Куб и маркированность

Куб как иллюстрация падежных оппозиций несомненно привлекателен благодаря зрительной и логической симметрии. Неясно, однако, действительно ли эта пространственная метафора является оптимальным, или хотя бы адекватным представлением значений русских падежей[84].

Рассмотрим для начала относительно простую проблему. Модель, представленная в работе Якобсон 1958, рассматривает наделение как субкатегорию направленности, поскольку она “наделяет предмет свойством или состоянием, вытекающим из направленного на данный предмет действия”. Это утверждение — явная ошибка. В таких предложениях, как пугался снега, опасаюсь снега (где направленность, если она и присутствует, имеет аблативный смысл), или запах коньяка, на пруде ряска, сколько красоты в лесе (где вообще отсутствует движение, а в некоторых случаях — и глагол), нет и следа “направленного на предмет действия”. Куб мог бы быть ближе к реальности русского языка, если бы направленность имела подчиненное отношение к наделению (отношение главного [Haupt- bedeutung] к общему [Gesamtbedeutung]), в особенности если учесть, что второй из этих признаков имеет достаточно расплывчатый смысл, позволяющий включить в него многие типы винительного падежа, не связанные с движением (Чвани 1984a, сноска 4). Главная сложность, однако, состоит в том, что значение наделения настолько расплывчато, что его можно с одинаковым успехом применять к самым разнообразным типам синтагматических отношений, например, к атрибутивным прилагательным (в золотом песке), к словосочетаниям с отрицательным значением признака направленности (золотым песком и золотой песок) или к двойным предикатам типа двойного творительного падежа в примере я знал ее еще красоткой, где референт местоимения ее наделяется признаком 'красоты’.

Пожалуй, трудно было бы ожидать, что один признак может быть достаточен — если не прибегать к явным натяжкам — для того, чтобы объяснить, хотя бы метафорически, многообразие всех четырех значений падежей с признаками наделения/направленности. Обсуждение этих вопросов выходит, однако, за рамки данной работы.

Имеются серьезные основания для того, чтобы считать gen? и loc1 немаркированными падежами, а gen2 и loc2 — маркированными. По настоятельному утверждению самого Якобсона (1936, с. 65), грамматическая маркированность сама по себе является отрицательной категорией, иначе говоря, маркированные категории всегда оказываются более узкими, конкретными, ограниченными по сравнению с соответствующими немаркированными признаками. Именно это и наблюдается в случае gen2 и loc2 в сравнении с gen1, loc1. Последние сочетаются со всеми существительными, первые — с ограниченным списком (причем ограничения могут быть как лексическими, так и фонологическими). Первые возможны почти во всех нефразеоло- гизированных контекстах, вторые — в жестко ограниченных, и, заметим, негативно определяемых окружениях: gen2 — только с именами, которые н е могут рассматриваться как конкретные объекты/субстанции/явления, которые можно определить, оценить, или на которые можно реагировать (ср. рюмка коньяку и т. п. vs. запах/качество/опасаюсь коньяка); loc2 — только если у существительного отсутствуют “известные свойства” (gewisse Eigenschaften), как это видно, например, в случае сколько красоты в лесу (где?) / сколько красоты в лесе (в чем?/у чего?). Как gen2, так и loc2 могут употребляться только в отсутствие прилагательного (из лесу / из темного леса; в гробу / в деревянном гробе).

Наконец, и это особенно важно, значения gen2 и loc2 узко специализированы (функция обозначения количества и вместилища соответственно), в то время как значения gen1 и loc1 чрезвычайно широки, диффузны и покрывают, как и следует ожидать, широкий спектр морфосинтаксических и лексических контекстов. Иными словами, gen и locx обладают типичными характеристиками маркированных категорий, подобно совершенному виду или прошедшему времени в противопоставлении несовершенному виду и настоящему времени. С другой стороны, “наделение”, которым характеризуются gen1 и loc1 в работе Якобсон 1958, оказывается слишком широким и расплывчатым понятием для того, чтобы его можно было считать маркированной категорией по Якобсону.

Остается заключить, что более ранняя интерпретация, основанная на работе Якобсон 1936, оказывается более удачной, чем подход, предложенный в “Морфологических наблюдениях”. Это, в свою очередь, приводит к выводу о том, что куб — слишком симметричная фигура для того, чтобы быть адекватной пространственной метафорой семантики русских падежей. Несмотря на удобство, эта модель оказывается неприменимой; нам остается разложить ее на два квадрата, из которых она и выросла.