герой греческой трагедии, в частности Эдип, принимающий вину на себя и тем самым становящийся начальником своей судьбы (с. 37-38, 313). М.М. вспоминает еще и Гамлета: «Гамлет — живой, и если он что-то делает, то хочет, чтобы началом этого действия был он сам. Он может сделать то же самое (что от него требовалось «готовым миром». — А.А.), но сделает как свое» (с. 314).

5) Здесь намечается одна существенная трудность. Поскольку философия, искусство, религия, мистика, — данные в своих произведениях, — суть для М.М. не только (и не столько) особые (к тому же и внутри себя индивидуализируемые) неделимые формы-события, сколько, — осмелюсь обобщить, — данные для его «экспериментальной психологи» или аналитики сознания, их архитектоническое различие, собственная содержательность, культурный смысл, уникальность теряют значение перед идеей — научной по сути — неких общих законов сознательной жизни и ее состояний. Между тем, если такой анализ находит, что элементами этой жизни являются некие пра-философия, прото-поэзия etc., то выполняться она может только в полноте произведения, т.е. в одновременном обращении неопределенного сознания

463

в определенное искусство автора (см.

6) Авторство и героика начинания оказываются свойственными всей ткани сознательной жизни во всех ее узлах и элементарных актах. В полном согласии с Прустом (если судить по приводимым цитатам) М.М. не устает на протяжении всей книги на разные лады варьировать тему творческого характера восприятия, впечатления, переживания. Их момент незаметен, мимолетен и безнадежно теряется во времени или в инерции привычек, если не воссоздается, их полнота и первозданность обусловлены воссозданием «в непрерывно длящемся настоящем» (с. 115). «...Живая реальность, — цитирует он Пруста, — существует для нас лишь в той мере, в какой мы воссоздали ее нашей мыслью» (с. 125).

Возьмем, к примеру, самое, казалось бы, пассивное состояние: впечатление. Но нечто, могущее произвести на меня впечатление, не может, однако, произвести меня, способного испытать это впечатление. «Даже поняв, что такое свет, мы не сможем понять, почему он произвел впечатление на человека» (с. 442). Чтобы испытать, мы сами должны произвести. Затратить себя, проделать какую-то особую работу. Каждое произведение искусства требует от восприятия не меньшего искусства. Я — возможный, только возможный — зритель зрелищ, слушатель голосов, читатель текстов (светских или сакральных) могу оказаться в состоянии соответствующего внимания, если сумею некоторым образом воспроизвести работу автора. Отказ от такой работы и есть причина нашего непонимания, хуже того, — “идейного” почитания или отвержения. Только в таком вос-произведении вместе со мной впечатление на деле производится. Вещи, вспомним, взывают ко мне, чтобы я дал им быть: производить впечатление, бросаться в глаза, привлекать внимание, захватывать мысль. «...Книга ли, полет птицы или Альбертина — становятся живой частью нашей души в той мере, в какой мы в точке восприятия можем воссоздать себя как автора восприятия и тем самым включиться в бесконечную длительность творческого акта» (с. 385). То же самое и с нашими, человеческими вещами. «...Истина, красота, добродетель и так далее существуют в той мере, в какой они в каждый данный момент питаются и непрерывно воспроизводятся возрождаемым и непрерывно заново проделываемым усилием <...> Волна усилия несет существование чего-то во времени и в длительности, но мы, будучи ограниченными психическими существами, видим длительность и не видим поддерживающую ее волну» (с. 318). Ничто не завоевывается, не устанавливается раз и навсегда. То, что призвано быть “устоями” жизни, ниоткуда “естественно” не следует, эти устои коренятся в ноуменальной свободе, а не в физической или метафизической “природе” (М.М.

464

очевидным образом опирается здесь на Канта), на них нельзя полагаться, потому что они сами держатся ежемгновенным героическим воссозданием, успех которого не гарантирован. Об этом-де и твердили такие нравственно чуткие люди, как Ницше и Достоевский. «Вся проблема героев Достоевского состоит в том, чтобы нечто. — что принято, что красиво, что добро, — выросло из меня самого. Только тогда я могу это принять, в отличие от состояния человека без корней. А корни, как и полагается корням, уходят в темноту. В ту темноту, которая у каждого своя, невидимая другим» (с. 173). (Не упущу вновь подчеркнуть здесь не только слово “своя”, но и слово “каждого”, иного, от-личного). Но что же исполняет такие состояния вполне? Что за усилие позволяет им длиться и пребывать в настоящем, в вечном настоящем?

7) Стоит особо отметить, что воссоздание как начинание есть

непрерывное или постоянно воспроизводящееся воссоздание. Одна из

излюбленных тем М.М. в истолковании Декарта — тема непрерывного

творения мира как того же самого671 (см. c. 475).

8) Наиболее парадоксальная черта авторского присутствия в мире та,

что только работа воссоздающего воображения или понимания

(производящая одновременно и автора воссоздания), работа, которая

«артистическим трудом» (с. 47) приводит в действие «философский

элемент», — есть как раз условие открытия реальности. Или, чтобы

заострить парадокс: только воображая, выдумывая и сочиняя, мы можем

надеяться подойти к настоящему — невообразимому, невыдумываемому,

само-бытному — бытию, как ближайшему, так и отдаленнейшему. «Вся

проблема воображения и состоит в том, чтобы воображать существующее,

а не отсутствующее. Воображать воспринимаемое» (с. 247). «“Природа,

как она есть, — цитирует М.М. Пруста, — то есть поэтически” (I, 835). То

есть природа, как мы ее видим, не есть природа, а природа, как она есть,

— это та, которая увидена поэтически. Поэзия не добавка к природе;

поэтически увидеть значит увидеть так, как есть на самом деле. Или

увидеть философски. Здесь термины “философия” и “поэзия” совпадают”

(с. 190-191). А какое все же значение для открытия реальности имеет

различие философии и поэзии? Более того, различие философий и поэзий?

Более того, неделимая единственность автора?