149. НАС УЧИТ ЖИЗНЬ

Она нас учит постоянно; все время ставит проблемы и обличает ошибки их разрешения. И если только наблюдать и иметь верные — духовные, совестные и политические — мерила, то жизнь превращается в настоящую школу.

1.—Великая беда демократического мира состоит в недостатке больших людей с государственным умом и сильным характером, скажем прямо, наподобие Уипстона Черчилля26 и Мак Артура27: когда ставится этот вопрос, — имеются ли они и как их отыскать, — то опытные люди тотчас же с восхищением называют Черчилля и затем смолкают в растерянности, и уже на вопрос о том, кто же в случае несчастия заменит его среди английских консерваторов, недоуменно разводят руками. Переходят к Соединенным Штатам, никогда не называют Трумана, с опасением отмахиваются от Тафта28, прямо указывают на политическую наивность Эйзенхауэра, не решаются назвать ни Стессена, ни Дыои29, зато с восхищением отзываются только об одном лукаво устраненном от дел великане Мак-Артуре. И затем перебирают одно государство за другим и ежеминутно затрудняются. Конечно, называют в Португалии Салазара30, но о его мировом горизонте и значении не умеют сказать что-нибудь. Выдвигают в Испании каудильо Франко31, но с оговоркою, что военное и политическое умение он обнаружил, а хозяйственно оздоровить свою страну не сумел. Кое-кто упоминает об искусно лавирующих иезуитах — в Германии об Аденауэре32 и в Италии о Де-Гаспери33; но политическую идею их формулировать не берутся. Кое-кто пытается назвать ген. Де-Голля34, но в чем его государственная идея и политическое искусство, выразить не умеют. За Тито35 и за Пероном30 признают силу воли, с улыбкой допуская таковую и за супругою сего последнего; но государственная идея их и даже идейность их управления серьезно не обсуждается. Одно время казалось, что в Бельгии выдвигается сильный и разумный государственный человек (Шпаак37), но уличное поведение его в вопросе о возвращении короля обнаружило размеры его политического смысла и такта.

Итак, где же они, большие государственные люди демократических государств? Люди, которые знали бы не только то, что совершается в их партийно-парламентской деревне, но разумели бы и тот мировой кризис, в который вовлечено их государство и из которого они призваны вывести свою страну живою и жизнеспособною, а не в состоянии политических и культурных развалин? Почему не видно и не слышно их голоса? Неужели их просто нет?.. Где новые Кавуры38, Бисмарки39, Дизраэли40? Где люди, которых можно было бы, не кривя душой, называть рядом с Вашингтоном41 и Столыпиным42?

Выскажем прежде всего нашу уверенность в том, что такие люди имеются и ныне. Несомненно, что религиозное оскудение человечества, его духовное разложение и деморализация последних десятилетий затруднили их политический расцвет. Традиции христианской веры, личной чести, национальной культуры и искреннего патриотизма поблекли и поколебались. Все реже находятся такие семьи, которые, свято блюдя эти традиции, могли бы крепить и выращивать большие характеры. Это — во-первых.

Во-вторых — выродился и снизился уровень образования: та полуобразованность, о которой пророчески писал Достоевский в «Бесах», размножилась, стала системою и всплыла наверх; она определяет ныне уровень парламентов, журналов и газет, книг и брошюр. Она «дает сбыть»; а сбывающему безразлично продавать «иллюстрированную» пустоту, фельетонную пошлость, эротическую непристойность или вранье сомнительного авантюриста: ему надо только, чтобы его издание «шло». Человечество утратило смысл и цель жизни и всецело ушло в разработку средств (техники) и в добывание денег.

В-третьих, большие закулисные организации научились «работать» закулисным обманом и демагогически одурачивать массового обывателя. Говорится и обещается одно, а делается и осуществляется совершенно другое. А для этого делания люди с сильным характером не нужны и опасны, люди с самостоятельной мыслью неприемлемы и вредны, большие люди совсем одиозны. Демократия вообще не любит больших людей.

Итак, демократия принципиально и систематически работает над тем, чтобы в политике не было сильных и самостоятельных людей; чтобы они не появлялись, чтобы отбить у них охоту вмешиваться в государственные дела. Она предпочитает покорных закулисе глупцов. Вспомним для примера английских министров, руководивших страною перед второй мировой войной: Мэк-Дональда43, оставившего английский средиземный флот с одним-единственным снарядом на каждую пушку, и Чемберлена44, объявившего, по возвращении своем из Мюнхена, что европейский мир обеспечен на 25 лет... Упоминать ли о нынешних социалистических мудрецах во главе с Эттли45?

Мы не сомневаемся в том, что западные европейцы и ныне имеют своих крупных и мудрых людей. Но эти люди отстранены от государственных дел силою количества, партийности и закулисной интриги. Сумеют ли, успеют ли. и, главное, захотят ли их выдвинуть европейские народы в грозный час истории? А если не захотят, не сумеют или не успеют, то окажутся в рабстве у худших.

2.— Искушение Германии. Население Германии исчислялось по переписи 1933 года в 66020000; по подсчету 1937 года — 67 670 000. По официальным данным (статистика боннского центра), Германия потеряла во время второй мировой войны — около 3 миллионов солдат убитыми и около 500 000 штатских, погибших от бомб внутри страны.

Строго говоря, та Германия, которая подготовила и столь успешно проводила первую мировую войну (1914— 1918), Германия с ее мировыми колониями (2 миллиона квадр. км, 12 миллионов жителей), утраченными ею тогда же, включившая в себя целый ряд областей, отошедших после войны к Франции (Эльзас и Лотарингия), к Польше, Литве, Бельгии, Дании и Чехии (всего 6,5 млн. населения), не существует с 1919 года. Первая попытка германцев захватить Прибалтику и особенно Украину с ее зерном, скотоводством, железом, углем и подступами к нефти сорвалась тогда; и первое покушение на европейско-азиатскую гегемонию не удалось. Это не помешало Германии ровно через двадцать лет собраться с силами, подготовить в тишине большую армию и произвести вторую такую же попытку, итоги которой мы только что привели (1939—1945).

Ныне Германия, даже в том виде, в котором ома предстоит на карте, со всеми ее новыми утратами, разрушениями, с ее оскудением и унижением, снова окажется центром всеобщего внимания и даже таинственных надежд. Европейские победители двух войн (Франция и Англия) — не то не могут, не то не хотят, а может быть, и не могут, и не хотят — списать убытки и протори; встать на ноги, вооружиться и заговорить с коммунистами подобающим языком.

Вооружить Германию было бы возможно и даже весьма небездоходно для Америки; но это значило бы пробудить в германской душе соблазн третьего похода на восток. Стратегически говоря, вооружение Германии кажется не только осмысленным, но и необходимым; до политически и хозяйственно говоря, оно чревато для всей Европы чрезвычайными последствиями. Наивные люди предложат договориться с немцами «на честное слово»: «мы вас вооружим, а вы обещаете слушаться нас и только оборонять Европу». Но те, кто знает германский характер, утверждают, что разоруженный и оскудевший немец разговаривает совсем иначе и говорит совсем иное, чем вооруженный и процветающий германец.

Иными словами: в Соединенных Штатах кое-кто подумывает о том, не поручить ли немцам произвести «чистку» на востоке? Ну, хотя бы в виде «авангарда мировой демократии»...

              Найти из этого запутанного и осложненного мирового положения умный выход, может быть, и возможно, но только большому и мудрому государственному человеку. А как найти его при современном положении дел, описанном выше, когда выдвигается человеческая «мелочь» и отодвигаются великие деятели? Еще греческий философ Гераклит говаривал: «один стоит мне десяти тысяч, если он наилучший!»...46