<<
>>

3. Особенности отечественного правопонимания

В кризисный для социума период актуализируются архаические пласты сознания, поэтому даже современное отечественное правопонимание имеет ряд сходных черт с раннесредневе- ковым. Такие особенности российской правовой системы, как глубокая связь права с государством, опора на коллективные способы хозяйствования как особую форму экономического прогресса, нежесткость линий дифференциации личности и государства и преобладание коллективистских элементов правосознания, тесная связь традиционной основы права и государства с православием 141, дают основание некоторым авторам настаивать на том, что отечественному правосозданию исконно присущ юридический нигилизм142. Но, как верно заметил В.Н. Синюков, «российскую правовую ментальность надо в большей степени открывать, нежели порицать»143.

Если посмотреть на феномен права как на явление культуры, то станет очевидным, что он более чем другие соционор- мативные системы, сопряжен со сферой рационального. Недаром наибольший расцвет права наблюдается в секуляризованных обществах Нового времени, то есть тогда, когда религия и тесно связанная с ней система нравственности оказываются «частным делом» и не способны выполнять общественно-регу-

лятивные функции. По мнению исследователей, занимающихся теорией правовой культуры, право является системой, не только исходящей из разума, но и апеллирующей к разуму. Именно в этом проявляется и сила, и слабость права, ибо нередко общественное сознание, общественное развитие приобретает иррациональные черты, и право оказывается на периферии применямых методов регулирования 144.

Это не означает отрицания идеи права и ее роли для периода древнерусского Средневековья, но актуализирует потребность изучать взаимодействие соционормативных подсистем как составляющих политико-правовой системы Древней Руси. При таком подходе четче высвечиваются особенности складывающегося отечественного правопонимания.

Глубинные истоки правовых представлений, представлений о правильном, справедливом, нормальном, возможном и т. п. лежат в ментальных пластах этнического сознания, тесно сопряжены с мифопоэтичесим мировоззрением. Как показали исследования В.В. Иванова и В.Н. Топорова, «при всей специфичности жанра юридических текстов в ряде важных отношений они очень сходны с текстами народной устно-поэтической традиции (наличие параллельных конструкций, постоянных повторов, обилие формул, отчасти сходных с фольклорными, рифмообразных элементов и т. п.). Это сходство свидетельствует о единстве истоков юридических и фольклорных текстов, принадлежавших некогда к единой устно-поэтической сфере»145. Наличие общих языковых конструкций, формул и средств в эпических и правовых текстах свидетельствует, указывают эти авторы, о принадлежности «обоих классов текстов к некоему единому мифопоэтическому кругу... об архаизме мотивировок, самой рамки правовых текстов и набора юридических формул, предполагающих наличие переменных величин...»146. Опираясь на выводы вышеназванных исследователей, А.П. Семитко предположил прямую зависимость уровня развития правовой культуры того или иного этноса от разработанности предтеч-сюжетов, выступающих в качестве фундамента для последующего более активного развития личностного начала в праве147. По его мнению, в отечественном мифопоэтическом комплексе представлений такие предправовые сюжеты разработаны крайне слабо в сравнении с античной мифологией. Это позволя-

ет в конечном счете автору сделать вывод о том, что истоки юридического нигилизма в российском правосознании отчасти обусловлены преобладанием коллективизма, слабым личностным самосознанием, смешением права с моралью и религией148.

Подобная позиция выглядит, по нашему мнению, неконструктивно и недостаточно обоснованно.

Проблема в том, что, приняв ее, мы не выйдем за рамки концепции «догоняющей модернизации» и оценки любыж особенностей отечественного права как отклонений от западно-европейского образца. Между тем очевидно, что выщеленныге автором признаки отечественного правового нигилизма в целом совпадают с характеристикой особенностей отечественной правовой системы, предложенной В.Н. Синюковым и изложенной нами выше.

Рассмотенные В.В. Ивановым и В.Н. Топоровым особенности выражения основной юридической формулы «если — то — иначе» в реальныж раннеславянских правовыж текстах показывают, что эта формула «функционировала в рамках системы более общих представлений мифологического характера, где она и получала свою первоначальную мотивировку. Речь шла о ситуации первого прецедента, то есть первого нарушения равновесия как в отношении социального, так и в отношении космического устройства»149. Поскольку в основном мифе — не только протославянском, но и индоевропейском по своему происхождению — разыгрывается тема столкновения доброго и злого начал, того, что дозволено и того, что запрещено, становится очевидным, что сам сюжет по сути дела и изображает суд, приводящий к победе правого и восстановлению нарушенной гармонии или равновесия150.

Такая интерпретация подтверждается и распространенным в разных средневековых культурах, в том числе и древнерусской, судебныж поединков. В этом ключе они выступают инсценировкой ритуального, восходящего к основному мифу, судебного поединка, где роль третьей (нейтральной) стороны также зарегистрирована историей формирования русских юридических понятий (см., напр.: «третейский суд»)151. Как отмечают вышеназванные исследователи, юридическая роль «третьего» (вед- дийского Триты, авестийского Трайтаоны) всегда связана с его специфической приуроченостью к «правде»152. Это также подтверждают юридические контексты в договорных грамотах:

«А чего ми будеть искати на твоихъ боярех, или чего искати тебь на моих боярехъ, нам отослати от себе по боярину, тъ тому дълу учинять исправу; а ци о каковъ дълъ межи собе сопрутся, ъхати имъ на третии, кого собъ изберуть; тамо, ъхавъ, перемолвятся»153; «А что ся учинить межи насъ князем каково дъло, ино съдутся бояръ наши нарубежь, да на межи насъ поговорять; а не уговорятся, ини едутъ на третии на князя на великого на Ольга»154; «А чьи судьи на третии не поъдутъ, или на кого третии помолвить, онъ взятого не отдаст, то правому отняты»155.

Причем интересно отметить, что даже «творя новое право» во время судебного разбирательства, судья (часто сам князь в этом качестве) в период становления политико-правовой системы должен был делать это в понятиях и категориях тех институциональных норм и идейных принципов, которые уже были приняты и считались незыблемыми в древнерусском обществе. Задача была непростой, но решалась вполне убедительно посредством ритуального конфликта156. Часто, чтобы установить какую-либо новую норму, князь должен был нарушить старую. Для такой ситуации, по-видимому, справедливо высказывание о том, что политика — это деятельность на грани возможного, так как политико-правовой ритуал инсценировал конфликт и показывал путь к его разрешению. «Во всех без исключения древних обществах, — пишет историк древнего права, — первыми законодателями считались личности легендарные, "культурные герои" или даже божества. Однако важно подчеркнуть, что общество рассматривало этот акт (фиксацию новой нормы. — И. Ф.) не как нововведение, а как исправление возникших несправедливостей»157. Действительно, как утверждает А.П. Семитко, в славянском предправовом мифопоэтическом комплексе мы не встретим богов и культурных героев, подобных древнегреческим и древнеримским158. Но совершенно ту же функцию здесь выполняли сначала такие персонифицированные фольклорные образы как «Правда и Кривда», «Доля и Недоля», «Суд», или «Усуд», а затем первые летописные русские князья и святые полностью «взяли на себя» выполнение функций культурных героев и законодателей, прославленных «историей и сагой». Мотив «недостачи» (отсутствия порядка) и восполнения этой недостачи — один из универсальных этиологических мотивов фольклора, перешедших в раннеисторическую традицию159. С учетом этого

обстоятельства и следует подходить к проблеме поиска юридической материи в древнерусском корпусе источников.

С нашим выводом о важнейшей роли ритуала, инсценирующего политико-правовой конфликт, хорошо согласуется мнение В.Я. Петрухина, по наблюдениям которого сама тематика летописных «сказаний» о русских князьях (от Рюрика до Ярослава) характеризуется определенным структурным единством и соответствующим подбором сюжетов. Призванию варягов предшествует конфликт — насилие, чинимое находниками над словенами и другими племенами, изгнание их за море и призвание князей с дружиной-русью на основе договора — «ряда». Далее правление Олега начинается с конфликта с узурпаторами — Аскольдом и Диром — и возведения на престол в Киеве законного наследника — Игоря, с последующим «уставом» — урегулированием даннических отношений со славянами. Новый конфликт и гибель князя вызвали не только вполне традиционную ритуализированную месть, но и очередное усовершенствование политико-правовой системы уже в правлении Ольги, и так далее, вплоть до конфликта новгородцев с варягами при Ярославе в 1016 г. После этого конфликта князь кодифицировал традиционное право — дал «Русскую Правду»160.

Как мы убедились, подобная структура свойственна многим эпизодам «сказаний» о первых русских князьях. В эту схему ложится также и эпизод о призвании Кирилла и Мефодия (под 898 г.). В нем уже, бесспорно, исторические лица получают функции культурных героев, поскольку «Сказание о переложении книг» посвящено включению «руси» в число славянских народов, обретших просвещение. Причем мотив призвания связан не только с наставлением в правой вере, но и с «правдой — законом», который должен «исправить» призванный учитель.

Описание конфликтной ситуации и ее последующего юридического исчерпания — характерная черта не только древнерусского права, но и традиционного права вообще161. Как полагает В.Я. Петрухин с опорой на исследования В.В. Иванова и В.Н. Топорова, «правовая» основа, сохранявшаяся даже во фразеологии «сказаний», была, видимо, и основой для передачи, хранения в памяти преданий о первых князьях162. Для архаического общества, в том числе древнерусского, был существенен именно casus primus, поэтому частное столкновение первого

киевского (общерусского) князя с племенной (догосударствен- ной) традицией и его последствия имели для формирующейся политико-правовой системы такое важное значение. Единичные исторические факты, будь то неудачный сбор дани или конфликт новгородцев с варягами, формирующаяся историческая традиция превращала в важнейшие прецеденты становления русского государства, его идеологии и права.

Исследователи подчеркивают, что в формулярах древнерусских письменных актов сохранились следы древнейших словесно-обрядовых сделок163, из чего следует, что закон не просто санкционировал правовой обычай, а он использовал и учитывал все достижения, наработанные обычаем. Обычай как бы «прорастал» в закон. Устаревшие элементы правового обычая передавали свои регулятивно-охранительные функции новым институтам, привнесенным законом. Например, клятва на оружии как удостоверительная процедура заменялась крестоцелованием164.

Проблема особенностей отечественного правопонимания имеет еще один ракурс. В системе представлений об основных правилах жизни и должного поведения, а также об их взаимных связях и соподчиненности важная роль принадлежит трактовке соотношения права и закона (римские jus — lex). Различение права и закона характерно практически для всех развитых политико-правовых представлений от древности до наших дней. Это различение регистрируется в языке книжной учености и повседневного обихода. Русской лексической оппозиции «право — закон» соответствуют французская — «droit — loi», английская — «right — law», немецкая — «Recht — Gesetz»165.

В. Даль, исследуя значение слова «правда», утверждает, что в России «по первому коренному значению правдой зовется Судебник, Русская Правда, Правда Ярославова, Сборник узаконений и установлений, Правда — старое право суда, власть судить, карать и миловать, суд и расправа»166.

Как показал Л.В. Черепнин, из наблюдений основных способов официального употребления слова «правда» выявляется, что разновидностями собственно юридического использования слова было истолкование его как суда — результата судебного разбирательства (в Пространной редакции Русской Правды ст. 56 говорится, что закупу, бежавшему из-за плохого с ним обращения, «дати правду», то есть справедливый и законный суд), затем как

«условия договора» и, наконец, как «Божьей Правды»167. Но и слово «закон» в качестве общеобязательного требования (нормы, правила) соприкасается по значению с более многозначным термином «правда». Неслучайно все западно-европейские раннесредне- вековые своды законов по-русски переводятся как «Правды».

В.С. Нерсесянц обратил внимание на то, что древнерусское слово «правда» имеет ряд сходных значений с древнеримским «jus» и древнеиндийским «дхарма». Среди них такие значения, как справедливость, добродетель, долг, закон, правосудие, религиозная цель и другие168. Такой полисемантизм термина обусловлен уже отмеченной выше нерасчлененностью теологических, нравственных и правовых категорий на ранних стадиях развития государства и права.

При анализе этого термина нельзя не учитывать, что общее значение, присущее как самому слову «правда», так и всему связанному с ним синонимическому ряду, включает не только юридический аспект. «Правда» рассматривается так же как «истина... без обмана, справедливость, добродетель...»169.

Чтобы ближе подойти к пониманию особенностей отечественного правосознания периода раннего Средневековья, следует обратиться непосредственно к источникам. Весьма интересно и глубоко проблема соотношения значений терминов «правда» и «закон» поставлена первым русским по происхождению митрополитом Древней Руси Иларионом в его программном произведении «Слово о законе и благодати». Иларион четко различает понятие закона как внешнего установления — предписания, регулирующего системой запретов поведение человека в обществе, и истины, выражающейся в высоком нравственном состоянии человека, дающем возможность ее постижения и не нуждающемся в силу своего совершенства в регулятивной деятельности закона. В трактовке Илариона закон определяет внешние поступки людей на той ступени, когда люди еще не достигли совершенства. Он дан человечеству только «на приугото- вание к истине и благодати, да в нем обыкнет человеческое естество», ибо человечество как скверный сосуд сначала должно быть омыто водою — законом, а затем уже станет способным принять «млеко благодати». «Закон бо предтеча бе и слуга истине»110.

По мнению специалиста по истории политических и правовых учений, «Иларион ввел категорию справедливости (вос-

принимаемой как истина) в содержание правовых понятий посредством терминологического соответствия синонимически употребляемых терминов «правда» и «закон». Как отмечает исследовательница: «Иларион одним из первых в своем произведении теоретически утвердил определенную политико-юридическую традицию, согласно которой "правда" воспринимается и употребляется как юридический термин, включающий в свое содержание и нравственную мотивацию»171.

Именно такое православное понимание термина «правда» наложило глубокий отпечаток даже на современное отечественное правопонимание. Так, В.В. Знаков, рассматривая психологию понимания категории истины, отмечает, что для русской духовной традиции (в отличие от западной) поиски истины в делах общественныгх (а следовательно, и в правовой сфере. — И. Ф.) неотделимы от представлений о добре и зле. По вытодам автора, в российской ментальности истина — это категория не столько формальной логики, сколько нравственной философии172. Совпадение двух значений в русском слове «правда» — правда как объективная истина и правда как справедливость — находило постоянные соответствия во многих идейныгх исканиях на протяжении всего XIX в., а в первой половине века стало своеобразным краеугольным камнем философской доктрины ранних славянофилов. Позднее Н.К. Михайловский, не разделяя убеждений славянофилов, толковал смысл слова «правда» так же, как и они. В «Письмах о правде и неправде» (1877 г.) он писал: «...по-русски со-весть и со-знание, в сущности, одно и то же слово. Но по-русски есть и еще более яркий пример совпадения различных понятий истины и справедливости в одном слове "правда"». Можно по этому случаю сказать: как скуден, как жалок дух русского народа, не выработавший разныгх слов для понятий истины и справедливости! Но можно также сказать: как велик дух русского народа, уразумевший родственность истины и справедливости, самым языжом свидетельствующий, что для него справедливость есть только отражение истины в мире практическом, а истина — только отражение справедливости в области теории; что истина и справедливость не могут противоречить друг другу!»173. Как полагает Ю.С. Степанов, Н.К. Михайлов- сий, опираясь на общерусское значение слова «правда» со слитыми в нем понятиями «объективной истины» и «справедливости»,

переводит это значение в более узкий, но одновременно более четкий терминологический план, в котором слово «правда» оказывается синонимом гражданственности, гражданской позиции174.

Современные исследователи отмечают, что российское правосознание не допускает ситуации, когда правда противоречит справедливости. В критической ситуации выбор всегда будет сделан в пользу такой правды-справедливости, даже если при этом она не соответствует истине. То, что «ложь во спасение» в отечественной правовой культуре считается вполне допустимой, хорошо демонстрируют фольклорные тексты. По наблюдениям Ю.М. Лотмана, в русских сказках и апокрифических сказаниях игра словами, обнажающая условную природу знака и превращающая договор в обман, возможна в отношении к черту, змею, медведю, но немыслима в общении с Богом и миром святости. Исследователь приводит поговорку Даниила Заточника: «Лжи бо, рече, мирови, а не Богу: Богу нельзь солгати, ни вышним играти»175. В западно-европейской традиции договор нейтрален: он не имеет оценочной природы. Хорош он или плох, но выполнен. В русской традиции договор заимствует свою «крепость», а вместе с тем и культурную ценность, от святыни которой поручается его хранение (обычно через крестоцелование). Договор же, неосвященный авторитетом неконвециональной власти веры, «крепости» не имеет. Поэтому слово, данное сатане или его земным аналогам, надо нарушить, исполнение его греховно. При этом обычный способ нарушения такого договора — покаяние176.

Как верно заметил В.Н. Синюков, «ценность права в русском правосознании не в обеспечении формальной законности, а в достижении ею тождества с глубинным образом собственного жизнепонимания. Поэтому массовое правосознание в России может легко отказаться от правовой формы, если она перестает быть формой именно его жизненного уклада»177. В исследуемый период такое правопонимание только начинает формироваться, и главным детерминирующим фактором в этом процессе, на наш взгляд, является принятие Русью христианства, уже практически сложившегося православного толка.

Как представляется, решающую роль в сохранении синкретического единства оценочного и логического аспектов в отечественном менталитете, превращению их в константу правового сознания, сыграл конфессиональный фактор, а именно

различия в православной и католической картинах мира. Так, православной традиции свойственно членение сакрального пространства на рай и ад. Промежуточныж нейтральных сфер здесь не предусматривается. Соответственно, и в земной жизни поведение могло быть или грешным, или святым, что распространялось и на внецерковные понятия, в том числе на восприятие светской власти. Загробный мир западного христианства разделен на три пространства: рай, чистилище и ад. Соответственно, земная жизнь мыслится как допускающая три типа поведения: безусловно грешное, безусловно святое и нейтральное, допускающее загробное спасение после некоторого очистительного испытания. Тем самым в реальной жизни западного Средневековья оказывается возможной широкая полоса нейтрального поведения, нейтральных общественных институтов, которые не являются ни «святыми», ни «грешными», ни «государственными», ни «антигосударственными», ни хорошими, ни плохими178.

Интересно заметить, что в то время, как на Руси Иларион развивал в «Слове» свою политико-правовую концепцию, Ан- сельм Кентерберийский писал свой трактат «Почему бог воче- ловечился». Оба произведения написаны в середине XI в. и хорошо демонстрируют различия восточного и западного подходов к правовым вопросам.

Популярный западный историк права Г.Дж. Берман в своем новейшем труде к культурологической характеристике ситуации добавляет юридическую, еще глубже входя в вопросы конфессиональных различий. Как пишет ученый, ставя перед собой задачу исследовать фундаментальный характер праведности Бога в образе Христа, А. Кентерберийский невольно разрабатывал механику «божественного права». Его учение о чистилище стало связующим звеном между теологией и юриспруденцией. В результате спасение он объяснил в терминах юридической сделки179. Следует согласиться с исследователем в том, что это имело глубокие последствия в формировании всей западной традиции права. Но вместе с тем со времен «схизмы» на Западе правовое отделилось от духовного, а политическое от идеологического180. 58 Для православия же вообще не принято анализировать справедливость Бога, поскольку человеческие отношения с Богом определяются не только и не столько божественной справедли-

востью, сколько прежде всего благодатью и милосердием Господа. Здесь более уместна архитипическая модель «вручения себя», чем модель «договора»181. «По сути, — пишет Г.Дж. Бер- ман, — православие так и не разработало теорий заслуг, возмещения, чистилища и превышения долга. Такие теории считались на Востоке легалистическими»182.

Таким образом, древнерусское право также имело свою весьма развитую и глубоко укорененную основу, но его специфика не сразу «прочитывается» при классическом, западническом взгляде на проблему. Как представляется, все вышеприведенные наблюдения хорошо демонстрируют отличительные особенности отечественного правопонимания, которое формиро- валость как на почве славянского архаического мифопоэтичес- кого комплекса, так и под влиянием православной доктрины. Представляется важным подчеркнуть, что именно конфессиональный аспект сыграл определяющую роль в формировании специфики отечественного правопонимания.

Примечания

Марченко М.Н. Государство в политической системе общества // Общая теория государства и права. Академический курс: В 2 т. / Отв. ред. М.Н. Марченко. М., 1998. Т. 1. С. 252.

См. литературу вопроса: Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси. М., 1980; Хачатуров Р.Л. Мирные договоры Руси с Византией. М., 1988.

Каштанов С.М. О процедуре заключения договоров между Византией и Русью в Х в. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процесссе. М., 1972. С. 215; Малингуди Я. Русско-византийские связи в Х веке с точки зрения дипломатики // ВВ. М., 1995. Т. 56. С. 69—91.

Ронин В.К. Обычай, договор и реальность в международных отношениях раннего Средневековья (на материале латинских памятников) // Общество, государство, право России и других стран Европы. Нормы и действительность. Ранний и развитой феодализм. М., 1993. С.80.

Малингуди Я. Терминологичаская лексика русско-византийских договоров Х в. // Славяне и их соседи. М., 1996. Вып. 6. С. 65, 88.

Там же. С. 67.

Сергеевич В.И. Руссские юридические древности: В 2 т. СПб., 1903. Т. 2. С. 127—128.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 149.

Там же. Стб. 167.

Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 1912. С. 29.

Юшков С.В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. С. 330.

Юрасовский А.В. Прагматический историзм древнерусских летописей // Общество, государство и право России и других стран Европы... С. 78.

Новосельцев А.П. Некоторые черты древнерусской государственности в сравнительно-историческом аспекте (постановка проблемы) // Древнейшие государства на территории СССР: МИ 1985. М., 1986. С. 40; Свердлов М.Б. Становление феодализма в славянских странах. СПб., 1997. С. 114; Бейлис В.М. Ибн Фадлан о «двоевластии» у русов в 20-х гг. X в. // Образование Древнерусского государства: Спорные проблемы: Чтения, посвященные памяти В.Т. Пашуто. М., 1992. С. 3—5.

Толочко А.П. Структура княжеской власти в Южной Руси в середине IX — середине XIII в.: Дис. канд. ист. наук. Киев, 1989. С. 21—23.

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1967. Т. 2: Булгары, мадьяры, народы Севера, печенеги, русы, славяне. С. 207.

ПВЛ. Т. 1. С. 12.

Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 145.

Толочко А.П. Указ. соч. С. 27.

Куббель Л.Е. Очерки потестарно-политической этнографии. М., 1988. С. 90.

См.: Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1983.

Иванов В.В. Нечет и чет: ассиметрия мозга и динамика знаковых систем // Избранные труды по семиотике и истории культуры. М., 1998. Т. I. С. 516.

Ракитов А.И. Философия компьютерной эволюции. М., 1991. С. 155.

Чеснов Я.В. Теократические начала государственности в Восточном Индокитае и миф о чудесном мече // Религия и мифология народов Южной и Юго-Восточной Азии. М., 1970. С. 15—27; Иванов

В. Указ. соч. С. 523; Кобищанов Ю.М. Полюдье: явление отечественной и всемирной истории цивилизации. М., 1995. С. 265.

Стратонович Г.Г. Формы верховной власти в теократических государствах Азии // Мифология и верования народов Восточной и Южной Азии. М., 1973. С. 195—197; Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. СПб., 1996. С. 248; Иванов В.В. Указ. соч. С. 529.

НПЛ. С.160.

ПВЛ. Т.1. С. 111—112.

Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998. С. 166.

Ключевский В.О. Курс русской истории: Соч. в 9 т. М., 1987. Т. 1.

182.

Сванидзе А.А. Смерть, убийство и цареубийство в контексте общественных конфликтов и сознания раннеклассового общества Северной Европы // Средние века. М., 1994. Вып. 57. С. 24.

Кончакова Н.Б. Проблемы идеологии ранних государств переходного типа // Восток. 1994. № 5. С. 22—32.

Стратонович Г.Г. Указ. соч. С. 197—198.

Мисюгин В.М. Три брата в системе архаических норм наследования власти // Африканский сборник. История, этнография. Л., 1983. С. 85—134.

Толочко А.П. Триумвират Ярославичей в свете трифункцио- нальной теории Ж. Дюмезиля // Образование Древнерусского государства. М., 1992. С. 68.

Лотман Ю.М. Семантика числа и тип культуры // Лотман Ю.М. Статьи по типологии культуры. Тарту, 1970. С. 18—26; Топоров В.Н. Числа // Мифы народов мира. М., 1982. Т. 2. С. 629—631.

По этой же модели построены и поздние западно-славянские легенды о Чехе, Лехе и Русе (См.: Мыльников А.С. Указ. соч. С. 141).

Петрухин В.Я. Три центра Руси: фольклорные истоки и историческая традиция // Художественный язык Средневековья. М., 1982. С. 143—158.

Мельникова Е.А. Древнескандинавские географические сочинения. М., 1986. С. 210.

Замятин Д.Н. Моделирование геополитических ситуаций // Полис. 1998. № 2. С. 67.

Щапов Я.Н. Государство и церковь в Древней Руси X—XIII вв. М., 1989. С. 60.

Поппэ А. Русские митрополии Константинопольской патриархии в XI в. // ВВ. М., 1969. Т. 28. С. 97—103.

Шевяков М.Ю. Менталитет: сущность и особенности функционирования: Автореф. дис. ... канд. филос. наук. Вологоград, 1994. С. 16.

Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 7—35.

Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 31; Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X—XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР: МИ 1985. М., 1986. С. 150—151.

Назаренко А.В. Указ. соч.

Сванидзе А.А. Указ. соч. С. 24.

Назаренко А.В. Указ. соч. С. 152.

Рапов О.М. Княжеские владения на Руси в X — в первой половине XII в. М., 1977; Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 33; Рогов В.А. Указ. соч. С. 55.

Литаврин Г.Г. Идея верховной государственной власти в Византии и Древней Руси домонгольского периода // Славянские куль-

туры и Балканы. М., 1978. Т. I. С. 53; Колесов В.В. Мир человека в слове Древней Руси. М., 1986. С. 275.

40 Литаврин Г.Г. Указ. соч.

Назаренко А.В. Порядок престолонаследия на Руси XI—XII вв.: наследственные разделы и попытки десигнации // Римско-Констан- типольское наследие на Руси: идея власти и политическая практика: IX Международный семинар исторических исследований: От Рима к III Риму. Москва, 29—31 мая. 1989 г. М., 1995. С. 85.

Хотя, по мнению некоторых исследователей, это был дуумвират с его сыном — Владимиром Мономахом (См.: Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 186.

В период правления Святополка также заметно стремление сохранить подобие триумвирата Русской земли: летопись подчеркивает согласованные действия Святополка, Владимира, Святославичей.

Венгеров А.Б. Синергетика и политика // ОНС. 1993. № 4. С. 55—69; Гомаюнов С. От истории синергетики к синергетике истории // Там же. 1994. № 2. С. 99—106; Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.

Назаренко А.В. Указ. соч. С. 152.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161; Т. 2. Стб. 150.

Кобищанов Ю.М. Указ. соч. С. 279.

56 Гумилев Л.Н. Удельно-лествичная система у тюрок в VI—VIII вв. (к вопросу о ранних формах государственности) // Советская этнография. 1959. № 3. С. 12.

Багрянородный Константин. Об управлении империей: текст, перевод, комментарии / Под ред. Г.Г. Литаврина, Я.Н. Щапова. М., 1989. С. 140.

Мыськов Е.П. Золотая Орда в XIII—XIV вв. (политический аспект): Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Волгоград, 2000. С. 18; Кобищанов Ю.М. Указ. соч. С. 282.

Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 165.

Толочко А.П. Структура княжеской власти... С. 50.

Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет... С. 153.

Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайского государства (формирование основ социальной структуры и политической администрации). М., 1983. С. 31; Дегтярев А.А. Основы политической теории. М., 1998. С. 46.

См.: Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет... С. 150; Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 167—174 ; Franklin S., Shepard J. The emergense of Rus (750— 1200). L., 1996. P. 249—264.

Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 188.

Ключевский В.О. Указ. соч. Т. 1. С. 191.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 257.

Толочко А.П. Структура княжеской власти... С. 58.

ПВЛ. Т. 1. С. 85.

Древнерусские княжеские уставы XI—XV вв. М., 1976. С. 18, 23.

Флоря Б.Н. Отношения государства и церкви у восточных и западных славян. М., 1992. С. 5—50; Петрухин В.Я. К проблеме происхождения древнерусской десятины: «Ветхий завет» и древнерусская традиция // ВЕДС. М., 1996. С. 75—77.

Свердлов М.Б. Древнерусский акт X—XIV вв. // Вспомогательные исторические дисциплины (далее — ВИД). Л., 1976. Т. VIII. С. 64; Каштанов С.М. Русские княжеские акты X—XIV вв. // Археографический ежегодник за 1974 г. М., 1975. С. 99.

См.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. № 43. С. 78 (далее — ГВНП).

Там же. № 48; Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей / Подгот. к печати Л.В. Черепнин. М.; Л., 1950. № 9. С. 20 (далее — ДДГ).

ПВЛ. Т. 1. С. 112, 150, 171; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 318, 320—322, 343, 351, 366—367.

ПВЛ. Т. 1. С. 115.

Там же. С.178—179.

Рычка В.М. Об одной религизной традиции в междукняжеских отношениях Средневековой Руси // ВЕДС. М., 1996. С. 84.

Кузьмин А.Г. Об истоках древнерусского права // Советское государство и право. 1985. № 2. С. 111.

Щапов Я.Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси. М., 1972. С. 310.

Российское законодательство X — начала XK в. М., 1984. Т. 1. С. 18; Хачатуров Р.Л. Становление права (на материале Киевской Руси). Тбилиси, 1988. С. 85.

Венгеров А.Б. Теория государства и права. М., 1993. Вып. 1. С. 81.

Валеев Д.Ж. Обычное право и начальные этапы его генезиса // Правоведение. 1974. № 6. С. 65—78.

См.: Хачатуров Р.Л. Становление права... С. 166.

Валеев Д.Ж. Указ. соч. С. 72.

ПВЛ. Т. 1. С. 12.

Там же. С. 14—15.

Колесов В.В. Указ. соч. С. 124; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 13: Закон имуть от своих обычай.

Зимин А.А. Феодальная государственность и Русская Правда // Исторические записки. 1965. № 76. С. 231.

Кузьмин А.Г. Указ. соч. С. 112

Венгеров А.Б., Барабашева Н.С. Нормативная система и эффективность общественного производства. М., 1985. С. 263.

Алексеев С.С. Проблемы теории права: Курс лекций: В 2 т. Свердловск, 1972. Т. 1. С. 18—19; См. также: Селюков Ф.Г. Отечественный опыт экологии культуры в обычном праве // Государство и право. 1992.

№ 10. С. 114; Берман Г.Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М., 1998. С. 86—87.

Claessen H.J.M. The Early State: A Structural Approach. The Early State / The Hague etc. 1978. P. 559—561.

Kaiser D. The Growth of the Law in Medieval Russia. Princeton, 1981. P. 3—17.

Хачатурян Н.А. Политическая и государственная история западноевропейского Средневековья в контексте структурного анализа // Средние века. 1991. Вып. 54. С. 13; Дворниченко А.Ю. К проблеме восточно-славянского политоге неза // Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности. М., 1995. С. 309; Муравский В.А Закон и актуальное право в правовых системах стран Древнего мира. Екатеринбург, 1996. С. 62.

Щапов Я.Н. О функции общины в Древней Руси // Общество и государство феодальной России. М., 1975. С. 16.

Краткая Правда // Российское законодательство X — начала XX в. М., 1984. Т. 1. С. 47, ст. 19—20; Пространная Правда // Там же. С. 65, ст. 3—8.

Черниловский З.М. Русская Правда в свете других славянских судебников // Древняя Русь: проблемы права и правовой идеологии. М., 1994. С. 9.

Алексеев С.С. Теория права. М., 1993. С. 74.

Муравский В.А. Указ. соч. С. 68.

Мачин И.Ф К вопросу о происхождении права // Проблемы теории государства и права / Под ред. М.Н. Марченко. М., 1999. С. 281— 296; Думанов Х.М., Першиц А.И. Мононорматика и начальное право // Государство и право. 2000. № 1. С. 98—103.

Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Петроград; Киев, 1915. С. 96.

Явич Л.С. Общая теория права. Л., 1976. С. 113.

Российское законодательство X — начала XX в. М., 1984. Т. 1. С. 64.

ПВЛ. Т. 1. С. 142, 158; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 437; Т. 2. Стб. 321—322, 530.

Графский В.Г. Представления о власти и законе в Средневековой Руси: римско-византийские влияния // Римско-Константинополь- ское наследие на Руси: идея власти и политическая практика: IX Международный семинар исторических исследований: От Рима к III Риму. Москва, 29—31 мая. 1989 г. М., 1995. С. 122; Иванов В.В., Топоров В.Н. Древнее славянское право: архаичные мифопоэтические основы и источники в свете языка // Формирование раннефеодальных славянских народностей. М., 1981. С. 21.

Беневенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов: Пер. с фр. М., 1995. С. 303—305.

Ондруш К. Семантическая мотивация основных терминов права и торговли у славян и индоевропейцев // Этимология. 1984. М., 1986. С. 178.

Российское законодательство... С. 48.

Там же.

Сергеевич. В.И. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1910. С. 93.

Хачатуров Р.Л. Становление права... С. 185.

Там же. С. 186.

Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX—XII вв.). М., 1998. С. 154.

Свердлов М.Б. Правовой обычай и закон в формировании системы феодального права в Киевской Руси // Древнейшие государства на территории СССР. МИА 1987. М., 1989. С. 22—23.

Свердлов М.Б. От Закона Русского к Русской Правде.М., 1988.

С. 73.

Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 152—154; Мавродин В.В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 144; Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 90.

ПВЛ. Т. 1. С. 86; НПЛ. С. 167.

Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 90.

См., напр.: Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV— XV вв. М.; Л., 1948. Ч. 1. С. 245—260; Юшков С.В. Русская Правда: происхождение, источники, ее значение. М., 1950; Тихомиров М.Н. Пособие для изучения «Русской Правды». М., 1953; и др.

Хачатуров Р.Л. Становление права... С. 202—204.

Лотман Ю.М. Проблема византийского влияния на русскую культуру в типологическом освещении // Византия и Русь. М., 1989. С. 227; Арутюнов С.А. Народы и культуры: развитие и взаимодействие. М., 1989. С. 229.

Хачатуров Р.Л. Становление права... С. 203.

Живов В.М. История русского права как лингво-семиотичес- кая проблема // Semiotics and the history of culture: in honor of Jurij Lotman. Slavic stadies. Columbus, 1988. Vol. 17. P. 47—65.

Кучма В.В. Феномен рецепции византийского права в Российском военно-уголовном законодательстве Петра I // Античная древность и Средние века. Ставрополь, 1995. Вып. 27: Византия и Средневековый Крым. С. 7.

Седакова О.А. Некоторые методические аспекты зарубежных исследований древнерусской культуры // Культура и общество Древней Руси (X—XVIII вв.): зарубежная историография. М., 1988. Ч. I. С. 162—207.

Щапов Я.Н. Некоторые новые исследования рецепции византийского права на Руси // ВЕДС: спорные проблемы истории. М., 1993. С. 86—87.

Щапов Я.Н. Византийское и южно-славянское наследие на Руси в XI—XIII вв. М., 1978. С. 275—290; Свердлов М.Б. Правовой обычай и правовой закон... С. 23; Кучма В.В. Указ. соч. С. 7.

Черниловский З.М. Указ. соч. С. 9.

Щапов Я.Н. «Священство и царство» в Древней Руси // ВВ. 1989. Т. 50. С. 133.

Вишневский А.А. Киевская Русь: введение христианства и проблема рецепции византийского церковного права // Правоведение. 1992. № 5. С. 67.

Живов В.М. Указ. соч. С. 60.

Синюков В.Н. Российская правовая система. Саратов, 1994. С. 398.

Графский В.Г. Указ. соч. С. 130.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 126—127.

Милов Л.В. Легенда или реальность? (О неизвестной реформе Владимира и Правде Ярослава) // Древнее право. 1996. № 1. С. 206; Эклога. Византийский законодательный свод VIII в. / Вступ. ст., пер., коммент. Е.Э. Липшиц. М., 1963.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 127.

См., напр.: Юшков С.В. Русская Правда... С. 365.

Щапов Я.Н. Византийское и южно-славянское наследие на Руси...; Милов Л.В. Указ. соч.

Ключевский В.О. Указ. соч. С. 211.

Синюков В.Н. Указ. соч. С. 176.

См., напр.: Туманов В.А. Правовой нигилизм в историко-иде- ологическом ракурсе // Государство и право. 1993. № 8. С. 52.

Синюков В.Н. Указ. соч. С. 225.

Гузнов А.Г. Право как явление культуры: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. М., 1994. С. 20—21.

Иванов В.В., Топоров В.Н. Указ. соч. С. 10.

Иванов В.В., Топоров В.Н. О языке древнего славянского права (к анализу нескольких ключекых терминов) // Славянское и балканское языкознание. М., 1978. С. 222—223.

Семитко А.П. Русская правовая культура: мифологические и социально-экономические истоки и предпосылки // Государство и право. 1992. № 10. С. 110.

Там же. С. 112.

Иванов В.В., Топоров В.Н. Древнее славянское право... С. 22

Там же. С. 23.

Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского языка: В 5 т. М., 1989. Т. 3. Ч. 2. С. 990—991.

Иванов В.В., Топоров В.Н. Древнее славянское право... С. 24

Договорная грамота великого князя Дмитрия Ивановича с князем Владимиром Андреевичем, 1362 г. // Духовные и договорные

грамоты великих и удельных князей / Подгот. к печати Л.В. Черепнин. М.; Л., 1950. С. 65 (далее — ДДГ).

Договорная грамота великого князя Дмитрия Ивановича с великим князем Тверским Михаилом Ярославичем, 1375 г. // Там же. С. 67.

Там же.

См.: Политико-правовые функции ритуала в следующей главе.

Якобсон В.А. Некоторые проблемы исследования государства и права Древнего Востока // Народы Азии и Африки. 1984. № 2. С. 92.

Семитко А.П. Указ. соч. С. 110, 112.

Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. М., 1986. С. 16—23.

Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси X—XI вв. Смоленск, 1995. С. 120—121, 150—153.

Куббель Л.Е. Указ. соч. С. 102; Рулан Н. Юридическая антропология: Пер. с фр. / Отв. ред. В.С. Нерсесянца. М., 1999. С. 44, 212.

Петрухин В.Я. Указ. соч. С. 152.

Свердлов М.Б. Древнерусский акт... С. 67; Каштанов С.М. Русские княжеские акты... С. 95.

Рычка В.М. Указ. соч. С. 84.

Ондруш К. Указ. соч. С. 176—178.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.,1955. Т. 3. С. 279.

Черепнин Л.В. Из наблюдений над лексикой древнерусских актов (к вопросу о термине «правда») // Вопросы исторической лексикологии и лексикографии восточно-славянских языков. М., 1974. С. 211—218.

Нерсесянц В.С. Право и закон. М., 1983. С. 31.

Срезневский И.И. Указ. соч. Т. 2.

Розов Н.Н. Синодальный список сочинений Илариона — русского писателя XI в. Slavia; Pracha, 1963.

Золотухина Н.М. «Слово о законе и благодати» — первый русский политический трактат киевского писателя XI в. Илариона // Древняя Русь: проблемы права и правовой идеологии. М., 1984. С. 43.

Знаков В.В. Правда и ложь в сознании русского народа и современной психологии понимания. М., 1993. С. 13.

Цит. по: Степанов Ю.С. Слова «правда» и «цивилизация» в русском языке (к вопросу о методе в семантике языка и культуры) // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. Т. XXXI, вып. 2. М., 1972. С. 173.

Там же.

Лотман Ю.М. «Договор» и «вручение себя» как архитипические модели культуры // Избранные статьи Ю.М. Лотмана. Таллин, 1992. Т.2. С. 348.

Там же.

Синюков В.Н. Указ. соч. С. 217.

59 Успенский Б.А., Лотман Ю.М. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры // Успенский Б.А. Избранные труды. М., 1996. Т.1: Семиотика истории. Семиотика культуры. С. 339—340.

Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 175—178.

Там же. С. 177.

Лотман Ю.М. «Договор» и «вручение себя»... С. 345—355.

Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 179.

<< | >>
Источник: Фалалеева И.Н.. Правовая система Древней Руси IX—XI вв. — Волгоград: Издательство Волгоградского государственного университета,2003. — 164 с.. 2003

Еще по теме 3. Особенности отечественного правопонимания:

  1. Между тем такое влияние Византии, как показывают новейшие исследования, было 139, но
  2. Новый конфликт и гибель князя вызвали не только вполне традиционную ритуализированную месть, но и очередное
  3. Кентерберийский невольно разрабатывал механику «божественного права».
  4. В истории становления форм правления на Руси до падения роли великого княжения
  5. Нормы и действительность.
  6. 3. Особенности отечественного правопонимания
  7. Заключение
  8. Содержание
  9. ОТЗЫВЫ НЕОФИЦИАЛЬНЫХ ОППОНЕНТОВ НА АВТОРЕФЕРАТ ДИССЕРТАЦИИ
  10. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
  11. § 1. Юридическая герменевтика как научное направление правоведения
- Авторское право России - Аграрное право России - Адвокатура - Административное право России - Административный процесс России - Арбитражный процесс России - Банковское право России - Вещное право России - Гражданский процесс России - Гражданское право России - Договорное право России - Европейское право - Жилищное право России - Земельное право России - Избирательное право России - Инвестиционное право России - Информационное право России - Исполнительное производство России - История государства и права России - Конкурсное право России - Конституционное право России - Корпоративное право России - Медицинское право России - Международное право - Муниципальное право России - Нотариат РФ - Парламентское право России - Право собственности России - Право социального обеспечения России - Правоведение, основы права - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор России - Семейное право России - Социальное право России - Страховое право России - Судебная экспертиза - Таможенное право России - Трудовое право России - Уголовно-исполнительное право России - Уголовное право России - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России - Ювенальное право России -