§ 2. «Новое учение о языке» Н.Я. Марра

В борьбу сразу со всеми научными школами вступило революционное учение Н.Я. Марра (1864-1934). Советские ученые, к какой бы научной школе они ни принадлежали, строили свою методологию на материалистических принципах: «Материалистический взгляд на язык как на материальное воплощение человеческого сознания должен нацеливать науку о языке прежде всего на описание того механизма, который безупречно выполняет свою функцию вербальной передачи информации в человеческом обществе»[253].

Антропоцентризм В. Гумбольдта признавался чуждой идеологией, потому что отправным пунктом его концепции является идеализм, в котором В.И. Ленин видел латентную религиозность: «Идеализм есть поповщина. Верно. Но идеализм философский есть («вернее» и «кроме того») дорога к поповщине через один из оттенков бесконечно сложного познания (диалектического) человека»[255].

Политическая позиция приветствовалась, но надо было знать кого и как критиковать, кого привлекать в качестве источников. Тот же С.И. Бернштейн[256], отличавшийся политизированностью лингвистических взглядов, поплатился за них. Ему инкриминировалась попытка опорочить столпов марксизма. Бюллетень Министерства высшего образования СССР сообщал о его лекциях: «…В своих положениях о языке классики марксизма-ленинизма будто бы исходят из учения немецкого шовиниста и идеалиста Гумбольдта»[257].

В целом проблема методологии в советском языкознании сводилась к попыткам диалектически отождествить определенную научную концепцию с марксизмом вообще и с отдельными высказываниями его основателей в частности. Главным претендентом на статус подлинно марксистского языкознания было «новое учение о языке» Марра.

Отец Марра – шотландец (то ли Джеймс, то ли Джекоб Марр) – в 80-летнем возрасте женился на 20-летней грузинке, от брака с которой и родился Н.Я. Марр. В 1884 г. поступил на восточный факультет Петербургского университета. Стал учиться сразу на четырех разрядах и выучил все преподававшиеся там языки Ближнего Востока. С 1911 г. декан восточного факультета Петербургского университета. Не давал заниматься коллегам кавказскими языками, чтобы сохранить монополию. Но и в молодости проявлял научную недобросовестность. Мог зачеркнуть слово в рукописи, если оно не укладывалось в его концепцию.

В автобиографии Марр пишет, что уже в 1908 г. «появилось изложение так называемой яфетической теории в статье под названием “Предварительное сообщение о родстве грузинского языка с семитическими”»[258]. (В современной терминологии семитские языки – иврит, новоарамейские диалекты и т.д). Еще раньше, в 1894 г., во время поездки Марра во Францию его гипотезы подверглись резкой критике Антуана Мейе (1866-1936).

Концепция Марра:

1) единство глоттогонического процесса – все языки проходят общие законы развития

2) семья – это стадия развития языка, которые сменяются вместе экономическими формациями. Эволюционный путь развития встречается, но редко. Языки изменяют структуру в результате революционных сдвигов общества.

3) скрещенный характер всех языков. Праязык, как его понимает индоевропеистика, – научная фикция.

4) первоначальный язык был кинетическим; первоэлементами звукового языка были сал, йон, бен, рош. В лексике любого языка нет слова, содержащего что-либо сверх этого. Реконструкция первоэлементов – задача «лингвистической палеонтологии». По Марру, из * jon возникли русск. конь и нем. hund ‘собака’.

5) приоритет семантики перед «формальным» (фонетическим и грамматическим) анализом. Семантика дает большой простор фантазии. Вот, как, например, объясняется фонетическое сходство нем. Hund ‘собака’ hundert ‘сто’, на самом деле этимологически не связанных друг другом. Hund > hundert: собака > тотем племени – имя племени, принимающего тотем > все > много > сто. Элемент -ert никак не объясняется.

6) связь с марксизмом: язык – идеологическая надстройка над экономическим базисом. (Марр – единственный из дореволюционных академиков вступил в партию большевиков). Надстройка, согласно марксизму, имеет классовый характер, значит, язык и мышление тоже классовые явления: «Нет языка, который не был бы классовым, и, следовательно, нет мышления, которое не было бы классовым»; «Не существует национального, общенационального языка, а есть классовый язык и языки одного и того же класса различных стран, при идентичности социальной структуры, выявляют больше типологического сродства друг с другом, чем языки различных классов одной и той же страны, одной и той же нации».

 Число стадий Марр не считал окончательно установленным:

1) древнейшая – китайский язык и некоторые африканские языки

2) монгольский и финно-угорские

3) яфетические языки – кавказские и баскский

4) индоевропейские продолжают развиваться, в отличие от трех предыдущих стадий.

Своим радикальным революционизмом марризм не мог не привлечь симпатии властей. Но именно в силу радикализма и непримиримости по отношению к наследию компаративистики и зарубежного языкознания марризм никогда, даже в период своего триумфа, не имел всеобщего признания в лингвистических кругах. Установление диктатуры идей Н.Я. Марра происходило в течение второй половины 1920-х-начале 1930-х гг.

Отношение к яфетидологии становилось лакмусовой бумажкой для выявления «идеологической выдержанности» ученого. К концу 1920-х гг. критиковать марризм было уже просто опасно. Н.С. Трубецкой, которому в Вене нечего было опасаться, о ненормальности Марра писал уже в 1924 г.: «Марр еще не настолько спятил, чтобы его можно было посадить в желтый дом, но что он сумасшедший, это, по-моему, ясно...»[259].

Первый этап дискуссий о яфетидологии прошел в 1928-1929 гг. в подсекции материалистической лингвистики Комакадемии. Индоевропеизм, олицетворявший дореволюционное, буржуазно-идеалистическое наследие, признавался «исконным врагом». Его альтернативой было «марксистское языкознание», пока существовавшее лишь в виде цитат ограниченного ряда революционеров – Маркса, Энгельса, Ленина, Лафарга, Сталина. Избрать небольшие фрагменты работ или даже отдельные реплики политиков в качестве новой методологии лингвистики призывала не только полуграмотная в лингвистическом отношении советская образованщина. Подобным же образом высказывались многие квалифицированные лингвисты. Так, энциклопедист и полиглот Р.О. Шор писала: «Яфетическую теорию надо критиковать, но толкая ее вперед, к Марксу и Ленину, а не назад – к Гумбольдту»[260].

Дискуссия в стенах подсекции открылась вступительным словом красного профессора В.М.

Второй этап дискуссии начался в сентябре 1930 г. С докладами выступили Г.К. Данилов[263] («Очередные задачи на языковедном фронте») и Т.П. Ломтев[264] («К проблеме диалектического метода в науке о языке»). Заявленное как дискуссия, мероприятие это больше походило на выявление противников Марра и апологетов индоевропеизма. Указывать на недостатки нового учения о языке разрешалось лишь тем, кто был против «буржуазной» компаративистики. Быть индоевропеистом и противником Марра, как Поливанов, считалось преступлением.

В 1930 г. Марр достиг вершины славы. Он вступает в компартию и избирается вице-президентом АН СССР. На XVI съезде ВКП (б) (июнь-июль 1930 г.) сам Сталин использовал некоторые тезисы Марра, который выступил сразу после вождя. И все же однозначного решения по вопросу соответствия марризма учению Маркса не было. Группа крупных лингвистов НИИЯЗ (Научно-исследовательский институт языкознания, Москва) выступила против марризма, создав объединение «Языкофронт». «Языкофронт» даже имел поддержку Наркомпроса, в лице работавшего там своего представителя К.А. Алавердова. В 1932 г. языкофронтовец П.С. Кузнецов выпускает антимарровскую брошюру «Яфетическая теория». Вызванное этой работой обсуждение деятельности института в верхах в том же году завершилось его роспуском.

В 1933 г. выходит 1-й том трудов Марра, и новое учение о языке канонизируется. Марризм получает статус официального учения с универсальным значением для всех этнолингвистических исследований. Одним словом, марксизм в языкознании – это марризм. Война прервала лингвистические споры.

В 1949-1950 гг. для лингвистов намечались сразу четыре юбилея: 70-летие И.В.

Были отвергнуты не только учебник Реформатского, но и учебники по старославянскому языку и истории русского языка; всякое упоминание о языковых семьях и родстве языков было запрещено. В столицах идет активная борьба с противниками «нового учения о языке»: для критики лиц, замалчивающих или игнорирующих положения Н.Я. Марра в тех или иных областях языкознания, используется газета «Правда»; от виднейших ученых, не согласных со взглядами Н.Я. Марра, таких, как В.В. Виноградов, Л.Р. Зиндер, А.С. Чикобава, А.А. Реформатский и др., требуют покаяния, признания своих ошибок. В.А. Звегинцев рассказывал, как в конце 1940-х его вызвал ректор и потребовал изучать и пропагандировать учение Марра. Звегинцев предложил пари. Он утверждал, что, открыв в случайном месте несколько раз книгу Марра, ректор не сможет понять, что там написано. Звегинцев пари выиграл, и его отпустили[265].

Казалось, победоносный для марристов конец близок, но события приобретают неожиданный поворот. 1-й секретарь ЦК компартии Грузии К.Н. Чарквиани подвиг академика Грузинской АН А.С. Чикобава на антимарровское выступление. В апреле 1949 г. Чикобава попадает на прием к И.В. Сталину. Вождь серьезно погрузился в проблему и стал консультироваться с Чикобавой по вопросам языкознания и марризма. В мае 1950 г. «Правда» объявила о начале свободной дискуссии по проблемам языкознания.

Краткая хронология событий такова. 6 мая – Сталин направляет членам Политбюро письмо об открытой дискуссии в газете «Правда». 9 мая – дискуссию открывает статья А. Чикобавы. 17 июня – промежуточные итоги показывают ощутимый перевес марристов. На тот момент в редакцию поступило свыше 190 статей, из которых около 70 промарровских без оговорок, более 100 промарровских с критикой отдельных положений и лишь 20 явно антимарровских. В частности, резко полемичной к марризму была статья уволенного из МГУ за критику Марра молодого кандидата наук, будущего академика Б.А. Серебренникова (1915-1989) «Об исследовательских приёмах Марра» (23 мая). 20 июня – рядом со статьей П.Я. Черных публикуется статья Сталина «Относительно марксизма в языкознании», в которой «новое учение о языке» Марра было подвергнуто жесткой критике. Вместе со ответами на вопросы товарищей статья составила работу «Марксизм и вопросы языкознания».

Суть статьи Сталина: 1) язык коренным образом отличается от «надстройки», т.е. политических, правовых, культурных и других форм деятельности человека и общества, тем, что порожден «не тем или иным базисом, старым или новым базисом, внутри данного общества, а всем ходом истории общества и истории базисов в течение веков»;[266] 2) язык непосредственно связан с производственной деятельностью человека в том плане, что его словарный состав сразу отражает изменения в данной сфере; 3) язык безразличен к людям, но люди небезразличны к языку, они стараются использовать язык в своих интересах; 4) с помощью языка может выражаться любая идеология, но нельзя приписывать некую идеологию самому языку; 5) общество, в том числе и классовое, представляет собой целостное единство, а язык – одно из его связующих звеньев.

В 1951 г. В.В. Виноградову (академик с 1946 г.) за книгу «Русский язык. Грамматическое учение о слове» (в основном написана в 1930-х гг., в доработанном виде опубликована в 1947 г.) присуждена Сталинская премия 1-й степени. Под покровительством имени Сталина В.В. Виноградов снимает с лингвистики все запреты: «Своими гениальными трудами в области языкознания И.В. Сталин дал советским языковедам верный и точный компас, с которым они могут смело углубляться во все сферы лингвистического исследования»[267]. Вместо марризма провозглашается лингвистический сталинизм – «новая эра в советском языкознании» (С.Г. Бархударов), «сталинский этап» (А.С. Чикобава).

Начинает возрождаться русская компаративистика, ставшая к началу ХХI в. лучшей школой в мире. Структурализм все-таки оставался под запретом. Ему вменялось в вину преимущественное внимание к синхронии, которое квалифицировалось как метафизика и антиисторизм. Р.М. Фрумкина вспоминает: «Во времена, когда кибернетика именовалась буржуазной лженаукой[268], слово "структурализм" звучало просто ругательством»[269]. Преподавательница ГГПИ Крутова критикует лекцию И.А. Калинина: «Совершенно непонятно для меня преклонение т. Калинина перед французско-швейцарским лингвистом де-Соссюром… и недооценка крупнейших русских грамматистов Буслаева и Ломоносова»[270].

«Сталинская эпоха» (1950-1956) была всего лишь декларативно-декоративной фразой, вывеской на освобожденном от марризма советском языкознании. Ничего нового, «корифей науки» в лингвистику не внес. Подлинной заслугой Сталина перед отечественной лингвистикой стала реабилитация компаративистики. Но компаративистика оказалась непопулярной и после дискуссии, но уже в переносном смысле. В отличие от марризма она требовала серьезной лингвистической подготовки, которую не могли обеспечить университеты в 20-40-е гг. В условиях упразднения кафедр сравнительного языкознания и отрыва от европейских центров компаративизма советские языковеды потеряли квалификацию. В 1956 г. В.В. Виноградов и Б.А. Серебренников вынуждены констатировать, что ничего нового советская компаративистика в период с 1950 г. не создала.

И все-таки сравнительно-историческое языкознание постепенно восставало из руин. Итогом коллективных усилий стали две монографии, излагавшие реконструктивные методики компаративистики и обобщающие ее исторические достижения (А.В. Десницкая. Вопросы изучения родства индоевропейских языков» – 1955 г. и коллективный труд В.И. Абаев, Б.В. Горнунг, М.М. Гухман и П.С. Кузнецов «Вопросы методики сравнительно-исторического изучения индоевропейских языков» – 1956 г.). Магистральные пути лингвистики пролегли мимо рядовых забот тружеников системы образования. Авангард науки в силу возрастающей специализации лингвистических дисциплин все дальше уходил от языковедческих кафедр провинциальных педвузов. Компаративистские исследования вышли на не досягаемые для представителей других лингвистических специальностей рубежи.

14-25 февраля 1956 г. в Москве состоялся ХХ съезд КПСС. В последний день работы с закрытым докладом «О культе личности и его последствиях» выступил Н.С. Хрущёв. Закрытость была бутафорская. Распространенный по партийным организациям страны, доклад вскоре стал предметом обсуждения не только коммунистов. Постановление Президиума ЦК КПСС от 30 июня 1956 года «О преодолении культа личности и его последствий» устанавливало допустимые границы критики сталинизма.

9 марта 1956 г. на заседании кафедры русского языка ГППИ И.А. Калинин делает доклад «Итоги ХХ съезда КПСС и задачи кафедры в связи с решением съезда». Говоря о решениях съезда, он не упоминает о культе личности. Молчат Крутова, Золотарев, Устратова. Слово берет В.И. Смирнов: «Докладчик не остановился на необходимости борьбы с культом личности. Некоторые студенты буквально наизусть знают работу Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» и считают, что в ней все сказано впервые и только исключительно верно. Надо выяснить, что было уже известно раньше в работах предшествующих лингвистов» ЦАНО, ф. 2734, оп. 8, д. 452, л. 27. В 1950 г. Смирнов назвал статью Сталина «величайший документ» ЦАНО, ф. 2734, оп. 8, д. 115, л. 79.

В заключительном слове Калинин говорит: «Очень важен вопрос о культе личности. Работу «Марксизм и вопросы языкознания» можно подвергнуть критике, но это работа ценная, солидная. Другой вопрос, кому приписать те или иные положения; есть положения, известные до этой работы. Низвержение Марра – несомненная заслуга Сталина» ЦАНО, ф. 2734, оп. 8, д. 452, л. 28-29.