<<
>>

И. И. Лапшин

Продолжателем традиций «критицизма» в России был Иван Иванович Лапшин (1870 - 1952). В доме его родителей бывали такие замечательные люди, как химик А. М. Бутлеров, психолог А. Н. Аксаков, философы А. А.
Козлов, П. Д. Юркевич и его ученик - Вл. Соловьев1. С 1889 г. Лапшин - студент историко-филологического факультета Петербургского университета. Здесь он становится учени- ком А. И. Введенского, сторонником кантовского «критицизма». По окончании университета в 1893 г. Лапшина оставляют для приготовления к профессорскому званию. В 1897 г. он работает приват-доцентом кафедры философии, читая лекционные курсы по многим разделам философии как в университете, так и в других учебных заведениях Петербурга, в том числе на Высших женских курсах и в Александровском лицее. В 1913г. Введенский, уходя в отставку, передает своему ученику заведование кафедрой философии Петербургского университета.
Результатом заграничной научной командировки на Британские острова в 1898-1899 гг. явилась работа Лапшина «Судьба критической философии в Англии до 1830 г.». Глубокий интерес его к критической философии не только в историческом, но и теоретическом плане нашел отражение в книге, изданной в 1906 г., «Законы мышления и формы познания» (с приложением очерков «О трусости в мышлении» и «О мистическом познании и вселенском чувстве»). Этот труд был представлен как магистерская диссертация, но философские достоинства исследования были столь высоки, что его автор стал сразу доктором философии. Академическая деятельность Лапшина на родине была прервана его высылкой в 1922 г. из России. Дальнейшая педагогическая и литературно-философская деятельность Лапшина проходила в Чехословакии, где он был профессором Русского юридического факультета в Праге, сотрудником Славянского института, членом Русского философского общества.
Лапшин в своей диссертации по-своему обосновывает основное положение кантовской философии: противопоставление мира явлений, данных человеку в его опытном знании, и непознаваемого мира «вещей в себе». По его воззрениям, законы мышления - «простые абстракции для выражения всеобщности, необходимости и незамес- тимости форм познания». Следовательно, сами законы мышления обусловлены формами познания и поэтому не могут действовать вне познавательной деятельности человека, ограниченной опытным знанием, знанием мира явлений. Развивая «логицизм» Введенского, Лапшин стремится доказать неприменимость логических законов мышления, в особенности «закона противоречия», за пределами познания явлений, т. е. по отношению к «вещам в себе».
Критицизм, предостерегающий от всяких попыток проникнуть в «вещи в себе», для Лапшина - «чистейшее выражение стремления к миросозерцанию, свободному от логических противоречий». Все иные философские системы, так или иначе трактующие в принципе непознаваемый мир «вещей в себе», он рассматривает как «метафизические». «Метафизикой», с его точки зрения, является и материализм, считающий, что познаваемая материя и есть «вещь в себе», и «монистический идеализм», ставящий «в качестве основы мира (вместо материи) Духа, каковой является Богом, или Абсолютным «Я»,
или «Мировой Волей», или «Сознанием Вообще»[272]. Обращение к метафизике Лапшин считает «трусостью в мышлении», боязнью потерять духовные ценности.

Мыслитель полагает, что философия критицизма отнюдь не лишает человека духовных ценностей. В очерке «О мистическом познании и вселенском чувстве», приложенном к тексту «Законы мышления и формы познания», и в книге «Вселенское чувство» (1911) Лапшин утверждает существование «вселенского чувства», важнейшим признаком этого чувства является «мысль о наивысших ценностях, имеющих постоянное значение для меня и для всех остальных людей»[273]. Ценности он подразделяет, исходя из классификации ценностей немецкого неокантианца Виндельбанда, на гедонистические (наслажденческие), эстетические, этические и интеллектуальные. «Вселенское чувство», по Лапшину, включает как «мысль о постоянных ценностях научного порядка», так и то, что связано со сферой «религиозного самосознания». При этом он подчеркивает «универсальный аффект научного типа» и «универсальный аффект эстетического типа»: созерцание красот природы, прекрасного человеческого образа и произведений искусства2. По его убеждению, «критическая философия должна иметь своей заветной целью гармонию духа», которая «недостижима на почве метафизических, искаженных и односторонних концепций панорамы мира»"[274].
in*
291

Однако философ озабочен решением проблемы, которую поставил еще его учитель Введенский: как мы можем постигать духовный мир «чужого Я», если его душа - это тоже непознаваемая «вещь в себе»? Не подстерегает ли критицизм опасность солипсизма?[275] В 1910 г. выходит книга Лапшина «Проблема «чужого Я» в новейшей философии». В ней, как и в статье «Опровержение солипсизма», исследуется с точки зрения критицизма возможность постижения «чужого Я» в различных направлениях философской мысли. Введенский полагал, что признание существования душевной жизни других людей возможно только благодаря «метафизическому чувству» и «нравственному чувству». Лапшин не разделяет мнение, по которому «для критической теории познания» единственная возможность преодолеть солипсизм заключается «лишь при помощи веры или мистической интуиции». Правда, Лапшин сам признает «вселенское чувство»,
включающее «мысль о наивысших ценностях, имеющих постоянное значение для меня и для всех остальных людей». Следовательно, «вселенское чувство» не оставляет сомнения в существовании «всех остальных людей».
Вместе с тем проблема «чужого Я» решается Лапшиным с позиции критицизма на теоретическом уровне. Хотя «чужое Я» - это реальность, лежащая «за пределами непосредственного восприятия», но с точки зрения критического феноменализма она является объектом возможного опыта. «Я не утверждаю при этом, - писал Лапшин, - что объекты возможного опыта суть трансцендентные реальности [т. е. «вещи в себе». - Л. С ], но я должен мыслить их так, как будто они обладают непрерывностью бытия, независимого от моего сознания постольку, поскольку меня вынуждает к этому связное, свободное от противоречий истолкование всех фактов и процессов в мире, доступных моему наблюдению». По мнению Лапшина, «задача критического феноменализма» заключается в том, чтобы разрешить «проблемы реальности прошлого и будущего моего «я», реальности «чужого Я» и реальности физического мира», «не прибегая ни к какому метафизическому трансцензу»[276].
Проблему «чужого Я» Лапшин ставит и на материале художественного творчества, которое немыслимо без перевоплощаемости автора в свои персонажи. Такая перевоплощаемость, очевидно, присуща актерской игре, но, по философско-эстетическим взглядам Лапшина, перевоплощаемость присуща всем видам художественного творчества, она проявляется и в поэзии, и в музыке, и в изобразительных искусствах. В 1914 г. Лапшин публикует работу «О перевоплощаемости в художественном творчестве», которую переиздает в 1922 г.[277], подчеркивая свою приверженность критическому мировоззрению.
Как же, по Лапшину, художник воссоздает «чужое Я»? По словам философа, «материал для своих художественных перевоплощений художник черпает из опыта, не из мистического сверхразумного откровения». «Чужое Я» - «постройка воображения и чувств, сообразная с телесными проявлениями окружающих нас индивидуумов» (105). Он убежден в том, что «мы познаем «чужое Я» не по частям, но сразу, пользуясь качеством формы» (125). Лапшин исходит из того, что целостное впечатление от выражения переживания (печальная улыбка, счастливые глаза, злобная усмешка и т. п.) «тесно срослось с телесными проявлениями». Это и позволяет художнику представлять «чужое Я», а зрителю интуитивно его постигать (см. 106). В книге
К. С. Станиславского «Работа актера над собой» (текст был опубликован в 1938 г.) мы читаем: «В каждом физическом действии есть что-то от психологического, а в психологическом - от физического. Один известный ученый говорит, что если попробовать описать свое чувство, то получится рассказ о физическом действии. От себя скажу, что чем ближе действие к физическому, тем меньше рискуешь насиловать самое чувство»[278].
Есть все основания предположить, что «один известный ученый», в единогласии с которым Станиславский разработал свой знаменитый «метод физических действий»[279], - это Лапшин. В книге «Работа актера над собой» имя Лапшина упоминается и непосредственно: «Нужно уметь перерождать объект, а за ним и самое внимание из холодного - интеллектуального, рассудочного - в теплое, согретое, чувственное. Эта терминология принята в нашем актерском жаргоне. Впрочем, название «чувственное внимание» принадлежит не нам, а психологу И. И. Лапшину, который впервые употребил его в своей книге «Художественное творчество»[280]. Отношение Станиславского к Лапшину - одно из свидетельств значимости его философии, плодотворности его эстетических воззрений.
Со своей стороны Лапшин в работе «О перевоплощаемости в художественном творчестве» ссылается на творческо-теоретическую деятельность Станиславского: «Самый оригинальный пример экспериментирования артиста над своим душевным миром представляют приемы, введенные в творчество актера гениальным Станиславским» (43). «Станиславский показал, - пишет Лапшин, - что можно воспитать в себе «искусство переживания»; что можно, вживаясь в роль, сделать выполнение ее на сцене гораздо более жизненным, благодаря постоянному экспериментированию актера над собою, вчув- ствованию в роль». Заслуга Станиславского и состоит в том, что он «поставил своей задачей развить в актере эту способность вчув- ствования произвольными упражнениями, и притом упражнениями не искусственными, но вполне естественными» (45).
На материале перевоплощаемости в художественном творчестве Лапшин рассматривает общефилософскую проблему об отношении «Я» и «чужого Я», «Я» и «Ты»: «ведь познания своей и чужой душевной жизни до того взаимно проникают друг в друга, что едва ли возможно углубленное постижение Я без Ты, как Ты без Я» (14); «Познание чужого Я и своего собственного идут рука об руку» (82).
Эти положения, опубликованные еще в 1914 г., предвосхищают обсуждение проблемы Я и Ты в их диалектическом и диалогическом отношении, развернувшееся в 20-30-е гг. как в Западной Европе, так и в России, с различных методологических позиций.
Творческая деятельность человека как в сфере искусства, так и в области науки, техники и самой философии - основной интерес Лапшина. В сборник «Художественное творчество» помимо работы «О перевоплощаемости в художественном творчестве» включены его статьи о музыке. В 1945 г. он выпустил в Праге книгу о Римском- Корсакове, а в 1948 г. - книгу о русской музыке, изданную на чешском языке. По свидетельству Н. О. Лосского, «в течение долгих лет Лапшин был личным другом Н. А. Римского-Корсакова»[281]. Предметом философского внимания Лапшина становятся Радищев, Пушкин, Л. Толстой, Достоевский. В 1922 г. в Петрограде выходит в двух томах труд Лапшина «Философия изобретения и изобретение в философии» (второе издание этого труда осуществлено в 1924 г. в Праге). В зарубежных периодических изданиях начала 30-х гг. Лапшин публикует ряд статей о научном творчестве, предвосхитивших позднейшие исследования логики и методологии науки: «Бессознательное в научном творчестве», «О значении моделей в научном творчестве», «О схематизме творческого воображения в науке». Этот глубокий интерес к творческой деятельности человека в различных ее проявлениях был не случаен для философских воззрений Лапшина, ибо творчество, по его убеждению, и есть то, что противостоит смерти: «В экстазах творчества, в созерцании красоты, в актах деятельной любви мы как бы выключаем себя из временной цепи событий и приобщаемся к вечному»[282].
 
<< | >>
Источник: Столович Л. Н.. История русской философии. Очерки. - М.: Республика,2005. -495 с.. 2005

Еще по теме И. И. Лапшин:

  1. КАНТИАНСТВО В РОССИИ
  2. А. И. Введенский
  3. И. И. Лапшин
  4. Диалог с предшественниками и современниками
  5. ФЕНОМЕНОЛОГИЯ Э. ГУССЕРЛЯ - МЕТОД ПОСТРОЕНИЯ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИСТСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ Ж.-П. САРТРА
  6. СОЦИАЛЬНАЯ УТОПИЯ ФЕОДОСИЯ КОСОГО
  7. 2.И. И. ЛАПШИН
  8. Глава XIX.ЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
  9. Объективную   Необходимость   И    Общественную
  10. §4.1. Соотношение категорий «форма государства» и «форма правления»
  11. СОДЕРЖАНИЕ
  12. II.12.1.Философия "серебряного века" русской культуры