Юридическая
консультация:
+7 499 9384202 - МСК
+7 812 4674402 - СПб
+8 800 3508413 - доб.560
 <<
>>

Глава 3 Концепции земского самоуправления 1860-х годов



I

1 января 1864 г. утвержденное царем после долгой подготовки в недрах всевозможных бюрократических инстанций Положение о губернских и уездных земских учреждениях было, наконец, опубликовано и обрело силу закона.
Оно вводило земские учреждения только на уровне уезда и губернии, без центрального земского представительства (Государственной Думы, предусмотренной Сперанским) и без волостного земства, в котором дворянство едва ли могло играть решающую роль на фоне многочисленного крестьянского населения. Таким образом, Положение было искаженным и как бы урезанным сверху и снизу планом Сперанского. Буржуазный принцип имущественного ценза — •краеугольный камень этого плана — не был последовательно проведен и оказался втиснутым в рамки куриальной (а на практике — почти сословной) системы выборов. В крестьянской курии имущественного ценза вовсе не было.
Тем не менее на первых порах это выглядело решительным шагом на пути пробуждения самодеятельности общества. После опубликования Положения от 1 января 1864 г. прошел еще по меньшей мере год, прежде чем земства начали вводиться (с февраля 1865 г.). Следовательно, надо учитывать, что в течение целого года общественное мнение могло судить о земстве только предположительно, по опубликованному закону, не зная, каков этот институт в действии. Это, с одной стороны, располагало к известной осторожности в оценках, но, с другой стороны, на бумаге все обычно выглядит глаже, чем в действительности, чего нельзя упускать из виду, говоря об отношении либералов к земской реформе сразу после ее обнародования.
На первых порах введение земств шло быстрыми темпами: в 1865 году они были введены в 18 губерниях, в 1866-м — в 9. Но уже 1866 год был переломным: выстрел Каракозова и оживление реакционных настроений в верхах сказались и на земстве. В этом и следующем 1867 году вышел ряд правительственных постановлений, ограничивших права и материальные возможности земства и поставивших его в зависимость от администрации. Самым чувствительным для земства был закон от 21 ноября 1866 г., существенно урезавший его доходы от обложения торгово-промышленных заведений. В 1867 году земства были открыты еще в двух губерниях, а в 1868-1869 годах — ни в одной. Эти перемены составили стержень внутренней политики, на фоне которой формировались и отношение широких слоев общества к земству, и теоретические представления либеральных ученых и публицистов.
II

Как уже было отмечено, литература о земстве старше, чем само земство. Этому содействовал тот факт, что подготовка земской реформы длилась несколько лет. Но даже еще раньше, чем она началась, вопросы местного управления заняли заметное место в историко-политической литературе.
Пожалуй, активнее и глубже всех эту тему разрабатывал Б.Н. Чичерин. Основоположник государственной школы в историографии уже на заре эпохи «великих реформ» имел устойчивые представления о русской истории, закрепленные в его магистерской диссертации «Областные упреждения в России в XVII веке» (1856 г.). В предисловии к своему труду Чичерин писал, что «только недостатки предшествующих учреждений делают понятным значение новых мер и преобразований»'.
Государство было исходной точкой общественного развития России с XV века, считал Чичерин2.
Но «в Московском государстве почти все совершалось не на основании общих соображений, а частными мерами; оно управлялось не законами, а распоряжениями». Отсюда проистекала та «юридическая неопределенность», которая господствовала в управлении: «способов управления было много, и каждый избирался по местному удобству и по случайным соображениям». Между тем, полагал Чичерин, «развитое государство, установляя общественный порядок, уравнивает все явления общественной жизни и подводит их под общие категории, определяемые государственными потребностями»3. Почему же в тогдашней России, при сильном развитии государства, не было систематического законодательства? Ответ Чичерина был прост и ясен: «Это происходило оттого, что Московскому государству недоставало теоретического образования. Только сознательная теория, только разумные юридические положения могут дать ключ к систематическому устройству государственного организма»4. Западные народы заимствовали это образование из римского права, Россия в лице Петра получила его у западных народов, и с этого времени и у нас государственные учреждения получают систематический характер, что Чичерин расценивает однозначно — как прогресс5.
Устройство, подобное тому, что существовало в Московском государстве, Чичерин определенно связывает со Средневековьем, а систематическое устройство — с Новым временем. Кое-где и в Европе еще сохранился подобный средневековый беспорядок, «полное отсутствие стройности и системы», например в Англии, которая представляет взору «такое множество безобразных явлений, как никакое другое законодательство». Но в Англии это искупается уникальным развитием личных прав и чувства законности6. Ничего подобного Чичерин пока не находил в России, где только самодержавная власть была способна дать правильный порядок и водворить законность.
В «Областных учреждениях России» уже содержится как бы набросок ранних чичеринских воззрений на самоуправление и государственный строй — предпочтение четкой организации, налаженной рукою разумного и просвещенного самодержца, «нелюбовь к английской, не приведенной в порядок свободе» (слова Герцена), преклонение перед Петром I, упорядочившим прежнюю администрацию, и Екатериной II, которая создала «стройную, глубоко продуманную систему законодательства» и учредила местные союзы с их правами и местными делами7.
Философско-правовые взгляды Чичерина в западной историографии справедливо характеризуются как классический либерализм8. Его основными принципами являются: в области политической — забота об ограничении любой власти, в том числе демократической власти большинства, посредством всевозможных сдержек и противовесов; в сфере частной и экономической — требование минимизации государственного вмешательства и максимального развития личной инициативы, частной предприимчивости. Казалось бы, принципы классического либерализма противоречат тем взглядам, которые развивал Чичерин в 1860-х годах и которыми заслужил от Герцена прозвище «Сен-Жюст бюрократии». Однако нельзя не учитывать, что в то время собственная философско-правовая концепция Чичерина еще не сложилась вполне: так, он все еще разделял унаследованную от Гегеля идею неограниченного суверенитета государства и категорически отвергал идею неотъемлемых прав человека9. Еще более важно, что Чичерин не считал названные принципы приложимыми всегда и везде, а уместными лишь в условиях гражданской свободы, которая для России, едва ушедшей от крепостного права, была хотя и желанным, но неблизким идеалом. Этим и объясняется та необычная ситуация, при которой последовательный либерал Чичерин оказался в период проведения реформ в стане защитников самодержавия и его орудия — бюрократии.
Журнальная деятельность Чичерина, в которой он развивал эти взгляды, его сотрудничество в «Русском вестнике» и последовавший затем разрыв с Катковым подробно описаны в монографии В.А. Китаева10. Здесь достаточно привести разъяснение дела самим Чичериным:
«Катков и Леонтьев в то время принадлежали к той школе, которая старалась государственную деятельность низвести до пределов самой крайней необходимости. [...] Другое направление, к которому принадлежал и я, отнюдь не отвергало общественной самодеятельности, а, напротив, призывая ее всеми силами, уделяло, однако, должное место и государственной деятельности, не ограничивая ее чисто отрицательным охранением внешнего порядка, а присваивая ей исполнение положительных задач народной жизни. Для нас идеал гражданского строя представляла не Англия, сохранившая многочисленные остатки средневековых привилегий, а Франция, провозгласившая и утвердившая у себя начало гражданского равенства»11.
М.Н. Катков в те годы воспринял взгляды Р. Гнейста, у которого находил желанное обоснование политической роли поместного дворянства и его привилегий в местном управлении. Равенства сословий его программа не предусматривала12. Чичерин возражал против этого направления «Русского вестника» и начал свою книгу «О народном представительстве» (1866 г.) с критики Гнейста'3. Какое же место Чичерин отводил самоуправлению в общественном строе России эпохи реформ?
На рубеже 1850-1860-х годов Чичерин активно выступал за единство и взаимопонимание между самодержавной властью и обществом. В его совместном с К.Д. Кавелиным письме к Герцену высказаны с наибольшей определенностью их упования: авторы письма заявляли, что им нужна не конституция, а восстановление «живой, непосредственной связи между царем и народом», изоляция «алчной, развратной и невежественной бюрократии, втеснившейся между царем и народом»14. Ведущие деятели столичного либерализма (в отличие, к примеру, от тверских дворян-либералов) в то время не гнались за «бумажными гарантиями» (выражение Н.А. Мельгунова), а надеялись на разрешение всех вопросов самодержавием в союзе с обществом по формуле, выведенной Чичериным: «Либеральные меры и сильная власть». Решающую роль в этом деле Чичерин отводил все же государству. Это определило и его отношение к земскому самоуправлению.
В своей книге «О народном представительстве» Чичерин проводил четкое различие между парламентаризмом и местным самоуправлением: в первом случае граждане становятся причастными к верховной государственной власти, а во втором — участвуют лишь «в управлении низшими интересами общества». Если учреждение общенародного представительства меняет весь образ правления, то введение представительства на местах совершается без перемен существенных основ государства15. Поэтому местное самоуправление не является правом политическим, оно должно иметь только хозяйственно-административные обязанности и быть изъято из политической борьбы. Наряду с этим неплохо было бы вручить ему и часть исполнительной власти с целью «вызвать в наших провинциях здоровый практический дух»16. За верховной властью остается не управление хозяйственными делами местного общества, а контроль за местным самоуправлением17. Последнее должно согласовываться с видами правительства, во многих отношениях ему подчиняться и идти в ногу с ним18. «Общая государственная власть должна все местные управления направлять к общей цели», что «составляет существо административной централизации, без известной доли которой не может обойтись ни одно благоустроенное общество». Поэтому правительство должно иметь в местности свои органы и значительное влияние на дела19. Местное самоуправление представляется Чичерину неразрывно связанным с «общей администрацией» и до известной степени зависимым от нее. Четко границы этой зависимости он не оговаривает, полагая, что найти их поможет опыт, но считает, что даже в неограниченной монархии «местная свобода» нужна, ибо противодействует безмерному владычеству бюрократии и ее злоупотреблениям. Аналогичную роль играют и сословные привилегии: «одной из самых глубоких и верных» идей Монтескье Чичерин считал мысль о том, что «в чистой монархии необходимы сословные привилегии. Как скоро эти последние сдержки исчезают, так правление неизбежно становится деспотизмом»20. Только так и возможно в «чистой монархии» составляющее цель всякого общества «соглашение свободы с порядком»21.
Из этих соображений вытекают и практические предложения Чичерина. Он предлагает поместить центр тяжести самоуправления в губернии, а не в уезде: во-первых, губерния ближе к центральному правительству, и, во-вторых, в уезде мало «элементов для хорошей администрации», то есть дворянства, в руки которого, как прямо заявляет Чичерин, и должно достаться местное самоуправление22. Дворянство имеет государственное значение, и его задача — заведывать общественными делами на местах. Вне дворянства русская жизнь еще не выработала класса, способного его заменить, «среднее сословие» «содержит в себе слишком еще мало просвещенных сил»23.
По Чичерину, степень заинтересованности в местных делах еще не вполне может определять меру участия в них. Поскольку местные дела составляют и государственный интерес, то важна и способность управлять ими, а она сильнее в сословии, которому государственный интерес ближе всего, — в дворянстве. Поэтому выбирать в земство следует от сословий24. Чичерин резко протестует против возможности, что дворянство, эта единственная надежная точка опоры при том брожении, которое охватило общество после отмены крепостного права, будет «распущено» в земстве. Это может привести к взаимной вражде сословий и крушению всего государственного здания. Уничтожение сословных перегородок возможно только с преобладанием среднего сословия, когда «личные и свободные элементы общества» достаточно разовьются, чтобы стать опорой для государства25. Так было во Франции, но в России время для этого еще не пришло, и необходимо сильное государство, само направляющее этот процесс. Сословное земство с административно-хозяйственным кругом деятельности под твердым контролем правительства — суть тогдашних взглядов Чичерина, осененных общей идеей порядка, органичности и продуманности перемен.
У современников и потомков Чичерин заслужил не вполне справедливую репутацию одностороннего доктринера. Всякий, кто возьмется читать сочинения Чичерина, рискует сразу же попасть в плен неумолимой логики автора. Едва ли можно передать это ощущение в беглом пересказе. Из нескольких посылок с железной необходимостью, четко и в срок выступают дальнейшие следствия, облеченные в литые формулы и разворачивающиеся в несокрушимую и стройную цепь аргументов, выводов и решительных заключений. Неприятие мыслей Чичерина и было во многом вызвано его стремлением придавать им законченную, «юридическую» форму. Если он говорил, к примеру, об изъянах местного самоуправления, то настолько сосредоточивался на этой стороне дела, что с легкостью опускал любые оговорки и усложняющие обстоятельства, и его точные и чеканные, как девиз, мысли нетрудно было принять даже за категорическое отрицание самостоятельности местных общественных органов. Если к этому прибавить нечто доктринерски-рассудочное и потому чуждое русскому образу мысли, что, несомненно, было в Чичерине, то становится ясным, почему он мог жаловаться на фатальное непонимание. Чего стоила только эта прямая, как лозунг, формула: «Хаос — вот в настоящее время следствие господства пресловутого земства»26. На самом же деле, как мы видели, Чичерин вовсе не был врагом земского самоуправления.
Самодержавие было для Чичерина не целью в себе, а лишь орудием либеральных реформ. В принципе он был сторонником конституционной монархии и рассчитывал на будущее самоограничение царской власти. В книге «О народном представительстве» Чичерин, ничуть не пытаясь обойти острые углы, открыто признавал, что «пока власть независима от граждан, [личные] права их не обеспечены от ее произвола», а потому «политическая свобода является последствием личной, как высшее обеспечение последней»27. Однако он был убежден, что русское общество к политической свободе еще не готово, что пока «у нас общественная сфера хуже официальной», а если и «делается что-нибудь порядочное, так это единственно благодаря правительству», без которого вопрос об освобождении крестьян «покоился бы еще 50 лет и никто не думал бы его трогать»28. Поэтому в тогдашних условиях выступления Чичерина нередко воспринимались как апология достоинств русского самодержавия и объективно способствовали укреплению веры в него, а значит, и упрочению этого строя. Причин тому было две. Первая заключалась в особенностях чичеринского стиля и способа мышления, описанных выше. Второй и, пожалуй, куда более важной причиной было то, что при самодержавии слишком настойчиво проводить идею неизбежности его ограничения было трудно и весьма небезопасно. Поэтому из двух сторон политической теории Чичерина, из которых одна доказывала способность самодержавия «вести народ огромными шагами по пути гражданственности и просвещения»29, а другая исподволь внушала желательность его ограничения в будущем, первая вышла гораздо более яркой и выпуклой. Она-то и бросалась в глаза большинству современников, знавших взгляды Чичерина по его газетным и журнальным статьям, и даже многим историкам30, да и в самом царе поддерживала убеждение в преимуществах самодержавной формы правления. Когда одна из записок Чичерина, составленная в подобном двояком духе, была представлена Александру II, то он, видимо, с большим интересом прочел те места, где говорилось о необходимости власти сильной и притом либеральной, но автору дано было понять, что самодержавия касаться не должно31. По тем же самым причинам Чичерин больше говорил о подчинении земства центральной власти и ее правах, и гораздо меньше — о правах и независимости земства. Присваивая лишь верховной власти миссию активного двигателя реформ, Чичерин, похоже, в душе был против предоставления земству, особенно поначалу, широкого круга деятельности и большой самостоятельности, опасаясь, что в нем возьмут верх такие силы и настроения, которые вынудят правительство свернуть с либерального пути. Поэтому пафос сочинений Чичерина был не слишком благоприятен самоуправлению, хотя пользу его автор вполне признавал.
Переоценка творческих возможностей самодержавия, его способности совладать с бюрократией и опереться на общество в стране, где бюрократия была не столько инструментом в руках правительства, сколько могущественной традиционной прослойкой, плотно окружившей собою власть, — ахиллесова пята чичеринской концепции 1860-х годов. Со временем это понял и сам Чичерин; в своем письме от 31 августа 1900 г. к Д.А. Милютину он признавал: «Когда в шестидесятых годах возник конституционный вопрос, я был против, потому что считал опасным менять зараз и политический, и общественный строй. Но я всегда думал, что конституционное правление должно составлять естественное и необходимое завершение преобразований Александра II. Иначе будет неисцелимое противоречие между новым, основанным на свободе зданием и унаследованною от крепостного права вершиной. Это противоречие оказалось раньше и ярче, нежели даже можно было ожидать. Износившееся самодержавие обратилось в игрушку в руках шайки людей, преследующих исключительно свои личные интересы» 32.
Надо сказать, что эта переоценка была слабым местом не только Чичерина, но и других западников. Сразу же после обнародования «Положения о земских учреждениях» на это событие откликнулся К.Д. Кавелин. Его мысли во многом согласуются о чичеринскими. Общая оценка просто восторженная: «...Указ 1 января 1864 года — одна из самых светлых точек в современном русском законодательстве»". Кавелина восхищает то, что принцип самоуправления проводится осторожно и последовательно, что законодательство не забегает вперед. Окончательный вывод говорит сам за себя: «Мы убеждены, что сделано все, что нужно, и что больше делать не следовало»34. Кавелин уверен в будущности самоуправления, но, подобно Чичерину, не видит пока в обществе сил для полного его развития и хвалит осторожность правительства, которое не дает сразу слишком много, больше, чем общество может взять35.
В равной степени, что и Чичериным, владеет им неприязнь к самодовлеющей бюрократии. Он вообще считает, что «местные земские учреждения были до сих пор пропитаны чиновническим бюрократическим элементом; они только по имени, по названию были земские»36. Надеясь, подобно Чичерину, на союз общества и высшей власти против бюрократии, Кавелин находит в Положении то, что хотел бы найти: именно ограждение земских учреждений от ее «произвольных вмешательств»37. Но, отдавая дворянству ведущую роль в земстве, Кавелин отлично от Чичерина трактует сословный вопрос: мудрость правительства он усматривает в том, что оно «не сообщило землевладельческому элементу сословной окраски», что могло бы вызвать «худшее из всех зол — зависть и взаимную вражду сословий»38. По Кавелину, земство должно примирить и сблизить ныне разрозненные сословия посредством их постепенного слияния39. Здесь Кавелин не изменил своему убеждению, которым руководствовался еще в период крестьянской реформы, что в России нет коренных противоречий между дворянством и крестьянством40. Чичерин же был более сдержан, отмечая, что «в России дворянство и крестьянство, до последней минуты, составляли две бесконечно отстоявшие друг от друга крайности властителей и подвластных»41.
В одном письме, относящемся к 1865 году, Кавелин писал о земстве: «После отмены крепостного права ни один внутренний русский вопрос не интересует меня так живо, как этот. От успеха земских учреждений зависит вся наша ближайшая будущность, и от того, как они пойдут, будет зависеть, готовы ли мы к конституции и скоро ли ее получим. Выходки московского дворянства скорее отдалят нас от этой цели, выказывая все наше малолетство и пошлость.
[...] Пора бросить глупости и начать дело делать, а дело теперь в земских учреждениях, и нигде более»42. В этом вопросе его взгляды полностью совпадали с мнением Чичерина, считавшего местное самоуправление «школою для самодеятельности народа и лучшим практическим приготовлением к представительному порядку»43. Поэтому нам кажется несколько искусственным противопоставление позиций Кавелина и Чичерина, в очередной раз проведенное в статье А.Н. Медушевского. Он полагает, что эти либеральные деятели выдвинули «различные стратегии построения правового государства в России» и по-разному решали вопрос о темпах, средствах и способах его достижения. Если Кавелин для периода реформ считал необходимой не конституцию, а школу честного самоуправления, то Чичерин «перспективную модель демократических (?) реформ... усматривал в создании конституционного правления». Их позиции якобы заложили основу двух главных течений в русском конституционном движении — так называемых земцев-конституционалистов (Кавелин) и «более последовательного — кадетской партии» (Чичерин)44. Тезис о неприятии Кавелиным конституции встречаем и у Ф.А. Петрова45.
Конечно, в политических воззрениях Кавелина и Чичерина можно найти крупные различия, не в последнюю очередь вытекавшие из несходства их темпераментов: так, всегда трезвый и рассудительный Чичерин, наверное, не мог даже помыслить того, что не только помыслил, но и написал пылкий Кавелин в своем письме М.М. Стасюлевичу (от 28 мая 1878 г.): «Живя в деревне и видя, что кругом делается, невольно сам чувствуешь в себе нигилистическую струнку и понимаешь, что, будь лет на 30 моложе — стал бы тоже нигилистом»46. Но даже и Чичерину как-то раз пришлось внушать В.И. Герье, что крайние течения могут принести свою долю пользы, ибо «историческое призвание радикализма — боевое; этого не надобно упускать из виду. Умеренное же направление тогда только может получить преобладание, когда оно может примкнуть к правительству. Если же правительство не дает ему опоры, то оно должно уступить место другим»47. Словом, несмотря на некоторые немаловажные оттенки и нюансы, все-таки и цели, и тактика обоих либералов были общие, а главное средство было одно — сознательное действие самой верховной власти. Да и впоследствии, как увидим, их взгляды на проблему представительства развивались примерно одинаковым образом.
III

Как уже отмечалось, наряду с франкофильским течением в либерализме 1860-х годов существовало и другое, не менее сильное, англофильское, главным органом которого был «Русский вестник». Местному самоуправлению в нем отводилось очень большое место, особенно в статьях В.П. Безобразова. Поскольку деятельности этого ученого и публициста в историографии уделялось мало внимания, необходимо привести некоторые биографические данные о нем.
Владимир Павлович Безобразов (1828-1889 гг.) принадлежал к старинной дворянской фамилии. По матери он приходился двоюродным братом знаменитому революционеру М.А. Бакунину и известным земским деятелям Тверской губернии — Павлу и Александру Александровичам Бакуниным48. С последними В.П. Безобразов поддерживал дружеские отношения. Окончив в 1847 году Александровский лицей, он сделал довольно быструю карьеру в министерствах финансов и государственных имуществ, подвизаясь в то же время на ученом и литературном поприще. В 1864 году он уже член совета министра финансов, спустя три года за свои финансово-экономические труды избирается членом Петербургской академии наук, с 1874 года — тайный советник, а в конце жизни получил звание сенатора (1885 г.).
По единодушным отзывам лиц, хорошо знавших В.П. Без-образова, он был человеком кипучего темперамента и неуемной энергии. Выразительную зарисовку его личности оставил литератор Р.И. Сементковский:
«Когда он входил в редакцию, она моментально оглашалась звуками громогласного разговора, непрерывных возгласов, смеха, хохота. [...] Он весь был стремительность, натиск, жил, дышал данною минутою, добивался немедленного успеха, брал, так сказать, судьбу за горло». Разговаривая, «он впивался в вас своими близорукими глазами, в увлечении спором брал вас за пуговицу и, постепенно наступая на вас, оттеснял... до самой стены и тем не менее продолжал наступать, так что вам хотелось крикнуть: "Да пощадите же, Владимир Павлович, ведь мне уже некуда деваться!"»49
Вместе с тем Безобразов был человеком с большим самомнением и самолюбием. Близко его знавший Ф.Г. Тернер писал, что Безобразов, по собственному его признанию,   «мог  бы   служить только министром, исполнять же чужие поручения, которые могут быть несогласны с его воззрениями», он был неспособен, что и помешало ему занять «регулярное служебное положение»,   достойное его ума и ученых заслуг50. Действительно, эти черты его характера сильно сказываются и в письмах к Каткову: в одном из них он так сообщает о своей поездке в Вильно: «Петербург был страшно взволнован моим отъездом сюда: непостижимо, до какой степени была произведена агитация, чтобы остановить мой отъезд», и т.п.51
Тем не менее «благодаря удивительной живости его характера, его энергии и его уму он был постоянным центром, около которого группировался кружок людей всяких направлений»52. С конца 1850-х годов Безобразов вращался в среде либеральной бюрократии и входил вместе с К.Д. Кавелиным и братьями Милютиными в литературный кружок, получивший прозвище «партии петербургского прогресса». В то же самое время он был деятельнейшим сотрудником изданий М.Н. Каткова, с которым поддерживал очень тесные отношения и в письмах своих величал «нашим пастырем и вождем»53. В «Русском вестнике» он печатал статьи на политико-экономические темы, а также считался знатоком вопросов местного управления и суда. Этой его репутации особенно помогало приобретенное во время заграничных поездок личное знакомство с Л. Штейном и Р. Гнейстом; влияние последнего на Безобразова (а через него и на Каткова) надо признать особенно сильным. Так, в одной из своих поздних дневниковых записей Безобразов восклицает:
«Слушая Гнейста, мне кажется, что я слышу самого себя, еще больше, чем когда говорит Штейн: я так много учился у Гнейста!»54.
У Гнейста Безобразов заимствовал свои представления о вреде бюрократии и пользе «органических реформ» на английский манер, цель которых — постепенный переход от сословного к «естественному» неравенству при «равенстве свободы». В своих статьях, печатавшихся в изданиях Каткова с конца 1850-х годов, Безобразов всячески превозносил английское самоуправление и утверждал, что в основе любого самоуправления должна лежать независимость должностных лиц от всех посторонних влияний, а для этого они должны иметь материальное благосостояние и досуг. Бюрократическое управление для него неприемлемо потому, что бюрократия зависит от «всякой силы» и получает жалованье от правительства. Поэтому местное управление должно находиться в руках образованной и независимой «естественной аристократии», в которую должно превратиться дворянство после уничтожения «искусственных» сословных перегородок. Русское дворянство он призывает «разомкнуться во все стороны»55. Вообще, сословное разделение общества Безобразов сильно критикует и считает, что оно выгодно бюрократии, поддерживая ее господство56.
Влияние английского опыта в истолковании Гнейста сказывается и в предложении Безобразова сделать основой местного устройства приход, эту «естественную» общность, а управление местностью сосредоточить «в руках мировых судей, то есть образованных и лучших людей»57. «Не надобно забывать, — пишет Безобразов, — что вся сила самоуправления — в мировых учреждениях». Крестьянскую волость он критикует за ее бюрократический и сословный характер и считает излишней, а уезд хочет «эмансипировать» от губернии, этого средоточия чиновничьего всевластия58. В статье о деятельности земства, напечатанной в «Московских ведомостях» в 1867 году, Безобразов оценивает земскую деятельность как успешную. Особенно радует его установившийся в земстве сословный «земский мир»; в полном согласии с доктриной Каткова он заявляет, что всякая сословная рознь есть проявление «антирусского духа»59.
Важно отметить, что Безобразов, опять-таки в унисон с М.Н. Катковым, называет местное самоуправление «новым элементом политической жизни», но как-то вскользь, не развивая этого тезиса60. И все же достаточно очевидно, что в период подготовки земской реформы Безобразов и Катков держались иного направления, чем Б.Н. Чичерин и К.Д. Кавелин, отказывавшие земству в политической роли. В целом статьи Безобразова наиболее показательны для англофильского течения в либерализме тех лет и представляют собой не что иное, как ничем не завуалированное переложение теории Гнейста на язык тогдашней общественно-политической программы «Русского вестника», с ее особым вниманием к интересам землевладельческого дворянства и сквозящим между строк требованием привлечь его, в той или иной форме, к управлению страной.
IV

Как видим, обращение либералов-западников к проблеме земства было тесно связано с их общими политическими задачами и идеалами. Между тем после опубликования Положения о земских учреждениях их структура и организация, а также отношение к предшествующим учреждениям становятся предметом специального рассмотрения. Первым явился труд профессора А.В. Лохвицкого «Губерния, ее земские и правительственные учреждения» (1864 г.).
Автор четко разделял сферы государства и местности, «провинции»: «Власть и функция провинции не есть копия с государства; она является как тело sui generis» (особого рода). Главный признак самоуправления — выборность; при системе самоуправления губерния («провинция») имеет собственный суд, хозяйство, доходы и расходы. Государству же принадлежит общее законодательство, кассационный суд и право на взимание налогов в свою пользу, а также контроль за сбором налогов «провинцией»61. Так — в идеале, и Лохвицкий находит, что Положение от 1 января 1864 г. в целом отвечает этим требованиям и «основано на началах либеральных, уравнения сословий, гражданской полноправности крестьянства62. Прежде же в России земских провинциальных учреждений не существовало, а выборные лица делались, в сущности, чиновниками правительства. Только дворянское общество было отчасти самостоятельно, земство же было податной единицей63.
Лохвицкий поддерживал довольно типичное для либералов тех лет мнение, что дворянство должно занять ведущее положение в земстве, поскольку другие сословия еще не в силах составить ему конкуренции. Тем не менее исторические заслуги дворянства в местном управлении он расценивал весьма низко, поскольку оно, несмотря на свои привилегии в этой области, «весьма мало сделало для страны»64. Поэтому в сословном разделении избирателей Лохвицкий видел гарантию против безраздельного преобладания дворянства в земских собраниях. Он даже хочет, чтобы на первых порах выборы были сословными и в губернское собрание, чтобы дать другим сословиям обеспеченное представительство в нем65. Консервативный, казалось бы, принцип сословности выступает в концепции Лохвицкого залогом относительной демократизации земства.
Земский имущественный ценз Лохвицкий одобряет, поскольку земство имеет хозяйственное, а не политическое значение, но ему кажется, что было бы весьма либеральным дополнить его цензом образовательным, приравняв «умственную силу» к «капиталу»66.
Лохвицкий подчеркивал, что местные учреждения зависят от среды, в которой находятся: «Екатерининские... учреждения принесли мало плода, потому что снизу и сверху на них действовали силы, организованные на других началах»67, то есть форма местного управления волей-неволей соответствует сущности и принципам всего общественного устройства (мысль, впоследствии развитая применительно к земству А.А. Головачевым в его книге «Десять лет реформ»).
Сильно уступали сочинению Лохвицкого по ясности мысли и содержательности статьи профессора Московского университета В.НЛешкова, напечатанные в газете И.С. Аксакова «День»68. Земским учреждениям он пытался дать славянофильскую интерпретацию, близкую построениям самого Аксакова. Прообраз земства он находил в общине, которую считал исключительным достоянием славянского мира. Для него земства суть учреждения «народа, а не государства и отвечают пред одним народом, только под контролем государства»69. Подобно Аксакову, Лешков ратовал за их бессословность. Фактический характер земских выборов, близкий к сословному, он рассматривал как временное явление70. Имущественный ценз он также не поддерживал и противопоставлял ему крайне расплывчатый принцип: «Энергия личной деятельности на пользу общественных интересов — вот основание для избрания»71. В целом Лешков одобрял устройство земских учреждений, особо подчеркивая их самостоятельность72. Неконкретность, размытость положений, вообще нередкая у славянофилов, сильно сказывается в статьях Лешкова.
В изучении вопроса о самоуправлении с самого начала наметилась тенденция к сравнительному анализу. Главными объектами сравнения поначалу служили Англия и Франция, а в конце 1860-х годов появилась работа, где рассматривались системы самоуправления в целом ряде стран. Это было капитальное трехтомное сочинение князя А.И.Васильчикова «О самоуправлении» (СПб., 1869-1871 гг.)73. Этот видный публицист и земский деятель представил систему довольно оригинальных взглядов на самоуправление. Однако, чтобы уяснить их смысл, нужно сначала обратиться к личности автора.
Князь Александр Илларионович Васильчиков был сыном председателя Государственного Совета и Комитета Министров при Николае I князя И.В. Васильчикова. В 1835-1839 годах он учился на юридическом факультете Петербургского университета (что было весьма необычно для юноши из великосветского круга) и получил диплом кандидата прав. Впрочем, состояние университетского образования в то время было очень неважное, и биограф Васильчикова видит в этом причину, отчего сочинениям князя всегда «недоставало строго научной методичности»74.
До 1847 года Васильчиков служил во II отделении собственной е.и.в. канцелярии и, в частности, участвовал во введении нового административного устройства на Кавказе в 1840-1841 годах. В это время он сблизился с М.Ю. Лермонтовым и присутствовал при последней дуэли поэта в качестве секунданта; прощен был только «во внимание к заслугам отца». Подобно Лермонтову, Васильчиков слыл в придворных кругах вольнодумцем, и сохранились сведения, что однажды Николай I вызвал его к себе и сделал внушение, потребовав «перемениться». Васильчиков отвечал, что никакой вины за собой не знает, на что последовало еще более энергичное и строгое: «Переменись»75. За достоверность этого рассказа поручиться трудно, и все же ясно одно: Васильчиков принадлежал к числу немногих представителей великосветской молодежи, недовольных казенным духом николаевского царствования, и старался вести себя независимо. Службу по выборам он предпочитал чиновничьей, а с 1848 года являлся уездным, а затем и губернским предводителем дворянства в Новгороде. Впрочем, это не мешало ему занимать необременительные придворные должности и в 1857 году быть уже действительным статским советником76. А. Голубев вспоминал:
«Начиная с внешнего вида и кончая его отношением к людям, Александр Илларионович до самой смерти остался барином. Воспитание и среда наложили на него свою тяжелую руку, и кто мало знал его, тот постоянно мог думать о гордости, надменности, чопорности и холодности князя. Внешний вид князя и его манеры были прямо противоположны внутренним качествам. Среда так закалила его, что он, при прекрасных качествах сердца и «свободомыслии», всю жизнь оставался в замкнутом круге, неохотно сближался с людьми и, бывая в другой среде, становился застенчивым, иногда терялся»77.
С введением земских учреждений Васильчиков с головой уходит в земскую деятельность. В 1865 году он был избран уездным (в Старой Руссе) и губернским гласным в Новгороде. По-видимому, тогда же он начал работу над книгой «О самоуправлении», на которую потратил несколько лет. Подготовив очередные главы своего труда, он отсылал их на прочтение людям, чье мнение ценил, или читал их в кругу близких ему земских гласных78.
Князь Васильчиков был видным членом земского собрания. Когда после 1866 года отношение правительства к земству резко ухудшилось, он произнес на сессии земства речь, получившую всероссийский резонанс79. В ней князь бросил министерству внутренних дел упрек в стремлении «de-facto упразднить земскую деятельность вообще или свести ее без малого на нуль» и предложил земству, ввиду такого положения дел, самоупраздниться, дабы не навлекать на себя обвинения в «тунеядстве» и «ничегонеделании».
После этой речи князю пришлось оставить придворную службу80.
Другое выступление Васильчикова в защиту самоуправления связано с антиземской запиской псковского губернатора Обухова. Она была разослана министром внутренних дел Валуевым главам других ведомств, членам Государственного Совета и губернаторам. Ю.Ф. Самарин, в руки которого попала эта записка, предложил Васильчикову, как псковскому землевладельцу, написать ее разбор. С предисловием Самарина и возражением Васильчикова она и была опубликована в Берлине в 1868 году81.
Значение записки состояло в том, что выраженные в ней взгляды поддерживал, несомненно, сам П.А. Валуев. Обухов нападал на общинную поземельную собственность и круговую поруку, доказывая, что здесь — главное препятствие росту производительности в земледелии; что касается местного самоуправления, то губернатор утверждал, что «учреждения эти пришлись не по плечу нашему обществу», которое получило самоуправление, ничем не заявив о своей готовности к нему (реплика Самарина: «Любопытно было бы знать, как, например, Москва, при покойном графе Закревском, могла бы заявить свою способность и готовность к самоуправлению?»)82. Обухов рекомендовал правительству непоколебимо настаивать на своих требованиях там, где общественные учреждения обязаны повинностями государству, но воздерживаться от вмешательства, если речь идет об интересах самого земства83. Вместе с тем записка была пронизана тенденцией «примешивать высшие политические взгляды к самым простым предметам» (выражение Ю.Ф. Самарина)84; автор подвергал сомнению способность земства успешно вести свои дела, ратовал за сосредоточение сил и средств в руках правительства и использование им принудительных мер, особенно в делах народного продовольствия и образования85.
Вскрывая подспудный замысел автора записки, Васильчиков писал: «Развивая эту систему далее, мы приходим к тому, что народ, видя бессилие новых учреждений... постепенно придет... к тому убеждению, что он не способен собою управлять и должен сложить власть, ему временно, в виде опыта, дарованную, в руки прежних своих властителей: чиновников и помещиков». Он показывал на конкретных примерах, как министерство, предоставляя земство самому себе, одновременно лишает его тех средств, «какие по закону ему следуют для исполнения своей задачи»86.
Надо заметить, что вся литературная работа Васильчикова, к которой он приступил уже в весьма зрелом возрасте, проникнута одним внутренним настроением, связующим воедино все ее части. Это острое ощущение опасности, вызванной растущими по всей Европе социальной рознью и политическим радикализмом. Он был потрясен известием о Парижской коммуне и, услышав его, сказал Н.Н. Фирсову, что ему «умирать пора»87. Поэтому в земстве Васильчиков видел «разрешение грозной задачи — должны ли народные массы окончательно подпасть под руководство революционных партий... эксплуатирующих их нужды для своих властолюбивых целей, или же могут ожидать от содействия образованных классов, при правильной организации местного самоуправления, постепенного разрешения вопросов: о начальном образовании, народном кредите, об уравнении податей и повинностей», которые Васильчиков именует «задачами земского, то есть социального, благосостояния»88. Им была посвящена как деятельность Васильчикова по созданию ссудо-сберегательных товариществ89, так и многие главы его книги «О самоуправлении», к которой мы теперь и обратимся.
Знакомясь с опытом самоуправления в странах Европы и США, князь Васильчиков пришел к выводу, что Англия и Франция являются крайними выражениями принципов самоуправления и централизации. В Англии наилучшим образом удовлетворяются нужды и потребности частного лица, в то время как во Франции (и, в большой степени, в других континентальных странах Европы) личность поглощается государством, интересы которого довлеют над интересами частными90. Поэтому для уяснения истинного смысла самоуправления нужно обратиться к примеру Англии и США, хотя каждый народ должен выработать собственную форму его, и прямые заимствования тут не помогут. От характера и нравов народа зависит его предрасположенность к свободе и самоуправлению или же к порядку и централизации; русский народ, считал Васильчиков, склонен к самоуправлению91.
Но в России самоуправление, чтобы стать успешным, должно считаться с рядом объективных условий русской истории. В России, полагал князь, личное начало поглощалось земским; в отличие от прочих стран Европы, владение землей было в ней не привилегией, а обязанностью. Понятие о равенстве лиц чуждо русскому быту, зато очень близко ему понятие об уравнении по земле, об уравнительной раскладке податей и повинностей на людей, обязанных держать землю92. То обстоятельство, что русское дворянство, избавившись от обязательной службы и обретя «праздную вольность», получило право расходовать земские сборы, само ничего не платя, Васильчиков считал коренной несправедливостью, приведшей к тому, что дворянство утратило свою «нравственную силу». Впрочем, путь к восстановлению единства с народом для него не закрыт и заключается в принятии дворянством соразмерной его имуществу доли народных тягот93. Возражая Чичерину, называвшему самоуправление поприщем для аристократии94,  Васильчиков старался доказать, что «высшие сословия в Англии отреклись от всех льгот и привилегий», составляющих «существо аристократии»95, и призывал русское дворянство последовать их примеру. По мнению Васильчикова, это предотвратит сословный раздор, руководство же «образованных классов» следует сохранить только на время перехода от «угнетения» к самоуправлению96.
В понимании Васильчикова, самоуправление состояло из права раскладки податей, расходования земских сборов и местного суда и расправы, а высшим его законом Васильчиков признавал равномерное подоходное обложение и участие жителей в сметах и раскладках местных повинностей97. Самоуправлению может принадлежать тот же круг дел внутреннего управления, что и правительству, но разница заключается в степени власти; высшая принадлежность его — право раскладки государственных прямых налогов98.
Земские учреждения должны действовать в рамках общегосударственных законов и быть полностью самостоятельными в своей сфере, которую следует тщательно очертить, чтобы избежать столкновений с бюрократией, более сплоченной, чем земство". Сущность самоуправления, по Васильчикову, в том, что местными делами управляют люди, принадлежащие к данной местности. Порядок же вступления их в должность — по выбору или по назначению — безразличен; гораздо важнее порядок исправления должности и отрешения от нее. Местная власть не должна отвечать ни перед администрацией, ни перед избирателями, а только перед независимым судом100.
Согласно Васильчикову, форма самоуправления вообще не зависит от образа правления, самодержавного, конституционного или любого другого, хотя он признает, что развитие самоуправления ведет в конечном счете к возникновению народного представительства. Однако наличие его вовсе не отменяет необходимости самоуправления, вопреки французским теориям101. В России важнейшее предназначение земства — способствовать образованию народных масс, от которого зависит ее будущее; наряду с бесплатными народными школами самоуправление составляет «полную школу начального народного образования» Ш2. Призвание земства еще и в том, чтобы оказывать поддержку областям, где в силу редкости и неравномерности заселения жители не могут сложиться для заведения необходимых им школ, больниц и тому подобных вещей103. Необходимо заполнение пропасти между благоустроенностью быта в местах скопления населения (городах) и отсталостью быта сельского, ибо этот разрыв породил, по мнению Васильчикова, «новую аристократию» (не по имуществу или происхождению, а по месту жительства), пользующуюся всеми благами цивилизации104. Васильчиков призывает покончить с этими различиями и облагать торговые и промышленные капиталы наравне с землей105.
В предисловии к своему труду Васильчиков пишет, что в России самоуправление отныне основано, но еще не устроено106. Круг его ведомства гораздо шире, чем во многих странах Европы, и нуждается не в расширении, а в большей независимости. Вообще Россия отнюдь не во всем отстала от других стран в деле «эмансипации»: скажем, в Германии еще существует вотчинная полиция, а в России ее уже нет.
Преимуществом России является и община, этот прообраз общественного самоуправления, в которой местное выборное начало никогда не уничтожалось107. Отношение Васильчикова к общине сложное: ее он считает главным препятствием улучшению земледельческой культуры, но она — необходимый институт, созданный людьми для защиты от неблагоприятных обстоятельств, внешних и внутренних, поэтому лишь тогда, когда на русской земле восторжествует закон, а с трудными природными условиями удастся справиться, общинная связь отомрет108. Васильчиков желает уравнения общинного и частного землевладения путем включения последнего в состав волости, в которой сословия сольются109. Средоточием земского самоуправления должен стать уезд, ибо губерния слишком велика, чтобы успешно объединять интересы всех местных жителей110.
Такова концепция Васильчикова, точнее, таков ее эскиз. Самый родовитый из теоретиков земства, Васильчиков был наиболее демократичным из них. Он писал, что «наружный блеск или внутренний порядок не составляют еще окончательной цели гражданских обществ, и весьма часто случается, что эти блага покупаются такой дорогой ценой, что народ изнывает под славой своего правительства и... все кровные, насущные пользы народа приносятся в жертву славе оружия, единству государства, славе правителей»111. Трудно поверить, продолжал Васильчиков, что страна, «содержащая армию в 1 миллион и тратящая на нее 130 миллионов», «слишком бедна, чтобы содержать народные школы, слишком груба, чтобы выучиться читать и писать»"2. Очевидно, что подобное настроение было обостренной реакцией на ложное направление николаевский системы, устремленной к формальному порядку и великодержавному величию и не желавшей замечать «низменных» нужд простого обывателя. Необычным, однако, было то, что эти мысли проповедовал человек, принадлежавший к слою, который, казалось бы, менее всего имел оснований для недовольства николаевским режимом.
Васильчиков писал свой труд в течение нескольких лет, а за этот срок многое в стране переменилось. Изменилось и положение земств, введение которых было встречено подавляющим большинством либералов с радостью, и изменилось оно к худшему. Поэтому так разителен контраст между началом и концом сочинения Васильчикова: бодрый и приподнятый тон первых глав сменяется разочарованием и горечью в последующих. И все-таки, несмотря на явную перемену в настроении автора, уязвимость его подчас экстравагантных идей и сыроватость огромного фактического материала, труд князя Васильчикова встретил в обществе самый положительный прием. В личном фонде князя сохранилось немало писем от земских и общественных деятелей (к примеру от А.И. Кошелева, Н.А. Корфа и даже издателя «Гражданина» В.П. Мещерского) с одобрительными откликами на «Самоуправление»113. В письме к книгоиздателю П.А. Ефремову Васильчиков сообщил, что книга расходится быстро, однако «возбуждает гораздо более интереса в провинции, чем в столице»114. А в письме к своему другу В.Д. Давыдову от 6 октября 1871 г. он писал, что не может пожаловаться на публику, ибо «продажа моей книги идет так успешно, к крайнему моему удивлению, что книгопродавцы просят второго (и по тому 1 третьего) издания к будущей весне»115. И в самом деле, «Самоуправление» выдержало в короткий срок два переиздания. На книгу откликнулись почти все крупные органы печати, причем подавляющее большинство отзывов были одобрительными116. Как пишет А. Голубев, «сочинение Александра Илларионовича стало настольною книгою каждого образованного земца... В земских собраниях и в соображениях управ зачастую цитировались страницы "Самоуправления"»117.
Популярность произведения Васильчикова была так велика и продолжительна, что даже в начале XX века среди заметных публицистов, писавших о земстве, можно было найти приверженцев его идей118. Помимо энциклопедичности труда, долгое время остававшегося уникальным в этом отношении, такому успеху содействовало немало причин. Некоторым образом их высвечивает второй сравнительно-исторический труд Васильчикова «Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах» (тт. 1-2, СПб., 1876), во многих отношениях развивающий и уточняющий идеи книги «О самоуправлении». «Землевладение и земледелие» было восторженно принято передовой печатью, однако удостоилось весьма обстоятельной и жестокой критики со стороны Б.Н. Чичерина и В.И. Герье за слабое знание источников и социал-демократическую тенденцию, состоявшую в требовании поземельного уравнения, поддержки неимущих классов и вмешательства государства в отношения между трудом и капиталом1'9. Насколько справедливой была эта критика — это особый вопрос, но характерно, что Васильчиков не считал наемный труд свободным и требовал зашиты его от эксплуатации капиталом, что выводило его за рамки классического либерализма, приверженцем которого был Б.Н. Чичерин120. Таким образом, труды Васильчикова являются ранним выражением экономической и культурной программы «нового», или «социального», либерализма, окрашенным в народнические тона. Недаром «Вестник Европы» после смерти Васильчикова (2 октября 1881 г.) назвал его в некрологе «одним из первых русских научных социалистов (Katheder-socialisten)», то есть «людей, усваивающих себе то, что есть хорошего в социализме», но «отвергающих всякую мысль о насильственном перевороте, о безусловной нивелировке»121.
Другим обстоятельством, обеспечившим книгам Васильчикова успех, было то, что европейские общественные формы рассматривались им под определенным углом зрения: как достичь высот европейской материальной культуры, не платя той чрезмерной, по мнению князя, цены, которой за них рассчиталась Европа. По словам его биографа А.Голубева, князь Васильчиков «желал, так сказать, более дешевой покупки русским народом экономических благ, при которых можно было бы идти и за благами моральными»122. Морализующий подход к социальным вопросам красной нитью проходит через все написанное князем. Как сочувственно заметил хорошо его знавший А.Д. Градовский, «в нем крепка была одна, чисто русская черта характера. Как ни велико казалось ему известное благо, он заранее от него отказывался, если для усвоения его нужна была неправда. Если блеск и высокий уровень цивилизации должен иметь в основании своем экономическую неправду, князь Васильчиков заранее отрекался от нее» 123.
Нетрудно заметить, что эти особенности мировоззрения Васильчикова были очень и очень сродни тем свойствам мышления и мировосприятия русской народнической интеллигенции, которые подверглись 40 лет спустя суровой критике со стороны авторов сборника «Вехи». В этом сходстве, очевидно, кроется весьма важная (если не важнейшая) причина той популярности, которую снискал его труд.
VI

Можно сказать, что земская реформа получила в целом одобрительную оценку либеральной теоретической мысли 1860-х годов. Принципы этой реформы казались вполне добротными либеральным теоретикам. Все они признавали как нечто само собой разумеющееся, что земства — учреждения общественные, а не государственные, казенные, хотя сильного акцента на этом не делали и не отрицали более-менее тесной их связи с деятельностью и задачами государства. Наиболее ценными качествами новых учреждений считались их самостоятельность и всесословность. От земств ждали, что они предотвратят сословный раздор и сблизят сословия на почве совместной деятельности. Однако соображения о том, как именно организовать это сближение, помещались в широком диапазоне: от мысли о сохранении в земстве сословных различий (Чичерин, Лохвицкий) до идеи бессословности (Лешков). Было единство в том, что дворянское сословие должно, рано или поздно, превратиться в класс землевладельцев, но существовало расхождение в оценке исторической роли дворянства и его перспектив в местном управлении: наиболее благоприятное дворянству отношение встречаем у западников (Чичерин, Кавелин, Безобразов), но весьма критическую оценку дают Лохвицкий и Васильчиков. Это расхождение особенно наглядно проявилось в планах мелкой земской единицы Безобразова и Васильчикова и в истолковании теми же авторами сущности и опыта английского местного самоуправления.
Не похоже, чтобы теоретики 1860-х годов сомневались, сможет ли земство ужиться с администрацией самодержавного государства, и это понятно. Мы видели, что такие идеологи западничества, как К.Д. Кавелин и Б.Н. Чичерин, в решении коренных вопросов русской жизни полагались на самодержавную власть. Как всегда, лучше других это выразил Чичерин, написав, что предпочитает «честное самодержавие несостоятельному представительству»124. Земство становилось у него как бы подспорьем, вспомогательным орудием для государства. В теории ясно различавший благо народа и пользу государства, на практике Чичерин ждал от последнего проявления качеств непогрешимого судии. Словесное (и вполне искреннее) признание Чичериным пользы и необходимости самоуправления сочеталось в общей системе его взглядов с подспудной тенденцией к значительному умалению прав земства. Взгляды Чичерина коренились в том, что он не видел в России иного средства для проведения реформ, кроме всеразрешающей силы государства, хотя делать ставку только на нее было опасно. Отдавая ведущую роль в реформах государству, а в земстве — дворянству, идеологи западничества в своих рассуждениях как-то обходили вопрос о возможной несостоятельности правительства и дворянском сословном эгоизме.
Во второй половине 1860-х годов еще не вполне было ясно, как станет развиваться политика в отношении земства и общий курс внутренней политики. Можно было надеяться, что меры к ограничению полномочий земств не станут устойчивым ее направлением. Быстрый темп реформ в первой половине десятилетия не был забыт и внушал надежды на их продолжение. Поэтому преобладало пока благожелательное отношение к созданному самодержавием земству. Но уже князь Васильчиков в последних главах своего труда с нескрываемой горечью и раздражением писал о «двойственном направлении» во внутренней политике крупнейших стран Европы — «либеральном, представительном, земском по внешней обстановке, приказном, полицейском и жандармском по внутреннему разуму»125. И хоть этот выпад был направлен, по видимости, против Франции Наполеона III и Пруссии Бисмарка, нетрудно понять, что речь шла в первую очередь о России. «Всюду, — продолжал Васильчиков, — и даже в странах менее образованных уразумели простую истину, что надо дать внутреннему управлению наружный вид и все формы и обряды народной самодеятельности с некоторым оттенком либерализма, лишь бы удержать за собой дело по существу (как тут не вспомнить Валуева! —А.В.), то есть расходование сумм, раскладку налогов, сменяемость должностных лиц и право распускать собрания и кассировать их решения, если они оказываются, по соображениям администрации, противными "государственной пользе"»126 (в последних словах — прямой намек на роспуск С.-Петербургского земского собрания в январе 1867 г. и знаменитую статью 9 Положения 1864 г.). Отсюда оставался лишь один шаг до непризнания за земством значения истинного самоуправления.
<< | >>
Источник: Верещагин А.Н.. Земский вопрос в России (политико-правовые аспекты). — М.: Междунар. отношения,2002. — 192 с.. 2002

Еще по теме Глава 3 Концепции земского самоуправления 1860-х годов:

  1. Глава 3. Европа и славянский мир
  2. Предисловие
  3. Обзор источников и литературы
  4. Глава 3 Концепции земского самоуправления 1860-х годов
  5. Глава 4 Кризис земства и либеральная мысль: теория В.П. Безобразова и А.Д. Градовского
  6. Глава 3 Концепции земского самоуправления 1860-х годов
  7. Славянофилы в условиях «гласности»
  8. ИСТОРИОГРАФИЯ ВОПРОСА
  9. Предисловие
  10. ЗЕМСТВО И ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЛАСТЬ B 1864-1904 гг. (НА МАТЕРИАЛАХ СЕВЕРО-ЗАПАДНЫХ ГУБЕРНИЙ)
  11. Глава 4. Польская тематика в литературе 1880-х–1890-х годов
  12. Введение
- Авторское право России - Аграрное право России - Адвокатура - Административное право России - Административный процесс России - Арбитражный процесс России - Банковское право России - Вещное право России - Гражданский процесс России - Гражданское право России - Договорное право России - Европейское право - Жилищное право России - Земельное право России - Избирательное право России - Инвестиционное право России - Информационное право России - Исполнительное производство России - История государства и права России - Конкурсное право России - Конституционное право России - Корпоративное право России - Медицинское право России - Международное право - Муниципальное право России - Нотариат РФ - Парламентское право России - Право собственности России - Право социального обеспечения России - Правоведение, основы права - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор России - Семейное право России - Социальное право России - Страховое право России - Судебная экспертиза - Таможенное право России - Трудовое право России - Уголовно-исполнительное право России - Уголовное право России - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России - Ювенальное право России -