А. Вежбицкая ДЕСКРИПЦИЯ ИЛИ ЦИТАЦИЯ[55]

Совершенно ясно, что при любом анализе, ставящем се­бе цель перейти от текстов к исходной системе, лежащей в их основе — неважно, будет ли это дешифровка или декоди­рование,— необходимым предварительным этапом являет­ся наше убеждение, что исследуемый текст однороден, сво­боден от каких бы то ни было инородных вставок.

Приведем простую иллюстрацию. Во многих учебниках грамматики все еще можно найти утверждения типа ’’союз может быть подлежащим предложения", например: "и — это союз", или ’’предложение может быть подлежащим дру­гого предложения", например: «‘Боже, храни короля’ —■ английский государственный гимн». Неправильность таких утверждений очевидна. Однако, если мы хотим убедиться в том, что рассматриваемые тексты действительно однород­ны, мы должны попытаться выделить более тонкие, более нестандартные типы цитаций, чем указанные выше.

В последнее время становится все более распространен­ным мнение, согласно которому построение — или обнару­жение — универсального семантического языка, способного быть метаязыком при описании естественных языков, яв­ляется главной задачей семантики ^х. Этот ’’семантический язык", как и естественные языки, должен состоять из сло­варя — совокупности ’’семантических слов", то есть семан­тически элементарных частиц,— и грамматики — совокуп­ности правил, определяющих сочетаемость этих частиц. Так как отношение между элементами ’’семантического язы­ка" и элементами естественного языка далеко не является взаимно-однозначным, а именно одно и то же значение в естественном языке может быть выражено многими различ­ными способами, то на очередь дня встает важная проблема отождествления (сведения к одной и той же записи на мета­языке) выражений, которые эквивалентны семантически, но отличаются по форме. Соответственно, если главная цель семантики — сформулировать правила перевода с ес­тественных языков на семантический (и наоборот), то сле­дует отвести большое место ’’семантическим равенствам", или формулам допустимых (семантически инвариантных) трансформаций (которые сравнивались с семантическими постулатами Р. Карнапа).

Равнозначность любых двух выражений предполагает возможность их взаимного замещения (не принимая в рас­чет возможные стилистические недостатки получаемого тек­ста) — вообще говоря, недопустимость такого замещения может сигнализировать об ошибке в постулируемом равенст­ве. Если в некоторой позиции некоторое выражение А не может (по семантическим, а не стилистическим причинам) быть заменено на синонимичное ему (= имеющее тождест­венный перевод на метаязык) выражение В, то следует по­дозревать, что А является скрытой цитатой.

Вполне допустимо сказать:

(A) John is a good skier.

‘Джон — хороший лыжник.’

(B) A good skier told me that he was always afraid of jumping.

‘Один хороший лыжник сказал мне, что он всегда боится прыгать.’

(C) Good skiers never abuse grease.

‘Хорошие лыжники никогда не злоупотребляют мазью.’

Довольно необычно звучит:

(D) *The good skier smiled.

‘Хороший лыжник улыбнулся.’

Вполне допустимо сказать:

(A) John is a true artist.

‘Джон — настоящий художник.’

(B) I used to know a true artist.

‘Я знавал одного настоящего художника.’

(C) A true artist is never satisfied with his work. ‘Настоящий художник никогда не удовлетворен сво­ей работой.’

Довольно необычно звучит:

(D) *The true artist left (smiled, fell asleep etc.). ‘*Настоящий художник уехал (улыбнулся, заснул и т.д.).’

Вполне допустимо сказать:

(A) John is an idiot.

‘Джон — идиот.’

(B) An idiot gave me this piece of advice.

‘Этот совет мне дал один идиот.’

(C) An idiot will always remain an idiot.

‘Идиот всегда останется идиотом.’

Довольно необычно звучит:

(D) *The idiot became silent (burst into laughter).

‘ * Идиот замолчал (рассмеялся).’

Вполне допустимо:

(A) John is a very tall man.

‘Джон — очень высокий мужчина.’

(B) A very tall man said that his height was for him a source of serious difficulties.

‘Один очень высокий мужчина сказал, что его рост приносит ему массу серьезных трудностей.’

(C) Very tall men often marry very short women.

‘Очень высокие мужчины часто женятся на очень невысоких женщинах.’

Довольно необычно звучит:

(D) *The very tall man sat down (smiled, kept weeping). “Ючень высокий мужчина сел (улыбнулся, зарыдал).’

Вполне допустимо сказать:

(A) Mary is quite a pretty girl.

‘Мери — весьма хорошенькая девушка.’

(B) I noticed quite a pretty girl, standing by the window. ‘Я заметил весьма хорошенькую девушку, которая стояла у окна.’

(C) Quite pretty girls become often spinsters, whereas their entirely charmless friends marry attractive men and become happy wives and mothers.

‘Весьма хорошенькие девушки нередко остаются старыми девами, тогда как их совершенно лишенные обаяния подруги выходят замуж за привлекатель­ных мужчин и становятся счастливыми женами и матерями.’

Довольно странно звучит:

(D) *The quite pretty girl came (smiled, felt asleep).

‘* Весьма хорошенькая девушка вошла (улыбну­лась, заснула).’

Во избежание недоразумений разъясним, что мы имеем в виду, употребляя выражение ’’так обычно не говорят". Один рассказ Эрскина Колдуэлла начинается так:

«Friday-morning classes were over. Snacker went along the corridor of the third floor in the dormitory, in order to leave his books in his room, when Pete Downs noticed him. In Pete’s room two other fellows were sitting. The door was open and Snacker saw them».

‘Утренние занятия в пятницу кончились. Лакомка отправился по коридору четвертого этажа в общежи­тие, чтобы оставить книги в своей комнате; в это вре­мя его заметил Пит Даунс. У Пита в комнате сидели двое других ребят. Дверь была открыта, и Лакомка их увидел.’ (”Лакомка“).

Слово snacker ‘лакомка’, очевидно, здесь нельзя заме­нить полностью синонимичным ему выражением ‘тот, кто любит полакомиться’. Очевидно, что слово ”лакомка“ здесь является цитацией, отсылающей к обозначению, которое дали герою его друзья в начале рассказа.

Как же мы узнаем, что слово ”лакомка“ употреблено здесь как цитация? Можно предположить, что отчетливым показателем этого является отсутствие артикля. Однако в польском переводе артикля нет и быть не может (поскольку в польском языке вообще нет артиклей), и тем не менее вся­кий понимает, что предложение Zartok szedt korytarzem ‘Лакомка шел по коридору’ также содержит цитацию (соб­ственное имя). Так в чем же настоящая причина неловкос­ти, странности предложений типа D, если их понимать бук­вально, не принимая во внимание их цитатного характера? Нельзя отрицать того, что эти предложения строятся в пол­ном соответствии с правилами грамматики — по крайней мере с теми правилами, которые сформулированы в сущест­вующих описаниях английской или польской грамматики.

Выражения типа ’’хороший лыжник", ’’настоящий худож­ник", ’’очень высокий мужчина", ’’весьма хорошенькая де­вушка", ’’идиот", ’’лакомка" с успехом выступают в роли пре­дикатов; приведенные примеры ясно показывают, что они не функционируют как субъекты (аргументы). С формаль­ной точки зрения, конечно, такие выражения являются под­лежащими в предложениях типов £ и С. Однако, как отме­чали некоторые логики, рассматриваемые выражения в та­ких предложениях лишь кажутся субъектами. На самом деле, предложения такого типа содержат два предиката, и данные выражения, строго говоря, играют в них роль вто­рого предиката. Например, согласно Б. Расселу, «А дает книгу В» = «существует х, такой, что А дает х В и х — книга» 17J, а в соответствии с Г. Рейхенбахом — «Все люди смертны» = «Если что-то является человеком, то оно смертно» 16, р. 254].

Разумеется, самый факт, что данные выражения хорошо выполняют роль предикатов, сам по себе недостаточен для объяснения того, что они не могут быть употреблены в позиции субъекта. Не следует забывать, что существуют дескрипции — сложные термы, способные к употреблению в качестве аргументов, так как они строятся «посредством предиката или сочетания предикатов, подобранных таким образом, что существует только одна вещь, удовлетворяю- щая этому сочетанию» [6, р. 256] (такие сложные термы мо­гут содержать, «помимо предиката, собственное имя инди­видуума, через референцию к которому идентифицируется другой индивидуум» [6, р. 257]).

Таким образом, чтобы решить, может ли некоторое соче­тание предикатов (возможно, содержащее, кроме того, еще собственное имя) образовать дескрипцию, следует сначала убедиться в том, что ей удовлетворяет только один объект. Отмечалось, что с точки зрения семантического анализа было бы весьма желательным уметь обнаруживать дескрип­ции, не имея никакого предварительного знанияо внешнем мире и опираясь только на сведения о внутренней структуре выражений.

Мы можем поместить предикат (или комбинацию преди­катов) в субъектную позицию, если мы убеждены, что этому предикату удовлетворяет только один объект. Вот наш ос­новной тезис: в естественных языках наряду с фактичес­кими ситуациями приходится считаться и с присущими языкам семантическими правилами, которые исключают использование некоторых типов предикатов в качестве строительного материала для субъектов (и для аргументов вообще).

Начнем с рассмотрения следующего вопроса: какой тип выражений способен заполнять позицию субъекта? Так как главная функция субъекта состоит в идентификации эле­ментов внеязыковой действительности (тогда как функция предикатов — описывать эти элементы), то любые выраже­ния, способные идентифицировать свои денотаты, могут играть роль субъекта ^[56]. Разумеется, главное место среди них занимают собственные имена; и, конечно, такие эго­центрические слова ("token-reflexive words"), как "я", "ты", и выражения, содержащие дейктические местоимения, также могут выполнять эту функцию. В языках типа поль­ского или русского некоторые имена деятеля от переход­ных глаголов несовершенного вида используют весьма по­лезное идентифицирующее средство. Сочетаясь с собствен­ным именем (или другим индивидуальным обозначением), подчиненным ему в качестве прямого объекта, такие имена обозначают единичное лицо, совершившее определенное воздействие на этот объект. Ср., например, слова типа "ав­тор", "убийца", "мать", "первооткрыватель", "изобретатель", "создатель" и т. п. Интересно отметить, что, например, ни один из одиннадцати убийц Юлия Цезаря не может быть назван "убийцей Цезаря" (Брут был одним из убийц Юлия Цезаря, но он не был убийцей Цезаря); никто из авторов, например, "Principia Mathematica" не может быть назван "автором «Principia Mathematica»" (Рассел — "один из со­авторов" или "один из авторов", но никак не "автор" этой работы).

Выражения типа "убийцы Цезаря" или "авторы «Prin­cipia Mathematica»" также детерминируют именно единич­ный объект, хотя в данном случае обозначаемый единичный объект представляет собой множество элементов.

Таким образом, выражения типа "мать Джона Смита", "убийца Джона Смита", "автор Ваверлея!“, "первооткрыва­тель Америки" надо оценивать как потенциальные дескрип­ции, даже если не знаешь ничего об их предметной соотне­сенности. Представляется, что отмеченная черта перфек­тивных имен деятеля (их "идентифицирующая сила") свя­зана с семантическим элементом "каузации", содержащимся в семантике многих глаголов совершенного вида типа на­писать, убить: "Брут убил Цезаря" должно означать ‘Брут каузировал, чтобы Цезарь перестал быть живым’. Предло­жения с соответствующими глаголами несовершенного вида писать, убивать не утверждают причинной связи между какими-либо двумя событиями. Но это проблема, которую следует рассмотреть отдельно.

Обычное средство идентификации персонажей в тексте состоит в приписывании каждому из них "собственного" предиката. Ср., например, рассказ Марека Гласко:

«Однажды на рынке маленького городка появились двое мужчин... Один из них был высокого роста... Другой был невысок... Тот, что повыше, сказал:...— Я знаю,— отвечал маленький».

Ниже мы рассмотрим этот тип дескрипции.

Теперь возвратимся к нашим примерам предложений, отклоняющихся от нормы в связи с неадекватной структу­рой их субъектов (аргументов). В чем же причина того, что выражения типа "настоящий художник","весьма миловидная девушка", "блестящий оратор", как правило, не могут упот­ребляться в позиции субъекта (если временно отвлечься от случаев, составляющих исключение, когда такие выраже­ния все же выполняют роль субъекта)? Очевидно, такие пре­дикаты не могут идентифицировать своих носителей. Попы­таемся сформулировать общее правило, исключающее такие предикаты из числа дескрипций: существенная часть содер­жания этих предикатов затрагивает не обозначаемое лицо, а отношение между этим лицом и говорящим, а точнее гово­ря, отношение говорящего к тому лицу, о котором идет речь. Думается, что это — эмпирически доказуемый факт: в естественных языках все экспрессивные элементы выска­зывания — все элементы, выражающие отношение говоря­щего к тому, о чем он говорит,— и вообще все элементы, от­носящиеся к так называемым "прагматическим операторам" [3, с., 173—177], всегда "висят" на предикате, а не на субъек­те. Это легко увидеть на примере уменьшительно-ласкатель­ных производных, столь характерных для славянских язы­ков. Хотя главный источник уменьшительно-ласкательных производных составляют, по-видимому, собственные име­на, однако такие уменьшительные собственные имена ис­пользуются в своей экспрессивной функции только в обра­щении; если собственное имя играет роль субъекта (прямого объекта и т. п.), то либо оно стоит в нейтральной форме, либо теряет экспрессивную функцию; выбор между несколькими экспрессивными вариантами имени (Мария, Марыся, Ма- рысенька; Ян, Янек, Ясь) возможен только в позиции об­ращения; если собственное имя используется как аргумент, то оно имеет стандартизованную нейтральную форму. Если же это не так, то есть, например, лицо обозначается посред­ством одного из экспрессивных вариантов его имени, то такое употребление либо предполагает ’’нейтрализацию" экспрессивной окраски имени, либо имеет очевидно цитат­ный характер. Ср., например, отрывок из стихотворения Г алчинского:

— Со ci jest, Piesiu? Podejdz tu blisko.

— Znalaztem zegarek z dewizkq.

I juz wyciqga Piesio cebul§ (...)

(‘— Что с тобой, Петя? Подойди сюда поближе.

— Я нашел часы с цепочкой.

И вот Петя достает луковицу...’)

Аналогичная ситуация имеет место в сфере терминов родства. Когда в ’’Докторе Фаустусе" рассказчик, Серенус Цайтблом, называет одно из действующих лиц своего рас­сказа — тетку Марии Годо — ma tante ‘тетя’ (франц.), Tantchen ‘тетенька’ (нем.), то очевидно, что он цитирует терм, употребляемый самой Марией:

«Die Heimfahrt verlief eher still, aus Rucksicht schon auf das eingeschlummerte Tantchen» (‘Раньше дорога домой про­ходила тихо, из уважения к уже уснувшей тетеньке*); «Es war Tante Isabeau, auf die er beim Betreten des kleinen Vorplatzes der Pensionswohnung stiess» (‘Это была тетя Иза- бо, которую он встретил у входа на площадку перед пансио­натом’).

Заметим, кстати, что частое употребление экспрессивных уменьшительных в роли аргументов — характерная черта народной поэзии. Возможно, что этот факт связан с такими типичными для фольклора явлениями, как отождествление точек зрения героя и рассказчика, сплетение в повество­вании эпического третьего лица и лирического второго ли­ца и т. п. Сравним два польских примера:

P§d£ ty, Marysienko, p§dI woty, daleko mojo tqcko stodoty; da nie chciafa Marysierika woiow gna6, wolata si§ w lusterecku przeglundac.

(Тони, Марысенька, гони волов..., да не хотела Марысенька волов гнать, предпочитала смотреться в зеркальце.’)

Moj tatuniu, mці mnie bije...

Tatuniek przyjechal...

М6] bradszku, mqz mnie bije...

Braciszek przyjechal...

(‘Тятенька! Муж меня бьет...

Тятенька приехал...

Братишка! Муж меня бьет...

Братишка приехал...’)

Здесь уменьшительные, функционирующие в качестве субъектов, не что иное, как цитаты.

Другой занимательный пример цитатного употребления прагматического оператора, маскирующегося под дескрип­цию, можно найти в пьесе Славомира Мрожека ’’Чарующая ночь“ (’’Czarowna пос“), а именно имена (дескрипции) двух главных героев этой драмы — ’’Pan Kolega" ‘Пан Коллега* и ’’Drogi Pan Kolega" ‘Дорогой Пан Коллега¹. Ср.: «В две­рях стоят Пан Коллега и Дорогой Пан Коллега. Один из них может читать дидаскалии». Конечно, в комических приемах Мрожека есть и дополнительный источник юмора, а именно: оценочный показатель имеет здесь чисто условный характер, и если он помещен в позицию субъекта (которая предполагает идентифицирующий, то есть объективный тип дескрипции), то семантическая несообразность стано­вится разительной.

Таким образом, оценочный показатель может иметь — и обычно имеет — своим экспонентом смешанный знак, со­четающий в своем значении разнородные компоненты,— и такой смешанный знак непригоден для построения субъекта предложения, если он не использован как очевидная цита­ция. Мы констатировали, что непригодность выражений типа настоящий художник, весьма миловидная девушка для заполнения позиции субъекта объясняется тем же са­мым семантическим правилом, или по крайней мере сводится к нему: содержание этих выражений включает экспрессив­ные (модальные) элементы, не обладающие идентифицирую­щей силой. Попытаемся внести ясность в наш тезис.

Что имеется в виду, когда говорят: ”Он — настоящий художник"? Вероятно, это выражение можно перифразиро­вать как: ’’Он и в самом деле художник" (Не is really an artist; He is an artist indeed; He is an artist). Таким образом, мо­дальный характер псевдоопределения очевиден: его функ­ция — усиливать утверждение. А другое псевдоопределе­ние, слово ’’совершенно"? Можно ли ему приписать ка­кое-либо референтное (десигнативное) значение? Например, что значит ’’Она совершенно уверена"? Очевидно, что ’’у нее

нет никаких сомнений". Но разве не это же самое имеется в виду, когда употребляют более короткое: ’’Она уверена"? Разумеется, значение (то есть референтное значение) этих двух предложений одинаково. Единственная разница в том, что в первом случае утвердительный характер сужде­ния подчеркивается особо.

Аналогично предложения ’’Она была совсем молода", ’’Она была совершенно прекрасна", ’’Она была совершенно бледна" значат всего лишь ’’она была молода",’’она была прек­расна", ’’она была бледна" — и вдобавок к этому они со­держат прагматический компонент, который можно описать так: ”Я не преувеличиваю, пожалуйста, поверьте мне, я говорю вам точно" или что-то в этом роде.

Думается, выражения, содержащие слово очень, следует толковать таким же образом ⁸. Ср., например, ’’Джон вы­сок" — ’’Джон очень высок", ’’Джон молод" — ’’Джон очень молод". Около сорока лет назад Э. Сэпир в своей проница­тельной работе, посвященной градации, показал, что при­лагательные типа ’’высокий" следует толковать через их сравнительную степень, так как она по значению (но не по форме) проще, чем положительная^[57].

Далее, что означает высказывание ’’Джон молод"? Ви­димо, что: ’’Джон пока что прожил немного". Но что такое ’’немного"? Видимо, ’’меньше, чем большинство других лю­дей". Аналогично ’’Джон высок", по-видимому, означает: ’’Джон выше, чем большинство других людей". Таким обра­зом, предикаты типа ’’высокий", ’’молодой" предполагают сравнение, при котором имплицитный член пары — это что-то подобное ’’большинству" или ’’норме". А ’’Джон очень молод", ’’Джон очень высок"? Представляется, что за такими предложениями скрывается сразу два сравнения, одно с ’’большинством элементов данного класса", а другое с ожи­данием говорящего: ”Он очень молод" = ”Он гораздо моло­же, чем большинство других людей" = ’’Его возраст го­раздо меньше, чем возраст большинства других людей". Это гораздо, очевидно, означает ’’больше, чем я ожидал". Таким образом, предикаты, содержащие слово очень, соот­носительны с ожиданием говорящего — и именно в этом источник частично модального характера таких предикатов, как "быть очень высоким человеком"^[58].

"Эмоции и степени сравнения тесно взаимосвязаны",— от­мечал Сэпир [8, р. 140], указывая на существенные связи меж­ду показателями градации и такими явно модальными эле­ментами, как просто, только, еще, вряд ли, почти, именно, уже. Ср. пропорцию: "Его рост — 4 фута"—"Его рост — всего 4 фута", "Он невысок" —"Он вовсе не высок", или в поль­ском: "On та 1,80 т wzrostu" — "On та az 1,80 т wzros- tu" (‘Его рост 1м 80 см’—‘Его рост целых 1м 80 см’), "On jest wysoki" — "On jest bardzo wysoki" (‘Он высок’ — ‘Он очень высок’). Польская частица az ‘целых’ означает ‘больше, чем я ожидал’ (‘только’ = ‘меньше, чем я ожи­дал’).

В сказке А. Милна "Винни-Пух", где большинство ге­роев обозначены дескрипциями, имя одного из героев (од­ного из родственников и друзей Кролика) — Очень Малень­кий Жучок. Очевидно, именно этот необычный тип дескрип­ции — источник весьма смешного эффекта, производимого благодаря такому обозначению. Другой пример употребле­ния того же самого юмористического приема — часто пов­торяемое "географическое название" Очень Глубокая Яма. (На карте Пуховой местности есть еще одно географическое название такого же рода —Хорошее Место для Пикников.)

Правда, предикаты, содержащие элемент "удивления", иногда, особенно в поэтической речи, могут употребляться в позиции аргументов, но в таком случае очевиден их цитат­ный характер. Ср. отрывок из стихотворения Бодлера:

Que diras-tu се soir, pauvre ame solitaire,

Que diras-tu, mon coeur, coeur autrefois fletri,

A la tres belle, a la tres bonne, a la tres chere,

Dont le regard divin t’a soudain refleuri?

(«Les fleurs du mal», XLIV)

(‘Что можешь ты сказать, мой дух, всегда ненастный,

Душа поблекшая, что можешь ты сказать

Ей, полной благости, ей, щедрой, ей, прекрасной?

Один небесный взор — и ты цветешь опять?’)

(Перевод Эллиса)

Аналогичным образом мы встречаемся с явной цитацией (авторской) в следующем примере из Бодлера:

La tres chere etait nue,..

(«Les bijoux»)

i(‘Дорогая нагою была...’)

(Перевод С. Петрова)

В этом последнем случае ’’оценочное содержание" псев­додескрипции очевидно.

Механизм этого выразительного приема обнаруживает­ся в следующем диалоге (из романа Т. Манна ’’Иосиф и его братья"):

«Он сказал:

— Я ищу своих братьев. Скажи же мне, любезный че­ловек, где они прячутся?

’’Любезный человек" не был удивлен простодушием этой просьбы».

Между прочим, можно заметить, что в предложениях типа "Дождик идет", "Солнышко светит", которые, по-види­мому, вообще не носят цитатного характера, экспрессивный компонент выделим в субъекте лишь на первый взгляд. Предложения типа ’’Идет дождик", "Светит солнышко" оз­начают просто "идет дождь", "светит солнце". Семантичес­кий анализ таких предложений весьма сложен, но тем не менее совершенно ясно, что "солнце" или "дождь" — это не какие-либо предметы, которым говорящий приписывает какие-либо свойства. Таким образом, есть серьезные причи­ны полагать, что и в этом случае экспрессивный компонент смысла связан с предикатом, а не с субъектом.

Неспособна входить в идентифицирующие дескрипции также и отрицательная частица ”не". Тесная связь между от­рицанием и модальностью была убедительно показана Берт­раном Расселом. «Основное отрицательное суждение,— писал он,— таким образом требует пропозициональной установки, при которой это суждение подвергается отрица­нию на основе восприятия. Поэтому мы можем сказать, что, тогда как основное положительное суждение определя­ется только восприятием (при данных речевых навыках), отрицательное определяется восприятием плюс предвари­тельная пропозициональная установка. Здесь еще имеет место несовместимость, но это — несовместимость между воображением и восприятием» [7].

При первом рассмотрении кажется довольно очевидным, что "отрицательные свойства" — это не самое лучшее сред­ство для идентификации их носителей: ведь заметить от­сутствие чего-либо далеко не так просто, как заметить на­личие чего-либо. Разумеется, если искомое свойство не кон­кретизировано, то его возможности идентифицировать что- либо крайне скудны. Чтобы проиллюстрировать эту мысль, приведем несколько отрицательных псевдодескрипций.

”«А искать Пятачка возле Шести Сосен бесполезно,— сказал Пух самому себе,— так как он устроился в собствен­ном особенном месте.— Значит, сперва мне надо будет по­искать это Особенное Место. Интересно знать, где же оно?» И он записал все это у себя в голове приблизительно так:

Порядок поисков.

(1) Особенное Место (Найти Пятачка)".

Очевидно, что слово "Особенное" содержит в своем зна­чении отрицательный элемент: "особенный" = "отличный от всех других" = "не такой, как все остальные". Но если вто­рого члена отношения тождества недостает, то проблема идентификации становится довольно безнадежной. (Ср. так­же карту, прилагаемую к "Дому в Пуховой Области": сре­ди других географических названий в ней можно найти та­кое, как "место, где не было Буки и Бяки".)

Другой шуточный пример отождествления посредством отрицания можно найти в романе Мрожека "Бегство на юг“ ("Ucieczka na Potudnie"). Трое героев этого романа, трое школьников, идентифицируются прозвищами, которые зву­чат так: Толстый, Тощий и Средний. Здесь удивляет некото­рая необычность последнего имени. Как следует идентифи­цировать человека, например, взятого изолированно, если его характернейшая черта — то, что он средний? По-ви­димому, слово "средний" означает приблизительно следую­щее: "обладающий некоторым градуируемым качеством не в большей и не в меньшей степени, чем большинство других членов рассматриваемого множества".

Чисто отрицательный, дифференциальный и неидентифи­цирующий характер этого определения очевиден. Третий пример поищем в "Записках Пиквикского клуба".

Одна из второстепенных героинь этого романа обозначе­на посредством следующей псевдодескрипции: "леди сред­них лет".

«Перед зеркалом стояла леди средних лет в желтых па­пильотках и старательно расчесывала волосы. Каким бы образом ни очутилась в комнате ничего не ведающая леди средних лет, было ясно, что она рассчитывала остаться здесь на ночь... Леди средних лет привела в порядок во­лосы...»

Дескрипции типа ’’молодая девушка", ’’старик", ’’пожи­лая леди" весьма употребительны и не содержат ничего не­обычного, в отличие от псевдодескрипций типа ’’леди сред­них лет", которые оказываются необычными. Разумеется, дескрипции типа ’’молодой", ’’старый" также основаны на сравнении, но очевидно, что второй член сравнения (нор­ма — типичность — большинство?) считается чем-то объек­тивно данным. Однако в случае словосочетания ’’леди сред­них лет" ситуация, по-видимому, несколько иная: здесь за­фиксирован тот факт, что возраст дамы не больше и не мень­ше, чем возраст большинства других людей,— и такая де­финиция, очевидно, недостаточно позитивна для того, что­бы идентифицировать данное лицо.

В этой связи следует рассмотреть еще одну интересную проблему.

Очевидно, что выражения типа ’’невысокий мужчина", ’’небольшая девочка", звучащие совершенно нормально в по­зиции сказуемого, не употребляются в функции субъекта. Однако выражения типа ’’низкий мужчина", ’’маленькая де­вочка" встречаются в позиции субъекта — и притом весьма часто. Но разве эти прилагательные — ’’низкий" и ’’невысо­кий", ’’маленький" и “небольшой" — не синонимичны?

А если они синонимичны, то почему же такие прила­гательные, как ’’короткий", ’’маленький", значение которых содержит отрицание, встречаются в позиции субъекта?

Это непростая проблема. Но нам представляется, что в действительности это кажущееся противоречие может быть разрешено. А именно: мы склонны полагать, что слова типа ’’маленький" и ’’большой", ’’высокий" и ’’низкий" на самом де­ле не антонимичны в том смысле, что содержание одного члена есть отрицание содержания другого. Мы полагаем, что ’’маленький" не тождественно ’’небольшой", ’’низкий" не тождественно ’’невысокий". Думается, что существует другой фундаментальный (элементарный) семантический компонент, который должен быть указан в объяснении зна­чения таких слов, как ’’маленький", ’’большой"; ’’высокий", ’’низкий", и что если этот элемент указать, то можно обой­тись без отрицания. Рассматриваемый элемент может быть обозначен словом "больше".

Теперь следует ответить еще на один вопрос: в чем се­мантическое различие в такой паре слов, как "больше" и "меньше"? Антонимичны ли они, то есть можно ли тракто­вать эту разницу в терминах отрицания? Думается, что от­вет должен быть "нет". Предложения "А больше, чем В“ и "В меньше, чем А", по-видимому, полностью синонимич­ны; соответственно семантическое различие между выска­зываниями "А больше, чем В“ и "А меньше,чем В“ можно объяснить и не приписывая никакой разницы в значениях элементам А и В, между которыми устанавливаются отно­шения. Или в другой формулировке: слово "меньше" не следует объяснять прямо — прежде чем приступить к та­кому объяснению, мы всегда должны перейти от предложе­ния "А меньше, чем В" к основной форме—предложению "В больше, чем А".

Таким образом, мы бы рискнули предположить, что не­совместимость двух предикатов (таких, как "А больше, чем В" и "А меньше, чем В“) отнюдь не означает, что содержа­ние одного из них включает отрицание. Как аргумент в пользу этого предположения можно упомянуть несовмести­мость разных цветов в одном и том же месте визуального

ПОЛЯ.

Однако мы, конечно, отклонились слишком далеко от нашей основной темы, и уже пора вернуться к ней. Что же касается отрицания, то мы считаем, что оно имеет частично модальный характер, что и обусловливает неспособность от­рицательных предикатов служить потенциальными дескрип­циями.

Примером выражений другого типа, содержащих мо­дальный компонент и потому неспособных выполнять роль аргумента, может послужить следующая остроумная на­ходка Гоголя. Среди героев "Мертвых душ" есть "Просто приятная дама" и "Дама, приятная во всех отношениях". Ср., например, предложение: «"Какой веселенький ситец!"— воскликнула дама, приятная во всех отношениях, глядя на платье просто приятной дамы».

Совершенно ясно, что в предложении ”В противополож­ность первой даме эта дама называлась просто приятной дамой" слово "просто" не обозначает никакого качества, которое было бы полезным для идентификации этой дамы; фактически у этого слова совсем нет "референтного" значе­ния — возможно, его функция состоит в том, что оно отри­цательно отвечает на запрос слушающего (или говорящего), ожидающего чего-либо еще в описании признаков этой дамы, оно, по-видимому, сообщает слушающему: "Пожалуй­ста, не жди ничего более, это — все". Конечно, это функ­ция прагматического характера — и отсюда ее неспособ­ность идентифицировать искомое лицо. Очень похожий ме­ханизм был использован Чарлзом Диккенсом в "Записках Пиквикского клуба": «Сэм был так погружен в созерцание этой уютной сцены, что не обратил никакого внимания на первый вопрос довольно полной дамы (...) ...каждый раз, как красноносый переставал держать перед глазами ломтик хлеба, с удовлетворением убедившись, как продвигается дело, он выпивал глоток-другой горячего ананасного рома с водой и благосклонно глядел на довольно полную даму, и она раздувала огонь».

Среди тех признаков, которые явно непригодны для по­строения потенциальных дескрипций, следует упомянуть предикаты с оценочным компонентом. Непригодны для за­полнения позиции субъекта не только выражения типа "хороший пловец", "превосходный оратор", "чудесный всад­ник", которые все отлично могут быть сказуемыми (рассмот­рим их ниже), но даже такие сочетания, как "милая девоч­ка", "красивая женщина", "статный мужчина",— выступая в роли аргументов, они приобретают характер явных цитат. Ср. в рассказе Гласко "Прелестная девушка": «Это была и в самом деле прелестная девушка... Около них прохо­дил какой-то мужчина в плохом темно-синем костюме... Он посмотрел на прелестную девушку и подумал...» Ср. также стихотворение Александра Блока:

Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы В мерцаньи красных лампад.

("Вхожу я в темные храмы")

Нам представляется, что такие оценки, как "миловид­ный", "хороший", "правильный", "вкусный", так или иначе сводимы к фундаментальному понятию "желать" ^[59]. Предло­жение "Мне нравится х“, по-видимому, означает "х таков, каковыми я хочу, чтобы были объекты из множества X".

Возможно, что разница между суждениями "Мне нравится это" и "Это хорошо" состоит в объеме множества людей, чьим "желаниям" объект удовлетворяет: "Мне нравится это" = "Это таково, каковыми я хочу видеть объекты дан­ного класса", "Это хорошо" ="Это таково, каковыми каж­дый желает видеть объекты этого класса". (Мы не можем сог­ласиться с определением П. Зиффа, согласно которому "хо­роший" значит "отвечающий чьим-то интересам" [10], так как понятие "чьи-то интересы" не кажется ни вполне ясным, ни элементарным.)

В польском и русском языках прослеживается еще од­но различие в этой области: одно слово употребляется при оценке единичного события, другое — при оценке целого класса событий. Ср.: Podoba mi sig ten zachod stonca ‘Мне нравится этот заход солнца’ и Lubig takie zachody stonca ‘Я люблю такие заходы солнца’, Smakuje mi to ciastko ‘Мне нравится это пирожное’ и Lubig takie ciastka ‘Я люб­лю такие пирожные’. Можно, по-видимому, утверждать, что в значение глагола lubic ‘любить’ входит квантор об­щности, относящийся к объекту.

Любопытная черта оценочных слов состоит в том, что многие из них, видимо, выступают в качестве комбинатор­ных вариантов ^[60]: их значение тождественно, а выбор одного из них диктуется контекстом. В конце концов, можно ска­зать: ”У нее хорошая фигура", "Это был прекрасный посту­пок". Мы не можем обсуждать эту проблему подробнее. Во всяком случае, кажется ясным модальный характер оценоч­ных суждений.

Оценочные суждения, используемые в позиции аргумен­тов,— один из самых общих типов шуточной цитации. Ср. в романе Сенкевича "Pan Wolodyjowski":

«— Ну, а как же Вы отправились, госпожа полковни­ца?...

— Марципан, что? —сказал Заглоба.

Тем временем "марципан" вновь показался в дверях...’»

Было замечено, что «значение "дурак" у слова осел нор­мально реализуется в предикативной функции» [1, с 104].

Этот факт, конечно, вполне объясним в свете предшествую­щих соображений.

Однако нам кажется, что, кроме оценки, есть и еще одна причина непригодности выражений типа ”идиот“, ’’глупая девочка",’’хороший человек" для роли аргументов. А имен­но: выражения такого типа, очевидно, являются ’’сгущен­ными индукциями" (мы здесь используем термин, предложен­ный Б. Расселом, хотя и в несколько ином значении):

’’Джон хорош" = ’’Джон всегда (обычно) поступает хоро­шо", ’’Джон мудр (глуп, смел, робок, страстен, спокоен)”= ’’Джон (всегда) (обычно) поступает (ведет себя) мудро (глу­по, смело, робко, страстно, спокойно)".

Интересно заметить, что имена людей вообще допусти­мо использовать в качестве аргументов при предикатах, со­держащих некоторое обобщение. Например, мы уже отме­чали, что польский глагол lubid ‘любить’ предполагает уни­версальную квантификацию объекта — нельзя сказать *Lubi§ ten zachod stonca ‘*Я люблю этот заход солнца’; если кто-нибудь говорит Lubi§ ten obraz ‘Я люблю эту кар­тину’, то это высказывание всегда интерпретируется как ‘я всегда смотрю на эту картину с удовольствием’ или что-то в этом роде; именно поэтому предложение Lubi§ to ciastko ‘Я люблю это пирожное’ будет неправильным: предложе­ние Lubi? takie ciastka ‘Я люблю такие пирожные’ озна^ чает ‘я люблю есть такие пирожные’, то есть ‘ я всегда (обыч­но) охотно ем такие пирожные’, а один и тот же человек не может есть ’’обычно" одно и то же пирожное. Поэтому анг­лийский глагол to like — более близкий (хотя и конверсив- н(>ій) эквивалент для польского глагола podobac si§ ‘нра­виться’, чем для польского lubic ‘любить’. Однако вполне можно сказать Lubi§ Jana ‘Я люблю Яна’. Таким же обра­зом польский глагол znad, в отличие от wiedziec, предпола­гает общность или по крайней мере множественность объек­та, но вполне возможно сказать Znam dobrze tego czio- wieka ‘Я хорошо знаю этого человека’. Поэтому хотелось бы высказать предположение, что в таких предложениях, как Lubi§ Jana ‘Я люблю Яна’, Znam dobrze Jana ‘Я хоро­шо знаю Яна’, Jan jest dobry, mqdry, spokojny, Smiaty ‘Ян добрый, умный, спокойный, смелый’, предицируемый признак приписывается, строго говоря, не Яну, а множест­ву событий, которые тем или иным образом связаны с Яном (множество, которое нельзя просто перечислить, так как его нельзя приравнять ни к какому закрытому списку).

Во всяком случае, видимо, никто не будет отрицать, что выражения типа "хороший пловец", "великолепный оратор", "чудесный всадник"—"сгущенные индукции" в том смысле, что они относятся к множествам событий, и мы склонны по­лагать, что мощность (количество элементов) таких мно­жеств событий — не "много", а "континуально", то есть рассматриваемые множества не могут быть определены эк­стенсионально, ибо их нельзя ограничить каким-либо списком. Таким образом, "сгущенные индукции" оценочного характера, по-видимому, особенно непригодны для построе­ния дескрипций. А если они и играют роль аргументов, то представляют собой цитацию. Яркий пример такой цита­ции — имя главного героя романов Ильфа и Петрова: великий комбинатор.

Когда выражения типа "великий комбинатор" встречают­ся в своей "естественной позиции", то есть в сказуемом, то они всегда могут быть подвергнуты трансформации: связ­ка + имя деятеля—► личный глагол + ”квантор общнос­ти" (эксплицитный или имплицитный; в применении к со­бытиям, обозначенным глагольным сказуемым). "Он изряд­ный мошенник" = "Он мошенничает очень часто" (может быть, кроме того, "часто и артистично", то есть успешно мо­шенничает). Но если это выражение выступает как дескрип­ция, то оно не подлежит данной трансформации: "великий комбинатор" становится эквивалентным собственному имени "Остап Бендер", не будучи при этом эквивалентным выра­жению "человек, который часто и мастерски строит различ­ные комбинации". Аналогично предложение ”Я хороший пастух" синонимично предложению "Я хорошо пасу овец". Но возьмем предложение "Хороший пастух заснул": рас­смотренная выше трансформация в данном случае, очевидно, недопустима.

Обратим внимание на такие предложения: "Хороший ора­тор вышел", ’Прекрасный всадник заснул", "Чудесный пло­вец вернулся через час". Если такие предложения встреча­ются, то входящие в них псевдодескрипции, скорее всего, представляют собой цитации, и, будучи таковыми, они не могут быть подвергнуты никакой синонимической трансфор­мации.

Кроме того, что касается высказанных выше предполо­жений относительно выражений типа "хороший человек", "глупая девочка" и т. д., которые мы предлагаем также считать скрытыми "индукциями" (обобщениями), если они употребляются не в позиции сказуемого, то такие вы­ражения не могут быть ничем иным, как цитациями (в край­нем случае — автоцитациями).

Конечно, такие оценочные обобщения могут встречать­ся также в качестве так называемых "определений" субъек­та, но в таком случае они выполняют предикатную функ­цию. Ср., например:

The shrewd John solved the puzzle at once.

‘Хитрый Джон разгадал загадку сразу.’

The good woman did for him all her best.

‘Добрая женщина сделала для него все, что могла.’

The courageous boy ran into the burning house.

‘Храбрый мальчишка вбежал в горящий дом.’

Забияка Коля дрался, трусишка Вася боялся.

Очевидно, что каждое из этих предложений содер­жит конъюнкцию двух предложений: "Трусишка Вася боял­ся" = "Вася — трусишка" + "Вася боялся".

Одна из характерных черт непринужденной разговорной речи — частое употребление таких эмоционально окрашен­ных предикатов, составляющих в сочетании с указательным местоимением одну именную группу: "этот идиот всему по­верил", "этот осел все забыл". Наглядная иллюстрация пре­дикатной функции любых оценок — такие русские слова, как молодец: широко известно, что сфера употребления этого слова ограничена предикатной позицией, однако оно с успе­хом может выступать и после указательного местоимения ("этот молодец победил всех"). С другой стороны, "сгущен­ные индукции" (как оценочные, так и неоценочные) могут составлять одно словосочетание с субъектом и в этом слу­чае теряют свою предикатную функцию — но тогда они сра­зу же приобретают цитатный характер. Таким образом ве­дут себя многие epiteta ornantia и прозвища: "быстроногий Ахилл", "Ричард Львиное Сердце", "Рыцарь Печального Об­раза", "Болеслав Застенчивый", "Иванушка Дурачок".

Все это хорошо, скажет кто-нибудь, но ведь можно най­ти контексты, где все выражения, которые в соответствии с нашим тезисом не участвуют в идентификации, будут вы­полнять функцию субъекта и в то же время не имеют ни в коей мере цитатного характера. Как объяснить этот факт?

Рассмотрим следующую притчу:

«Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взявши светильники свои, вышли навстречу же­ниху. Из них пять было мудрых и пять неразумных. Нераз­умные, взявши светильники свои, не взяли с собою масла; мудрые же вместе со светильниками своими взяли масла в сосудах своих. И как жених замедлил, то задремали все и уснули. Но в полночь раздался крик: "Вот жених идет; вы­ходите навстречу ему!" Тогда встали все девы те и попра­вили светильники свои. Неразумные же сказали мудрым: "Дайте нам вашего масла, потому что светильники наши гас- нутГ А мудрые отвечали: "Нет..."»

Очевидно, что в предложении "Неразумные девы сказа­ли мудрым..." аргументы не являются цитациями; они не­что значат, и известно — что именно: "те из них, которые были неразумны...", "те из них, которые были мудры...". Однако как нам узнать, какие из дев были неразумными, а какие мудрыми? Очевидно, здесь нет никакой операцио­нальной процедуры, которая могла бы подсказать нам, как перейти от множества лиц, которые определяются свойст­вом "мудрости", к экстенсиональному определению этих лиц. Поэтому нельзя показать, что свойство "предположи­тельно (а не по словам кого-либо) быть неразумным" эм­пирически тождественно какому-либо списку. С другой сто­роны, есть предикаты, которые при благоприятных обстоя­тельствах могут образовать список. Яркие примеры таких предикатов — зрительно воспринимаемые свойства: цвет, форма, размеры, пол и возраст людей (ср. "женщина", "девочка", "мальчик", "старик"), хорошо известные виды животных: Белый Кролик (герой "Алисы в Стране Чудес"), Розовый Поросенок (в одной из русских сказок), Рыжий Исав, Рыжий, Косматый (в романе Т. Манна "Иосиф и его братья"), Толстый и Тощий в упомянутом романе Мроже- ка — типичные примеры прозвищ, употребляемых в иден­тифицирующей функции. Большинство собственных имен, создаваемых ad hoc, принадлежит к тому же типу (см. цити­рованный отрывок из рассказа Гласко о "высоком" и "не­высоком"). Далее, оценочные предикаты (и другие, рассмот­ренные выше) могут выполнять идентифицирующую функ­цию, только будучи цитациями: "неразумный", "мудрый", "чудесный" могут играть идентифицирующую роль только тогда, когда они эквивалентны таким выражениям, как «тот человек (тот из них), который был ранее обозначен как "неразумный", "мудрый", "чудесный" (хотя о нем могли так и не говорить)».

Но если кто-то был обозначен как "мудрый", то он дол­жен быть предварительно идентифицирован посредством ка­кого-либо другого механизма (указательного жеста, собст­венного имени или идентифицирующего предиката типа "самый высокий из них" и т. п.).

Кстати, следует отметить, что если предмет (или лицо) уже был идентифицирован ранее (например, посредством собственного имени) и тем не менее в дальнейшем обозна­чается посредством предиката, то такой предикат будет пред­ставлять собой цитацию. Проиллюстрируем это положение. Ср. следующий текст:

«Вчера по радио передавали интервью с Т. С. Элиотом. Поэт сказал...»

Что означает здесь слово "поэт"? Можно ли заменить его синонимичным ему (в других позициях) выражением "че­ловек, который пишет стихи"? Конечно, нельзя. Следова­тельно, выражение "поэт" имеет в данном случае иное зна­чение, чем оно имеет, например, в предложении "Я никогда не был знаком ни с одним поэтом" (= "человеком, который пишет стихи"). С другой стороны, выражение "поэт" в со­ставе процитированного отрывка имеет совершенно другой синоним, а именно "Т. С. Элиот". Таким образом, в данном предложении оно представляет собой собственное имя — цитацию.

Нам представляется, что в предложениях типа тех, ко­торые рассказывают о неразумных и о мудрых девах, нет никакого реального субъекта, которому предицируется какое-либо свойство; в них просто устанавливаются некото­рые отношения между двумя (или более) предикатами, а место субъекта занимает переменная.Такой способ сообще­ния, проявляющий тенденцию к установлению отношений между предикатами и к заполнению позиции субъекта neper менной, весьма типичен для басен. Ср., например, следую­щую басню Лафонтена:

Un Fou et une Sage

Certain Fou poursuivait a coup de pierres un Sage.

Le Sage se retourne et lui dit: Mon ami,

C’est fort bien fait a toi, re^ois cet ecu-ci.

Tu fatigues assez pour gagner davantage

Toute peine, dit-on, est digne de loyer.

Vois cet homme qui passe; il a de quoi payer,

Adresse-lui tes dons, ils auront leur salaire.

Amorce par le gain, notre Fou s’en va faire Meme insulte a l’autre Bourgeois.

(Livre douzieme, fable XX111)

Cp. также следующее поучительное стихотворение для детей А. Милна:

There were Two little Bears who lived in a Wood,

And one of them was Bad and the other was Good.

Good Bear learnt his Twice Times One —

But Bad Bear left all his buttons undone.

They lived in a Tree when the weather was hot.

And one of them was Good, and the other was Not.

Good Bear learnt his Twice Times Two —

But Bad Bear’s thingummies were worn right through. They lived in a Cave when the weather was cold,

And they Did, and they Didn’t Do, what they were told. Good Bear learnt his Twice Times Three —

But Bad Bear never had his hand-ker-chee.

(«Twice Times»)

Когда-то двое медведей жили в лесу под горой,

Один из них был Хороший. Другой — напротив, Плохой. Хороший учил таблицу: ’’Сколько — дважды один?“,

А Плохой всегда незастегнутый на улицу выходил.

Когда вокруг было жарко — сидели в тени под сосной,

И один оставался Хороший, другой, как всегда,— Плохой. Хороший учил таблицу: ’’Сколько — дважды два?“,

А Плохой износил одежду — остались одни рукава.

Когда вокруг было холодно, по пещерам бродили лесным, И Делали, и Не Делали то, что твердили им.

Хороший учил таблицу: ’’Сколько — дважды три?“,

А Плохой не сморкался в платок (совершенно, как дикари).

(А. Милн. Дважды) (Перевод с англ. С. А. Крылова)

В целом мы полагаем, что обсуждавшиеся выше различ­ные способы идентификации лиц относятся к наиболее яр­ким характеристикам различных стилей и различных разно­видностей литературы. Переменные, выступающие в ка-

честве точек опоры для разнообразных зависимостей между предикатами, характерны для рационалистических басен, аллегорий, притч, дидактических текстов с "моралью" и т. п. Современные американские прозаики, особенно те, на которых большое влияние оказал Хемингуэй, любят идентифицировать своих героев свойствами их наруж­ности — такими, как величина, очертания, окраска. Раз­говорная речь предпочитает в качестве идентифицирующих средств использовать собственные имена и дейктические знаки. В повествовательной прозе, в исторических сочи­нениях самый типичный способ идентификации, по-види­мому, представлен дескрипциями, содержащими собствен­ные имена индивидов, через отношение к которым иденти­фицируются другие персонажи. Перфектно-каузативные имена деятеля занимают среди них особенно важное место (ср. убийца Цезаря, мать Гракхов, автор ”Тристана и Изольды", основатель Рима). Но самого пристального вни­мания заслуживают и самые многообещающие перспективы таят в себе различные типы цитаций, выступающих в ка­честве псевдодескрипций в разговорных и литературных текстах, где они используются как средства иронии, гро­теска, сатиры, лиризма и т. д.

Думаем, что исследование семантических правил "обы­денного языка" даст новый ключ к разгадке семантики по­этического языка. Но, конечно, "обмен услугами" должен быть взаимным. Ведь если мы хотим знать скрытые правила, управляющие "нормальной" речью, правила, определяю­щие, что можно сказать, то один из самых многообещающих методов, по-видимому, есть установление того, чего нельзя сказать, то есть что не может быть сказано без особой сти­листической цели и соответствующего эффекта. Поэтиче­ский язык, нарушающий фундаментальные семантические правила, тем самым выставляет их напоказ и раскрывает, в чем они состоят. Мы не можем удержаться от искушения проиллюстрировать наш тезис еще одним — на этот раз уже последним — примером.

Однажды Дон Кихот Ламанчский застал одну прекрас­ную даму в беде (жестокий отец лишил ее наследства). "Alta у desheredada senora!" (то есть ‘о благородная и ли­шенная наследства госпожа!’) — обратился он к ней.

В чем секрет комического эффекта этого обращения? По нашему мнению, он очень прост, но поучителен. А именно: существует своеобразное "дополнительное распре­деление" между теми свойствами, которые могут быть кон­кретизированы в субъекте, и теми, которые могут быть ука­заны в обращении. То, что может употребляться в качестве дескрипции, не может выступать в качестве обращения, и наоборот. Экспрессивные компоненты вводятся в обраще­ния, а идентифицирующие — в субъекты. Думается, что вряд ли можно употреблять обращения типа "Невысокий мужчина!", "Толстый мальчик!", "Светловолосая девочка!", "Человек, родившийся в Дувре 1 июля 1945 года!", в то время как обращения типа "Дурак!", "Good Lord!" (‘Боже милостивый!’), Mein schones Fraulein, darf ich wagen... (‘Милая девушка, осмелюсь ли я...’ — обращение Фауста к Маргарите), конечно, вполне допустимы. Упомянутое "ограничение" (запрещающее связь обращения с идентифи­цирующим предикатом) вполне объяснимо в свете нашего тезиса о несочетаемости показателей идентификации и экспрессии. Обращения — явные прагматические опера­торы, а прагматические операторы в языке, по-видимому, стоят в стороне от показателей идентификации. Без сомне­ния, мировая литература изобилует примерами нарушений этого правила. Но представляется совершенно очевидным, что такое необычное употребление всегда основано на на­меренном, сознательном отходе от соблюдения имплицитных семантических правил ради достижения особых целей разговорной и художественной выразительности.

ЛИТЕРАТУРА

[1] Апресян Ю. Д. Современные методы изучения значений и некоторые проблемы структурной лингвистики.— В сб.: "Проб­лемы структурной лингвистики". М., 1963.

[2] Бор Н. Атомная физика и человеческое познание. М., 1961.

[3] В е й н р е й х У. О семантической структуре языка.— В сб.: "Новое в лингвистике", вып. V М., 1970.

[4] ”Машинный переводи прикладная лингвистика", вып.VIII. М., 1964.

[5] Q u і n е, W. О. Mathematical Logic. Harvard, 1951.

[6] Reichenbach, H. Elements of Symbolic Logic. New York, 1948.

[7] Russell, B. An Inquiry into Meaning and Truth. New York, 1940.

[8] Sapir, E. Language, Culture, and Personality. Berkeley and Los Angeles, 1958.

[91 Z a w a d о w s k і , L. Zagadnienia teorii zdafi wzglgdnych.

Wroclaw, 1952.

[10] Ziff, P. Semantic Analysis. Ithaca, New York, 1960.