А. М. ЗАХАРОВА Екатеринбург МОДАЛЬНОСТЬ СТРАННОГО В ЛИРИКЕ А. АХМАТОВОЙ

Активно разрабатываемая современной лингвистикой категория идиостиля, или поэтического идиолекта (1); (2); (3), подходит к поэтичесому мышлению автора в '‘системе идейного и языкового содержания его творчества” (4, с.118).

А.А.Ахматовой, посвященные анализу важнейших особенностей поэтического мира (Р.Д.Тименчик, Ц.Тодоров и др.).

Оставаясь в рамках аспектного исследования, мы отталкивались прежде всего от определения, которое дала своему творчеству сама поэтесса:

От странной лирики, іде каждый шаг — секрет,

Где пропасти налево и направо,

Где под ногой, как лист увядший, слава.

По-видимому, мне спасенья нет.

Мысль о том, что поэтический мир А.Ахматовой построен на эффекте странного, скрытого, недоговоренного, неоднократно высказывалась как в современных А.Ахматовой, так и в более поздних исследованиях ее творчества: (1); (5); (6); (7) идр.

Представляется возможным проанализировать механизм возникновения и средства создания эффекта странности в лирике

A. Ахматовой через категорию модальности как составляющую категории творческого мира.

Традиционный грамматический подход к категории модальности, предполагающий разделение модальности на объективную и субъективную, коррелирует с представлениями логиколингвистического направления, выделяющего в предложении два основных компонента: пропозицию (дескриптивный компонент, диктум) и пропозициональное отношение (модальную рамку, недескриптивный компонент, модус). Интерпретация субъективной модальности, таким образом, сближается с проблемой субъективного в языке (8, с.292 — 300); (9, с.204 — 205); (10, с.109) и другие; при этом центром субъективной модальности является '’позиция говорящего, V’ (11, с.75), а субъективно-модальные значения передают отношения автора к высказыванию, "авторскую точку зрения” (12, с.55); (13); (14); (9) др.

Наблюдаемая тенденция к расширению рамок субъективной модальности (15); (16); (17), предсказанному, по сути, еще

B. В.Виноградовым (1, с. 62), приводит лингвистов к мысли о бесконечном множестве модальных значений (18). Относительно недавно в ряду "традиционных” модальностей, имеющих отношение к нормативным представлениям о мире, — модальности оценки, эпистемической модальность и других — рассматривается модальность странного (19); (18); (20). Природа модальности странного специфична: странное не идентифицируется только с нормой или ненормой, странное — это нечто такое, что в данный момент находится за пределами действия нормативно-ценностной системы данного индивида или вторгается в эту систему, но не принимается ею, однако в силу особенностей человеческого восприятия рассматривается индивидом только на фоне его собственных представлений о норме. Существенными составляющими модальности странного являются эмоция удивления и смыслы не- ожиданное, непонятное. Эталонный оператор (формально выраженный показатель) модального отношения странности — прилагательное странный.

Средства выражения модальности странного в идиостиле А.Ахматовой образуют парадигму модального отношения странности, обозначенную нами как модально-смысловое поле. Ядром поля является прилагательное странный в основном значении, околоядерная зона формируется лексическими средствами, которые могут быть представлены в виде функционально-смысловой группы — ФСГ (21, с. 145). От ядра расходятся функциональносмысловые рады, образующие лексические подсистемы внутри данной ФСГ. В ФСГ входят слова как с категориальной, так и с дифференциальной и потенциальной семами странного. Ближе к периферии располагаются интонационные, синтаксические, стилистические средства.

Важнейшая подсистема внутри ФСГ образуется функционально-смысловым радом атрибутивов, прилагательных и наречий — о роли атрибутивных конструкций в языке А.Ахма- товойсм.: (1); (7). Критерием отбора слов в функционально-смысловой ряд служил метод подстановки эталонного оператора модальности странного. По нашим наблюдениям, в данный ряд входят слова странный, таинственный, тайный (в словарном значении "никому не ведомый, неизвестный, таинственный”), чудесный, (волшебный, полный чудес: "Чудеса — нечто небывалое, необычное, то, что вызывает удивление”), загадочный (соответственно 34, 27, 19, 17, 9 словоупотреблений в 720 поэтических текстах), а также прилагательныес префиксом не: небывалый (3), необычайный (3), незнакомый (4), невиданный (2), непохожий (2), непонятный (как вариант непростой) (2), неизвестный (1), неожиданный (1):

От любви твоей загадочной,

Как от боли, в крик кричу,..

* * *

И все перламутром и яшмой горит,

Но света источник таинственно скрыт.

К рассмотренному функционально-смысловому ряду примыкают слова сумасшедший (утративший способность здраво рассуждать, поступающий необдуманно и вследствие этого странный), безумный (крайне безрассудный, не оправдываемый логикой, рассудком) — соотвественно 4 и 6 словоупотреблений. Эти слова входят в рад языковых синонимов, объединенный элементом по исходному значению слова странный (представляющий исключение в результате отклонения от естественной нормы). Данный ряд выстраивается в большей степени на рациональном основании, тогда как в основе формирования других радов синонимов лежит удивление — одна из базовых эмоций:

...А одна сумасшедшая липа В этом траурном мае цвела...

Значение слова безумный, кроме того, заключает в себе ряд культурных коннотаций, поскольку оно активно функционировало в контексте своего времени и, отражая один из творческих мифов своего века, превратилось в комплимент, "означающий неукротимость и богатство натуры" (22, с. 254):

И воистину ты — столица Для безумных и светлых нас...

Самостоятельный функционально-смысловой рад внутри данной ФСГ может быть выделен в опоре на наблюдения исследований языка русской поэзии XX века:- (23); (24); (25); (26). Отмечается, что характерной чертой мировосприятия поэтов начала века является расширение мирового пространства, выход "за пределы предельного" в неясное, непостижимое, лежащее за пределами обыденности (24, с.12). Соответственно, в идиостиле А.Ахматовой выделяется функционально-смысловой рад слов, объединенный семой "лежащего за пределами реальности", включающий десять единиц: сон, бред, тень, портрет, изображение, отражение, двойник, зеркало, Зазеркалье, эхо (как звуковое отражение):

Самой себе я с самого начала То чьим-то сном казалась или бредом,

Иль отраженьем в зеркале чужом...

Компонент странный в словах данного рада является дифференциальным: "ирреальный, недоступный пониманию и вследствие этого странный". Одновременное и равноправное существование оригинала и двойника невозможно в реальном мире и поэтому странно — о теме двойничества, двоемирия в творчестве А, Ахматовой см.: (27); (5) и другие работы. Характерно, что слова данного рада зачастую поддерживаются контекстными партнерами с семами чужое, не мое (см. ниже).

Особый функционально-смысловой рад образуется словами чудо, чудотворный, зачарованный, сказочный, тайна, тайный (представляющий тайну для кого-либо, скрываемый от кого-либо, известный немногим; внешне не проявляемый, скрываемый от других, скрытый, затаенный), объединенных смыслом волшебный, сверхъестественный, не доступный пониманию многих — и вследствие этого странный для многих. В идиостиле А. Ахматовой отмеченный функционально-смысловой рад реализует концепт тайного знания, которым обладает поэт, и включается в оппозицию поэтическое сознание — обыденное сознание (28):

А сам закат в волнах эфира Такой, что мне не разобрать,

Конец ли дня, конец ли мира,

Иль тайна тайн во мне опять.

В указанную оппозицию включаются также операторы бред, бессмыслица, реализующие смысл "о творчестве как о чем-то несуразном, бессмысленном, странном с точки зрения обыденного сознания':

Жрицами божественной бессмыслицы Назвала нас дивная судьба.

ФСГ слов-операторов модальности странного содержит функционально-смысловую подсистему, обозначающую людей "по принципу отклонения от принятого поведения" (18, С.182): бездельница, грешница, грешная, праздная, незнакомка, иностранка, странница.

Наконец, как функционально-смысловая подсистема должен быть рассмотрен ряд глаголов удивлять(ся), дивить(ся), не понимать, не узнавать, несущих смысл "фиксация странного":

И дивилися люди: проходят сентябрьские сроки,

А куда подевались студеные, влажные дни?

Наблюдения показывают, что в поэтическом идиолекте поэта лексический оператор модальности странного часто сопровождается определенным стилистическим приемом (29, с.48):

Я здесь, на сером полотне, Возникла странно и неясно...

Я не могла бы стать иной

Пред горьким часом наслажденья...

* ♦ *

Оба мы в страну обгманную Забрели и горько каемся,

Но Зачем улыбкой странною И застывшей улыбаемся?

Вероятно, применительно к идиостнлю А. Ахматовой можно говорить о стилистическом приеме как о приеме-поддержке, поскольку определенный стилистический прием передает некоторые семные оттенки, составляющие структуру семантики модальности странного. В тех случаях, когда ядерная лексика модальносмыслового поля странного имеет нулевую представленность, но в тексте наличествует прием антитезы, контраста, оксюморона или риторического вопроса, можно говорить об атмосфере странного, создающейся в тексте.

Прием антитезы и контраста является приемом, наиболее активно работающим в художественном тексте, поскольку в основе организации смысла текста заложены оппозиции, как вечные, экзистенциальные, так и инвариантные, характерные для творчества отдельного автора (30, с.33). Для А.Ахматовой такой инвариантной оппозицией является противопоставление мира лирической героини-поэта обыденному миру (простая жизнь, вы, другие):

Тяжела ты, любовная память!

Мне в дыму твоем петь и гореть,

А другим — это только пламя,

Чтоб остывшую душу греть.

Прием антитезы и контраста, сталкивающий в поэтическом идиолекте А.Ахматовой две особо организованные нормативные системы, как бы обнажает механизм возникновения отношения странности: ведь странность есть различие (31, с. 209). Индивидуальная норма лирической героини нарушает привычные пред- ставлення и выступает как странная с точки зрения обыденного мира:

Не с лирою влюбленною Иду прельщать народ —

Трещотка прокаженного В моей руке поет.

Часто прием антитезы и контраста создает эффект странности, реализуя смысловую оппозицию, которую условно можно назвать темпоральной: норма лирической героини в прошлом — норма в настоящем:

Странно вспомнить: душа тосковала,

Задыхалась в предсмертном бреду,

А теперь я игрушечной стала.

Как мой розовый друг какаду.

Иногда на развертывании подобной темпоральной оппозиции может быть построено целое стихотворение (см., например: "Я научилась просто, мудро жить...”).

Для идиостиля А.Ахматовой характерно использование оксюморона — приема, заведомо построенного на эффекте остран- нения: "В оксюмороне противоречие ощущается, а затем разрешается" (32, с.240). Именно в стадии ощущения противоречия оксюморон сигнализирует модальность странного. Наряду с классическим оксюмороном (29, сЛ 43) в лирических текстах А.Ахматовой мы можем видеть особый вид оксюморона, порождающего эффект странности за счет смены знака. В его основе — соединение двух понятий с противоположным знаком ("минус" и "плюс"), одно из которых в контекстном окружении меняет знак другого. Как правило, подобная "переоценка" появляется в тех случаях, когда речь идет об "экзистенциальных" для лирики понятиях (33, с.16), таких, как любовь, счастье, слава:

И чем могла б тебе помочь?

От счастья я не исцеляю.

* * *

И она (тоска. — А.З.) стучит как кровь,

Как дыхание тепла,

Как счастливая любовь,

Рассудительна и зла.

Как фактор, поддерживающий эффект странного в идиостиле А,Ахматовой, может быть рассмотрен риторический вопрос, начинающийся со слов отчего, почему, зачем. Чаще всего это вопрос лирической героини или героя к самим себе, призванный подчеркнуть непонятность, необъяснимость, странность ситуации, поступка, внешнего облика:

Круг от лампы жёлтый...

Шорохам внимаю.

Отчего ушел ты?

Я не понимаю...

Особую роль в идиостиле А.Ахматовой играет прием перевода с вербального на невербальный язык — изображение жеста, обозначающее определенное психическое состояние (34, с. 279). Иногда изображение жеста может выступать как оператор модальности странного, передающий смятенность лирической героини или героя, необычность, странность ситуации или поступка:

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.

Таким образом, система средств формального выражения модальности странного в идиостиле А. Ахматовой может быть интерпретирована как модально-смысловое поле, ядром которого является прилагательное странный в основном значении. Околоядерная зона формируется лексическими средствами, которые могут быть представлены в виде функционально-смысловой группы, на периферии поля располагаются интонационные, синтаксические, стилистические средства. В тех случаях, когда лексические средства имеют нулевую представленность, эффект странности создается прежде всего при столкновении двух точек зрения, двух особо организованных нормативных систем, реализуемых с помощью приемов антитезы и контраста, особых видов оксюморона. Проанализированный материал позволяет предположить, что одним из организующих моментов модальности странного в поэтическом идиолекте А.Ахматовой является оппозиция. Важнейшими являются оппозиции поэтическое сознание — обыденное сознание; ожидаемое, обычное — реальное, неожиданное; раньше —- теперь. В целом можно сказать, что странность, возникающая во всех ключевых моментах жизни лирической героини, является существенной составляющей творческого мира А. Ахматовой.

1. Виноградов В. В. О поэзии Анны Ахматовой // Виноградов В.В. Избр. тр. М., 1976.

2. Григорьев В. П. Поэтика слова. М.» 1979.

3. Золян С. Г. К проблеме описания поэтического идиолекта // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. 1986. Т. 45, № 2.

4. Виноградов В. В. Проблемы русской стилистики. М., 1981.

5. Тименчик Р. Д После всего// Литературное обозрение. 1989. № 5.

6. Цивьян Т. В. Наблюдение над категорией определенности-неопределенности в поэтическом тексте // Категория определенности-неопределенности в славянских и балканских языках. М., 1979.

7. Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова // Эйхенбаум Б.М. О прозе. О поэзии. Л., 1986.

8. Бенвениап Э. Общая лингвистика. М.,1974.

9. Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка. М, 1985.

10. Человеческий фактор в языке: Коммуникация, модальность, дейксис. М., 1992.

11. Солганик Г. Я. К проблеме типологии речи // Вопросы языкознания. 1981. № 1.

12. Кухаренко В. А. Информативность вводящего абзаца научного филологического текста // Функциональные стили: Лингвометодические аспекты. М., 1985.

13. Арутюнова Н.Д Оценка. Событие. Факт. М.,1988 .

14. Гальперин И. Р. Текст как объект лингвистического исследования. М, 1981.

15. Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка. М, 1955.

16. Русская грамматика: В 2 т. М., 1980.

17. Шведова Я. Ю. Очерки по синтаксису русской разговорной речи. М., 1960.

18. Вольф Е. М. Оценка и странность как виды модальности // Язык и логическая теория. М., 1987.

19. Арутюнова Я. Д Аномалии и язык // Вопросы языкознания. 1987. № 2.

20. Малышева А. А. Модальность странного // Культура речи: Тез. конф. Звенигород, 1990.

21. Купина Я. А. Лексическая парадигма в художественном тексте// Типы языковых парадигм. Свердловск, 1988.

22. Коржавин Н. Анна Ахматова и "серебряный век”// Новый мир. 1989. № 7.

23. Долгополов Л. К. На рубеже веков. Л., 1985.

24. Кожевникова Я. А. Словоупотребление в русской поэзии начала XX века. М., 1986.

25. Очерки истории языка русской поэзии XX века. М., 1990.

26. Смирное И. П. Художественный смысл и эволюция поэтических систем. М., 1977.

27. Обухова О. Л. Образ тени в поэзии А.Ахматовой // Анна Ахматова и русская культура начала XX века: Тез. конф. M.f 1989

28. Логпман Ю. А/. Стихотворения раннего Пастернака и некоторые вопросы структурного изучения текста // Учен. зап. Тартус. ун.-та. Кн. 4: Труды по знаковым системам. Тарту, 1969.

29. Гальперин И. Р. Очерки по стилистике английского языка. М., 1958.

30. Купина Н. А. Смысл художественного текста и аспекты л ингвосмыслового анлиза. Красноярск, 1983.

31. Хеджинян Л. Странность // Логос. 1991. № 1.

32. Павлович. И. В. Семантика оксюморона // Лингвистика и поэтика. М., 1979.

33. Гинзбург Л. Я. О старом и новом. Л., 1982.

34. Смирнов Я. П. К изучению символики А. Ахматовой // Поэтика и стилистика русской литературы. Л., 1971.