131. НАС УЧИТ ЖИЗНЬ

Где бы мы, русские зарубежники, ни жили и чем бы мы ни зарабатывали свой хлеб — мы должны учиться у событий, наблюдать, осмысливать и делать выводы, чтобы передать эти выводы новым русским поколениям.

I. — ВО ФРАНЦИИ с ноября до мая готовился и обсуждался новый избирательный закон, судьба которого до самого конца была неопределенна. Вся эта работа протекала в напряженной партийной атмосфере: каждая партия (от “голлистов” до коммунистов) стремилась провести такой избирательный закон, который был бы благоприятен именно ей, и провалить всякую иную формулировку. Не подлежало никакому сомнению, что Франция, как единая страна, и французский народ, столь потрясенный второй мировой войной, — нуждается в надпартийном или сверхпартийном, патриотически-волевом правительстве, которое имело бы за собой прочное, не партийно-, а государственно-мыслящее большинство и выправило бы валютный, хозяйственный крен государства. Надо было думать не о “частном”, а об “общем”, о том, что или у всех сразу будет (правопорядок, монетная единица, возможность продуктивного труда, суд, армия), или чего все вместе будут лишены. А партии искали своего, частного, воображая, что они сумеют осчастливить целое — из своего партийного сектора, раздувшегося до большинства.

Чтобы создать такое правительство, надо было покончить с пропорциональной системой и вернуться к мажоритарной. Пропорциональная система кажется людям более “справедливой”: она создает зеркало, лучше отображающее состояние мнений и партий в стране, но зато она дробит силы и затрудняет общегосударственное единение. Мажоритарная система упрощает дело, открывая путь преобладающей партии или немногим партиям и отметая государственно незрелые и бессильные партийные образования. Естественно, что “пропорциональному парламенту” труднее всего вернуться к “мажоритарному упрощению”, что мы и наблюдали: ибо малые партии боятся исчезнуть в ничтожестве.

В результате возник компромисс из обеих систем, настолько сложный, что его почти невозможно свести к общим формулам. Одна из самых значительных и беспристрастных газет демократической Швейцарии характеризует новый избирательный закон так: “дитя, рожденное в многомесячных муках, оказалось слабым и уродливым”; преимущества мажоритарности почти утрачены, опасности пропорциональности не устранены: “компромисс является результатом не только благих, но и дурных намерений”; “многие депутаты предпочитали создать урода, потому что они совсем не хотели избирательной реформы”; “народ не поймет всей этой сложности, и это грозит воздержанием от голосования”, т. е. массовым абсентеизмом.

Чему все это нас учит?

1. — Чем более какой-нибудь народ является утомленным, обедневшим, разочарованным и, главное, неустойчивым в вопросах морали и правосознания, тем труднее ему восстановить свой уровень жизни — посредством демократического и особенно партийно-демократического сговора. Достаточно представить себе Россию после большевистской революции.

2. — Партии находятся на высоте только тогда и только постольку, поскольку они способны мыслить государственно, а не партийно. Партийно мыслящие партии могут стать началом сущего разложения и гибели.

3. — Люди “дурных намерений” вряд ли заслуживают признания за ними политической правоспособности и дееспособности.

4. — Пропорциональная избирательная система ставит себе дурную и ложную цель: проводить в парламент государственно-незрелые партийные меньшинства, домогающиеся власти, к которой они не способны ни по числу, ни по состоянию своего правосознания.

5. — Демократия не имеет единой общепризнанной системы голосования: шесть месяцев разногласия и раздора в классически-демократической стране доказали это с очевидностью: здесь все колеблется, все спорно.

6. — В каждой стране должна быть выработана и введена своя, особая, именно для нее подходящая система голосования. Здесь нет догмата или хотя бы общего правила.

7. — Избирательная система, непонятная народу, не должна ни предлагаться, ни вводиться. Последствия могут быть фальшивые и печальные (выборы в Учредительное Собрание 1917 г.) только.

8. — Демократия древнего Рима в трудных обстоятельствах государственной жизни назначала срочно, связанного целевым заданием, ответственного диктатора и этим справлялась с бедою.

____________

II. — В прошлом году в Соединенных Штатах вышла любопытная книга Гунтера о покойном президенте Франклине Делано Рузвельте, трижды всенародно избранном в президенты. Книга написана в хвалебном тоне и характеризует его всесторонне: болезнь его (“детский паралич”, от которого он так и не оправился), терпение его в борьбе с болезнью, любовь его к отдохновительному мореплаванию, лояльность его в уплате налогов, страсть к собиранию корабельных моделей и почтовых марок и т. д. Между прочим, Гунтер указывает на “один из главных недостатков Рузвельта”: это его “нелюбовь к продумыванию сложных вопросов. Он принимал решения быстро, почти инстинктивно и не любил их менять”. Это подчеркивает и г. Седых в своей рецензии, помещенной в нью-йоркской газете “Новое Русское Слово” (1950, сент. 10).

Читатель, наверное, задумается: какие же вопросы в законодательстве и управлении Соединенных Штатов — не являются сложными? Президент США является, как известно, не только главою государства, но и премьер-министром, и главнокомандующим армиею и флотом. Какие же из его огромных и ответственных полномочий — ставят его народ перед немудреными “вопросиками”, элементарными и простыми? Глава всех министерств все-министр, окруженный “секретарями” по собственному выбору — он имеет перед собою все сложнейшие дела огромного государства: хозяйственные, торговые, социальные, бюджетные, полицейские, дипломатические, военные, военно-промышленные, военно-разведочные, морские... А во время войны он был главнокомандующим, направлявшим все военные операции мировой войны — от Пирл-Харбура до Панамы, от Шербурга до Праги, от Филиппин до Египта и Италии; и в то же время он был главою дипломатии, то присутствуя, то отсутствуя на конференциях в Москве (1942), в Казабланке, Квебеке, Вашингтоне, Каире и Тегеране (1943) и, наконец, в Ялте (1945)...

Все эти “вопросы” (без всякого исключения) отличались и отличаются чрезвычайной сложностью, и решение их возлагало на решающего мировую ответственность. Все, что Рузвельт делал и сделал за десятилетие своего правления и командования — все предопределило результат мировой войны и позднейшие коммунистические успехи; все было для всего человечества — судьбоносным, и в прошлом, и в настоящем, и в будущем; все это вызвало к жизни ту мировую “конъюнктуру”, которая ныне чревата третьей мировой (атомной) войной и из которой так трудно найти негибельный исход.

И все это он — по сообщению его прославителей — “не любил продумывать”... “Инстинкт” есть, конечно, замечательная сила, дар природы. “Почти-инстинкт”, вероятно, тоже полезная штука... Но ведь тут дело шло не о погоде, не об охоте, не о самолечении, не о питании и не о деторождении, а о надвигающихся с 1904 года (японская агрессия) и с 1914 года (германская .агрессия) мировых войнах и о разразившейся в 1917 году (коммунистическая агрессия) революционной катастрофе. Увы — инстинкт не подсказал ему, что Порт-Артур и Чемульпо были прямыми предвестниками Пирл-Харбура; что Германия, проиграв первую мировую войну и возродившись на американских кредитах, готовит вторую; что Третий Интернационал не “союзник” Соединенных Штатов, а заклятый враг; что необходимо вместе бить и врозь идти, предвидя наводнение Америки коммунистической агентурой и готовясь в мировой борьбе против посяганий Третьего Интернационала.

Но именно от “непродумывания этих сложных вопросов” — Восточная Европа и Маньчжурия были отданы коммунистам, Китай был обречен в добычу им же. Америка была наводнена явными и тайными коммунистическими агентами, секрет атомной бомбы не был соблюден, и весь мир увидел себя в напряженном положении наших дней... Конечно, для “продумывания” можно было организовать из очень умных людей так называемый “мозговой трест”, который и должен был заниматься “предварительным продумыванием”; но могло ли оно отменить “последующее и окончательное” продумывание со стороны ответственнейшего и решающего лица?..

Читатель книги Гунтера, наверное, спросит еще: известно ли было это свойство умершего в 1945 году президента — его избирателям? Как могло оно укрыться от них? А если было известно, то чем объясняется его троекратное избрание? Ибо выдвигавшие его верхи партии демократов, конечно, не забывшие таких великих президентов, как Вашингтон, Джефферсон, Джексон и Линкольн, не могли не знать особенностей своего кандидата.

Невольно вспоминается замечание одного мудрого государствоведа, указывавшего на то, что избираемый глава государства обычно избирается из людей несильных и несамостоятельных, легко поддающихся влиянию и не очень склонных лично продумывать сложные вопросы и ответственно решать их.

Но, видимо, только беспристрастный историк будущего установит значение деятельности Франклина Рузвельта и его влияние на ход мировой истории.