<<
>>

3. Пифагорейцы: космическая мистерия185.

180 Аристотель. Поэтика, IV 1449a. М., 1951, стр. 51.

181 И.И. Толстой. Аэды, античные творцы и носители древнего эпоса. М., 1958, стр. 42-43.

182 “Ипокрит” — актер — в исходном смысле “ответчик”, “толкователь”, “возвеститель божественных

слов”.

Диалогический момент, состоящий в смене реплик и ответов, присущ древнейшим формам

ритуального и обрядового действия. В трагедии он лишь получает основную роль и развитие. См. И.

И. Толстой. Цит. Соч., стр. 36–37, 47.

183 Платон. Соч., т. 2, стр. 289. И далее: «Я воображаю, что, мысля, она (душа. – А.А.) делает не что

иное, как разговаривает, сама себя спрашивая и отвечая, утверждая и отрицая» (там же). Ср. также в

«Софисте»: «… происходящая внутри души беззвучная беседа ее с самим собой и называется у нас

мышлением” (263е). Там же, стр. 392.

184 См. выше статью «Открытие сознания».

185 Я не занимаюсь реконструкцией пифагорейства, нам важно тут, не кто первым сказал, а что

сказано, а более того, что и как помыслено. Для желающих войти в курс исторических и

филологических исследований пифагорейства укажу кн. Жмудь Л. Я. Наука, философия и религия в

187

Теоретизирующая способность вырастает, следовательно, не на пустом месте. Эстетически образованные слух и зрение, художественная способность идеально формировать предмет — вот потенциальные теоретики ранней классики, и философски-теоретизирующее мышление возникает на их основе и в их форме. Мир, космос, сущее даны здесь не как невнятный предмет ощущений — гносеологические абстракции нового времени применимы здесь менее всего,— а как всесторонне идеализированные предметы эстетически образованной способности различать186 и понимать.

Теоретизирующий ум формируется в движении, объединяющим две функции эстетической формы, о которых говорилось выше. Вращаясь вокруг фокуса прекрасной формы, античное мышление внедряется в практический мир, мысленно преобразуя и оформляя его соответственно его “чистому” образцу, или возвышается к идеальному принципу самой эстетической формы, к источнику, в свете которого классический ум видит мир.

Для философии классического периода тождественны условия мыслимости, красоты и бытия.

Классическая античная эстетика оказывается именно той областью, в которой само бытие дается в “технических” определениях, является предметом искусства, выступает в формах, доступных непосредственному анализу, испытанию, разбору. Если прекрасная форма есть чистая форма, форма как таковая, то отыскание всеобщих элементов или начал оказывается доступным эстетически образованному уму. Поскольку, с другой стороны, в эстетической форме объявляется божественный закон, это теоретическое исследование оборачивается своей мифологической стороной, оно воспринимается как проникновение в суть божественного законотворчества.

Вообще теоретическая мысль возникает, конечно, не потому, что произошло некое пробуждение от мифического сна. Ее корень находится во внутренних превращениях самого мифического сознания. Представление об этих превращениях можно получить хотя бы в отмеченном нами платоновском описании распада «кифародических номов». Теоретическая идея кроется уже в стремлении найти абсолютный закон в противовес этим частным и потому подверженным искажениям законам. Теоретическая рефлексия, радикально разрушающая все основы мифического сознания, рождается, стало быть, в благочестивейшем замысле найти чистую и истинную форму всеобщего закона.

раннем пифагореизме. СПБ. 1994.

186 «Способность разбираться» (Suva/ws крьтькг]) — так Аристотель определяет чувственное

восприятие вообще. (Аналитики II, кн. II, 19, 99 б., Указ. Изд., стр. 287).

188

Эта двоякая природа теоретического исследования мира как мира

эстетически-идеальных форм создает специфическую двуликость той

формы философствования, - во многом определившей все мышление

классического периода, — которая в конце VI и в V веке до н.э. развилась

на почве так называемого пифагореизма. Характерна двусмысленность,

отличающая это явление. Религиозная община сочетается здесь с

философской школой, мистический праксис - с математической теорией,

теоретическое исследование — с магическими целями.

Сама структура

пифагорейского союза отражала эту двойственность. Его участники

делились на “акусматиков” (послушников) и “математиков” (теоретиков),

причем это деление относится скорее к различным сторонам деятельности,

чем статусу участника. При этом важно, что хотя акусматические

упражнения в пифагорейской педагогике предшествовали математическим,

тайну их мистического сознания составляла именно математическая —

аритмологическая — мудрость. Овладение мусическими законами бытия

осознавалось ими как личное проникновение к источникам мифических

сил, благодаря чему пифагорейцы воспринимают свое тайное “техне”

исключительно магично. Геометро-аритмологические исследования,

понятые как способ сопричастия божественной власти, внушают мысль о

возможности управлять микрокосмом человеческого мира, воспитывать,

врачевать и исцелять человеческие недуги. Это определяет также

социально-культурное положение пифагорейцев, их

противопоставленность обыденному мифу, эзотеризм, сектанство.

Легендарный основатель союза, выдающийся мусикос VI века Пифагор Самосский, судя по рассказам, исполнял, собственно говоря, роль центрального мусического лица, знающего тайны муз и прорицающего людям их законы. «…Используя некую невыразимую и трудно постижимую божественную способность, - рассказывает Ямвлих, - [Пифагор] напрягал слух и вперял ум в высшее созвучие космоса. Он один, по его словам, слышал и понимал всеобщую гармонию и созвучие сфер и движущихся по небу светил. <...> Вдохновляясь этим движением, утвердившись в своих принципах (Aoyov) и, если так можно выразиться, укрепив свое тело, он задумал открыть ученикам, насколько возможно, подобия этих звуков, воспроизводя их инструментами или одним пением»187.

Сквозь эту неоплатоническую стилизацию мы ясно различаем традиционные черты “избранника Муз”. Разница состоит лишь в том, что теперь не столько музы овладевают певцом, сколько мыслитель овладевает

187 Ямвлих.

О пифагорейской жизни, XV, 66. Пер. И. Ю. Мельниковой. Ямвлих. О пифагорейской жизни. М. 2002. С. 52-53. Ср. пер. А.Ф. Лосева в кн.: «Античная музыкальная эстетика». Вступительный очерк и собрание текстов А.Ф. Лосева. М., 1960, стр. 128-129.

189

ими, и они как бы рождаются из его собственных “логосов”. Традиционный мифический образ становится здесь воплощением новой интеллектуальной силы, благодаря чему этот новый теоретический интеллект может не только претендовать на всеобщность, но получает возможность противопоставить эту всеобщность сознанию обыденного мифа и утвердить ее в качестве основы своей автономии.

От Аристотеля установилась традиция рассматривать пифагорейцев как математиков по преимуществу, пришедших в результате своих исследований к философии числа188. Как мы видели, дело обстояло скорее наоборот. Аристотелевская точка зрения в особенности требует критического отношения, потому что ни пифагорейское число, ни операции с ним не имеют того абстрактного характера, который, по Аристотелю, присущ математическим объектам189.

Аритмологическое и мусическое мышление пифагорейцев, всегда связанное с движущимся, звучащим и творящим, понимало и число в тождестве с этими бытийными формами, следовательно, не просто как математическую форму, чуждую движению. Музыка является той бытийной осмысленностью, в которой все пронизано числовыми гармоническими отношениями и вместе с тем космично и онтологично190.

Пифагорейская музыка есть бытие, действительность, данная вместе со своим понятием, и, наоборот, она есть мышление, существующее как эстетически-предметная действительность. Соответственно, всякое понимание осуществляется при помощи уподобления понимаемого этому мышлению-бытию, то есть музыке, точнее, той же мусической схеме, которая, как мы заметили выше, является источником интеллектуальных конструкций античности.

Подобно тому, как космическое движение в одно и то же время есть инструмент и исполнение, движение и “теория” движение, “начало” и само произведение, — хореическая музыка не воспринимается как одна из возможных гармоний.

Это произведение, в котором произведено само “начало” (архц), оно не нуждается в дополнительном понимании, поскольку как раз и приводит существующее в понятный вид. Мусическая

188 «Пифагорейцы, занявшись математическими науками (та уиаЦуиата — видимо, платоновский

квадривиум: арифметика, геометрия, астрономия и музыка. — А.А.), впервые двинули их вперед и,

воспитавшись на них, стали считать их начала началами всех вещей». Аристотель. Метафизика, кн.

I, гл. V. 985 в 26. Указ. Изд., стр. 26.

189 См. Аристотель. Физика, II, 2, 194. М., 1937, стр. 31-32; Метафизика, кн. I, гл. 9; кн. XIII, гл. 1-3, 6

(12-я апория).

190 Страбон в «Географии» (X, 3б 9-10) говорит: «… Музыка вместе с танцами, с ритмом и пением

приближает нас к богам путем удовольствия и красоты. <...> Вот почему Платон и раньше него

пифагорейцы называли музыку философией и утверждали, что мир устроен гармонически, все

относящееся к музыке рассматривали как дело богов…». Цит. по кн.: “Античная музыкальная

эстетика”, стр. 117-118. (См. рус. пер. Г. А. Стратановского. Страбон. География в 17 книгах. М. 1994.

С. 444-445).

190

организация не дополняет бытие и не представляет собой некую особую действительность, она только позволяет всему обнаружиться и выступить в том виде, в каком оно подлинно есть. Поэтому для пифагорейцев исследование гармонических законов становится исследованием выразимости, обнаруживаемости, слышимости и зримости бытия, самого бытия, бытия относительно себя, а не относительно нас. Пифагорейская “арифметика” – это исследование конструкции идеального музыкального инструмента, способного производить только истинную гармонию. Их теория касается не просто музыкальных отношений, она строится как теория мусической структуры бытия, как теория потенциальной гармонии, актуально развернутой в структуре космоса и мистерии.

Так в законах музыкальной гармонии, определяемых пропорциональными отношениями простых чисел, протсупают формы теоретического (умо-зримого) мира, т.е.

мира самого по себе. Никогда никакой инструмент человеческой практики — слово, мера, действие — не станет предметом теоретического внимания, если он не будет увиден из своего теоретического, не ведающего ни о каких “применениях” мира. Таблициы, измерительные линейки, циркули, гномоны, веревки с узлами, приемы вычислений, хитроумные задачи, решаемые при обучении этим приемам, — все это не теоретические (в частности, не математические) предметы по той простой причине, что предназначены они для использования в других занятиях, — строителей, землемеров, экономов, хозяйственных администраторов, жрецов, купцов, мореплавателей и т. д. С помощью чисел тут вычисляют, с помощью линий и фигур измеряют. Но для теоретика, в данном случае, математика числа и фигуры не средства, а существа, значимые сами по себе. Математик не пользуется числами, не считает. Числа для него перестают быть чем-то считающим. Математик изучает законы самобытного мира чисел. Он занимается числом как таковым, причем цель или идея его занятия состоит в том, чтобы выяснить, что именно делает число таковым. Соответственно, геометр в отличие от землемера ничего не измеряет. Когда он определяет площадь или объем фигуры, ему важна обнаруживающаяся здесь внутренняя связь, характеризующая мир геометрических построений, а вовсе не то, что это открытие можно применить на практике.

Вот почему теория, теоретическая мысль традиционно относились к сфере особой мудрости, требующей специального досуга. Изобретателей искусств, предназначенных не для удовлетворения потребностей, а для времяпрепровождения. «мы, — говорит Аристотель, — всегда считаем более мудрыми, нежели изобретателей первых, так как их знания были

191

обращены не на получение выгоды» (Метаф. I, 1 981b13-24)191. Такие знания, продолжает он, были изобретены там, где люди имели досуг. «Поэтому математические искусства были созданы прежде всего в Египте, ибо там было предоставлено жрецам время для досуга.» (Там же, 981b24)192.

Прокл говорит: «…Математические понятия были изобретены пифагорейцфми с целью припоминания божественного <...> Согласно утверждениям тех, кто стремился исследовать их воззрения, они возводили числа и фигуры к богам»193. Когда пифагорейцы усмотрели, что идеальная (только мыслью уясняемая) членораздельность (“логос”) всеобщего устроения (“космос”), его онтологическая структура (обнаруживающая, что собственно, в космосе есть), характеризуется чистыми, т.е. числом определяемыми формамаи (мерами), связанными пропорциональными отношениями (“ана-логиями”, “гармониями”), иными словами, когда, мысленно доводя музыкальный строй до полной (идеальной) определенности и увидев в нем порождающее формальное начало мира, они увидели (мысленно) весь мир в его собственном идеальном существе как форму и число, как мир мер, — тогда только впервые возникла возможность осознать числа и формы как существа самостоятельного — теоретического - мира. Иначе говоря, без пифагорейской аритмологической космологии и онтологии никакой теоретической математики никогда бы не возникла. И этот онтологический базис греческой математики — равно как и форм теоретизирования вообще — сказывается в своеобразных, легко распознаваемых чертах

Как нам представляется, такой подход позволяет несколько лучше понять некоторые загадочные определения и высказывания пифагорейцев, которые в той или иной форме дошли до нас.

<< | >>
Источник: А.В. Ахутин. Поворотные времена (Статьи и наброски) 2003. 2003

Еще по теме 3. Пифагорейцы: космическая мистерия185.:

  1. 3. Пифагорейцы: космическая мистерия185.