<<
>>

3. Замыслы и начинания

Мне довелось познакомиться с В.С. в 1966 г., когда я поступил в Институт истории естествознания и техники, где он тогда работал в секторе “Общих проблем”. Сотрудники сектора — логики, социологи, философы — и еще несколько специалистов, приглашенных со стороны, трудились тогда над созданием капитальной монографии «Концепции развития науки в XIX веке».

Имелось в виду представить феномен науки — в эпоху обретения ею зрелости и социальной значимости — со всех сторон, как бы стереоскопически. Что такое наука с точки зрения, например, немецкой спекулятивной философии, с точки зрения позитивизма О. Конта и Дж. Милля, историков науки, социологов, логиков, самих естествоиспытателей... Дело было, разумеется, не в описании разных точек зрения, а в выявлении значимых аспектов, граней, разнородных потенций и тайных противоборств самой науки. В частности, немецкая философия, включенная в такой аналитический контекст, обнаруживала не столько свой “ненаучный” спекулятивный романтизм, сколько глубинную спекулятивную логику самого научного духа, его сокровенный метафизический проект. В результате феномен науки представал столь далеким от ее научно-популярного прогрессистского образа, столь неоднозначным, оказывался столь несоответствующим канонам и догмам “научного мировоззрения”, что начальство решило готовый труд, от греха подальше, вовсе не издавать, и мирно перейти к привычным плановым темам. До нас дошло лишь несколько статей, опубликованных некоторыми из авторов много позже в разных сборниках.

Я остановился на этом эпизоде так подробно потому, что, как не трудно догадаться после сказанного выше, сам замысел такого исследования, в котором разносторонняя и разноголосая саморефлексия научного разума раскрывает его эпохальную значимость и внутреннюю спорность, мог прийти только в голову В.С. Она была так устроена. Подобного рода замыслы вообще характерны для современной философии, которая не противопоставляет свою универсальность частным аспектам других дисциплин, а стремится уловить переклички, соответствия, изоморфизмы, внутренне связующие разные дисциплины и аспекты.

В.С. же видит за различием аспектов разность умов, точнее сказать,

644

многофокусность, даже многосубъектность научного ума, целую “ума палату”, как он любил говорить.

Многосубъектность научного ума (предположение, которое, кажется противоречащим картезианскому основоположению) сказывается и в том, как реально существует наука Нового времени. Возникнув в неформальной незримой «Республика ученых (писем)» XVII века (о ней подробнее чуть ниже), она и в эпоху научной индустрии творится в малых группах, в микросоциуме научных сообществ, чаще всего незримых, связанных не институционально, а общим подходом, общим духом, (например, Московская математическая школа начала века, ОПОЯЗ, Копенгагенское сообщество в теоретической физике 20-х годов, Бостонская школа в истории науки 60-х годов, Тартусская школа...).

Вот и «Концепции» были философским замыслом работы целого сообщества специалистов, поскольку предполагалось не складывать целое из разных специальных аспектов, а дать ему сказаться в разных саморефлексиях, отразиться в разных умах и, при удаче, сообщить эти умы друг другу (друг с другом). В.С., можно сказать, мыслил такими сообществами, потому и был их инициатором.

Кроме того, в то же время, в том же ИИЕТ В.С. ведет семинар по фундаментальным проблемам философской логики. Основное место занимали дискуссии с М.Б. Туровским и его учениками. Речь шла о проблеме, упомянутой выше: если мысль способна мыслить, поскольку сложена в определенный “образ мысли”, встроена в строй категорий, обладает определенной формой, логикой, то может ли мысль или не может, — а если может, то как, — выйти из этого “образа”, изменить своей логический строй. Философская острота и серьезность вопроса в том, что речь идет о метафизической логике, об онто-логике, т.е. о той априорной «алмазной сети категорий» (по выражению Гегеля), в которую мир всегда уже пойман (понят), причем пойман вместе с понимающей мыслью. Этой изначальной понятостью заранее предопределены — сама логика вещей, смысл разумения (что значит понимать?) и содержание возможного опыта.

Выход за горизонт этого метафизического априори кажется поэтому в принципе невозможным. Чистый разум обнаруживает черты мифа.

Вопрос ведь в том, почему и каким образом историческое бытие человека складывается в эпохальные миры, т.е. культуры, как возможны такие исторические вселенные, разные “складности” (логики) бытия, можно ли и как можно выйти из своего мира, как сообщены друг другу эти исторические миры-культуры. Этот вопрос и станет главным для В.С.

Столь же многообещающие — по замыслу — семинары, привлекавшие и вовлекавшие в общую работу разных специалистов, как бы внезапно

645

захватываемых общезначимой задачей, сами собой возникали везде, куда судьба ни заносила В.С. И дело, подчеркну, не просто в его темпераменте, дело в самой сути: ум В.С... нет, — сам характер философской озадаченности, лучше даже сказать, то самое, чем озадачивался и в чем этот ум обретал себя: свой образ, свою пристальность и парадоксальность,

все это устроено так, что требует для своего мышления соучастников, со-мыслителей (вовсе не единомышленников), со-общество умов. Конечно, это сообщество умов в чистом виде существовало только в философском уме В.С., но его жажда собеседника, неистощимость на выдумку интеллектуальных драм, в которых каждый самобытный ум — соучастника, изучаемого философа или целой культуры — мог бы разыграться со всей серьезностью, свидетельствовали, с какой художественной силой переживал В.С. эти внутренние “умы”. Можно сказать, что “диалогика” В.С.

это философия (логика), обосновывающая возможность (и насущность) мыслить не единственно действительным моно-логичным умом (lumen naturale), а возможными разно-логичными умами, возможностями быть умом (соотв., быть миром).

В Институте общей истории, куда В.С. перешел в 1968 г., сразу же возник семинар, вовлекший в работу историков и культурологов, занятых проблемой “исторического” или “гуманитарного” разума. Именно так: речь не о разных предметах — природе и духе — одного и того же — научного

— разума, а о возможности иной идеи разума как такового, иного

самоопределения “чистого разума”.

Речь о возможной “Критике

исторического (или гуманитарного) разума”. Надо было проштудировать

споры на сей счет неокантианцев, переписку В. Дильтея с Йорком фон

Вартенбургом, продумать “историчность бытия” у М. Хайдеггера. Можно

было привлечь опыт историков из школы «Анналов» (А.Я. Гуревич). Свое,

не менее целостное понимание проблемы развивает историческая

культурология в лице Л.М. Баткина. И может быть, самое интересное:

научный Разум — картезианский, “чистый”, — воплощенный прежде всего

в естественных науках, но по необходимости обращавший в

(квази)естественный объект (res extensa) все, что становилось предметом

его внимания и в сфере “духа”, — сам этот разум тоже следовало понять

гуманитарным образом: как своего рода исторический персонаж, как

разумное лицо целостной культуры, а именно культуры Нового времени.

При этом, конечно, сохранить за ним смысл самостоятельного разума, т.е.

не попадаться на его удочку: не превращать в научный объект — в

ментальность, в тип рациональности, в “эпистему”.

Работа, впрочем, продолжался недолго. Дело было в 1968 г. Семинар был семинаром сектора «Философских проблем общей истории» (если не ошибаюсь), где и работал тогда В.С. Руководил сектором благороднейший

646

М.Я. Гефтер. За некую ересь в изложении аграрной программы большевиков в 1903 г. М.Я. Гефтера чуть было не выгнали из партии, сектор ликвидировали, а сотрудников сослали в другие подразделения. В.С. попал в сектор «Истории утопического социализма».

Тамошние историки отлично знали предмет. Они знали, к примеру, какой врач пользовал графа Клода Анри де Сен-Симона ненастной весной 1815 г., и могли документировать диагноз болезни и прогноз погоды. Но они знали также, что все главное уже сказано “классиками”. После доклада В.С. о Шарле Фурье, — доклада, который, случись он в 1969 г. не в Москве, а где-нибудь в Сорбонне, попал бы в самую гущу тамошних споров, — после этого доклада по “плановой теме” начальство попросило его жить как-нибудь так, без докладов и плановых тем.

Так, волею судеб, говоря по старинке, В.С.

отбрасывается в собственное начало, в себя. Но для него это снова значило открытие самого себя — души, сознания — как темы философского внимания. В 1981 г., когда его приглашает к себе в Институт психологии АПН В.В. Давыдов — друг, собеседник (и собутыльник), оппонент — у В.С. уже готов новый замысел. Даже два. Во-первых, “предмет психологии”, душа или (?) сознание, во-вторых, проблема начального обучения как образования мыслящей души. Снова он находит свое “научное сообщество” в 20-х годах. Опорными понятиями будут “внутренняя речь” в трактовке Л.С. Выготского (или мышление как «молчаливый диалог души с самой собой» по Платону) и бытие я-сознания на границе, в двойном диалоге: (1) с “умным” сверхличным бытием (сознание как само-сознание изнутри этого бытия) и (2) с другим ты-сознанием по М.М.Бахтину.

Философ открывает, как таится в душе — в одинокой, загнанной в себя душе — вся всемирно-историческая драма, как изнутри неизбывного молчания восходит ее молчаливый разговор с собой, как по мере углубления в суть дела, в “предмет” разговор души с самой собой развертывается в диалог идей, умов, миров, бытий, словно таящихся уже не в мнениях души, а в существе самого “предмета”, уходящего в неизбывное молчание собственного бытия. Уметь расслышать этот диалог в средоточии предметов (число, слово, явление природы, событие истории...), уметь вести и развертывать его — это и значит уметь думать, а именно этому умению и навыку призвана, вроде бы, учить начальная школа. Вот откуда проект Школы диалога культур (ШДК).

В разогнанной и деликатно рассаженной по домам советской Республике ученых 70-х годов В.С. с группой коллег находит новую незримую Республику, живую Республику учителей. На конференции по проблемам ШДК, созывавшиеся группой в 80-е г. и в начале 90-х,

647

съезжались в Москву (пока можно было съезжаться) со всех пределов СССР учителя-энтузиасты, психологи, философы. Были созданы экспериментальные классы. И по сей день идея “диалога культур” бродит в школьном мире, хотя чаще всего от нее остаются только слухи.

Но история ШДК столь обширна и драматична, что рассказ о ней требует особого места.

...И все же средоточием работы В.С. (помимо письменного стола) оставался философский семинар, с 1965 г. вплоть до последних дней работавший у него дома, в одной из комнат стандартной “хрущобы”. 12-го мая 2000 г. В. Библер сделал на этом семинаре последний в своей жизни доклад — о Спинозе. Ни он, ни мы, его ученики и коллеги не знали, что первый инсульт уже произошел...

Помимо текущих докладов, обсуждений новинок и штудирования философских текстов В.С. затеял в 1966 г. (с этого времени я и стал завсегдатаем семинара) совсем серьезную игру в «Республику ученых», имея в виду «La republique des Lettres», — название, которое Пьер Бейль дал неформальному сообществу интеллектуалов XVII века, складывавшемуся и существовавшему преимущественно во взаимной переписке. Здесь обсуждались новейшие богословские, философские, научные идеи и проблемы, выдвигаемые и разрабатываемые участниками этого сообщества869. Здесь эти идеи утрачивали свою метафизическую безусловность или математическую замкнутость. Сюжетом нашей переписки должен был стать спор логических начал XVII века.

К этому сюжету я уже подходил. Обращение к началам философии как Наукоучения первым делом вводит нас в “Республику” немецкой философии. В таком “республиканском” существовании у своих начал-начинаний (возможностей) эта философия органично включается в переписку философов и ученых XVII в., в их возражения, опровержения, вопросы и ответы.

Оказывается: пока преодолевшая метафизику наука шествовала путями своего прогресса, в философских недрах научного разума разрастался спор его рискованных — метафизических — пред-положений. В XX в. он вырвался наружу. Именно XX в. заставляет вспомнить и вновь поставить под вопрос те эпохальные начала (ego cogitans, causa sui, монада...), спорность которых остро переживалась и обсуждалась в XVII в., но со временем ушла под спуд и, казалось, вовсе забылась. Э. Гуссерль берется радикальнее повторить обоснование науки, проведенное в свое

869 Подробнее о значении самой этой «Республики» в становлении науки как духа Нового времени см. статью двух участников библеровского семинара — Т.Б. Длугач и Я.А. Ляткера (автора замечательной книги о Р. Декарте): «La republique des Lettres XVII в. и “натуральная философия” Исаака Ньютона» в сб.: Философия ранних буржуазных революций. М. 1983. С. 292-317.

648

время Декартом, называет феноменологию картезианством XX века. В спорах А.Эйнштейна и Н.Бора выясняется, что картезиански-спинозистскому идеалу научного знания как-то дополнителен иной идеал, прообраз которого угадывается в монадологии Лейбница. В 1945г., накануне ареста Карл Шмитт собирается переиздать свою книгу о “Левиафане” Т. Гоббса, опубликованную в 1938 г. Монументальный имморализм Спинозы и заброшенное одиночество “мыслящего тростника”, множественность миров, монадологическая интерсубъективность, — все это голоса XVII века, звучащие в XX веке. Тут важен и обратный эффект: чем глубже мы входим в сферу исходных начал и предположений Наукоучения, тем ближе мы к выходу из сферы его метафизического господства к бывшим и будущим иновозможностям.

Словом, в таком обращении на себя субъект, ego cogitans Нового времени, оказывается не только “палатой”, но целой Республикой умов, и нам надлежало попробовать воспроизвести ведущие голоса этого спора. Существенно, что речь идет о споре логических начал, а не просто человеческих мнений. Предполагается, что разноречия философов возможны (и необходимы) потому, что основания этих разнотолков коренятся в самой логике начал, что внутренняя спорность начала есть условие возможности спора философов. Мы распределили роли, углубились в тексты и начали Переписку.

Вот как описывает замысел этого философствования философиями

сам В.С.: «В этой воображаемой переписке актуализировались те

бесконечные возможности встречных ответов и вопросов (то есть

смысловых глубин), что всегда присущи настоящим философским

системам. Декарт находил все новые ответы на сомнения и аргументы

Спинозы или Лейбница; Лейбниц продолжал спорить со Спинозой; Спиноза

в диалоге с “монадологией” бесконечно (все по-новому и по-новому...)

развивал идею “causa sui”. Паскаль вновь и вновь переводил этот спор в

русло трагической “экзистенции” “мыслящего тростника”... Неявно в

диалог включались Кант и Гегель, Гуссерль и современная философская

мысль, дающая, строго говоря, единый контекст, контрапункт всей этой полифонии”870.

...Замыслы, на которые воображение В.С. было, казалось, неистощимо, обладали такой увлекательностью, может быть, еще и потому, что словно напрашивались сами собой, сразу же узнавались, как свои, просто раньше не пришедшие на ум. Они носились в воздухе, давно просились на свет, и В.С., как положено сократику, только помогал им

870 XVII век или спор логических начал. (К проблеме обоснования классического разума). М. Изд. ИФАН. 1991. С. 3.

649

родиться. Конечно, В.С. умел говорить очень убедительно, но дело все же не только в убедительности хорошо продуманной и лично пережитой мысли. Он обладал достаточно острым философским вниманием к тем началам, где назревает возможное будущее, и потому умел улавливать его веяния.

<< | >>
Источник: А.В. Ахутин. Поворотные времена (Статьи и наброски) 2003. 2003

Еще по теме 3. Замыслы и начинания:

  1. Н. В. Гоголь
  2.   ДЕКАРТ - ЕЛИЗАВЕТЕ 52 Эгмонду 3 ноября 1645 г.  
  3.   «ДЕЙСТВЕННОСТЬ РИТУАЛА» 
  4. Действие незаурядной духовной силы* Цивилизация, культура и образование
  5. ПРЕДИСЛОВИЕ
  6. 2. Диалог в начале320.
  7. О втором измерении мышления: Лев Шестов и философия
  8. 2.2. Троякое определение культуры
  9. 1. Быть философом
  10. 3. Замыслы и начинания
  11. Русское законодательство в XVIII в.
  12. Рассуждения в собственную пользу. Предпринимательская деятельность П.И. Шувалова
  13. ИСТОРИОСОФСКИЕ МОДЕЛИ РАЗВИТИЯ ПРАВОВЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
  14. ГЛАВА IV. Декрет об отделении деркви от государства.
  15. Итоги «великих реформ»
  16. ИСТОРИОГРАФИЯ ВОПРОСА
  17. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  18. Глава девятая. Последние годы
  19. Исторический поворот России. Создание новой “инженерно-технической интеллигенции "