<<
>>

II.3.2. Словарный уровень реализации

Изотопии как вербализаторы концепта «судьба» в поэтическом тексте Ф. Сологуба имеют различную форму выражения. Носит ли вер­бализация прямой или косвенный характер, определяется способом но­минации.

Изотопии прямого атрибутивного типа, как правило, выража­ются отдельной лексемой. Так, в тексте стихотворения «Любви неодо­лима сила» нередко мы сталкиваемся с употреблением лексических но­минаций «любовь» и «смерть», которые являются изотопными «пред­ставителями» рассматриваемого концепта, выражая признак наименова­ния в прямой форме. Ср.:

Любви неодолима сила

Она не ведает преград,

И даже то, что смерть скосила,

Любовный воскрешает взгляд ...

(«Любви неодолима сила») В данном случае ассоциативно связанные с концептом «судьба» лексемы «любовь» и «смерть» употреблены в своем прямом значении, что фиксируется в тексте атрибутикой данных наименований: любовь -сильное, не ведающее преград чувство, способное воскресить; смерть же не имеет атрибутов кроме одного, изначально присущего ей и выражен­ного глаголом «косить» (внутренняя форма маркирована мифологиче­ским атрибутом «коса» - аллегорически смерть всегда изображена с ко­сой как ее «орудием»). Столкновение двух номинаций в пределах одно­го, синтаксически связанного, контекста характерно для принципа пре­зумпции семантической изотопии, ярко проявляющегося в поэтическом тексте Ф. Сологуба как семиосимвола.

Мотивы неприятия видимого мира, бессмысленности жизни, про­ходят через весь поэтический дискурс автора. Ср., к примеру, следую­щий стихотворный текст Ф. Сологуба:

О, владычица смерть, я роптал на тебя,

Что ты, злая, царишь, все земное губя.

И пришла ты ко мне, и в сиянии дня

На людские пути повела ты меня.

Увидал я людей в озареньи твоем,

Омраченных тоской, и бессильем, и злом.

И я понял, что зло под дыханьем твоим

Вместе с жизнью людей исчезает, как дым.

(«О, владычица смерть, я роптал на тебя») Смерть, как некая Дева-утешительница, становится здесь объектом своеобразного эстетического любования. ЯЛА в своей попытке сформи­ровать идио-ЯКМ наполняет текст атрибутами смерти. Красота, стрем­ление к неведомому счастью есть обращение к смерти. Происходит трансформация традиционных понятийных стереотипов. Для нее поэт находит ряд адекватных номинаций контекстуально маркируя их семи-осимволику: Неведомая Дева, Невеста, Подруга, Белая Сестра и под. Создается некий эзотерический культовый текстовой фон, формирую­щий внутридискурсную парадигму, лексическое поле вторичных мифо­логем. Ср.:

Пришла ночная сваха, Невесту привела. На ней одна рубаха, Лицом она бела,

Да так, что слишком даже, В щеках кровинки нет. «Что про невесту скажешь? Смотри и дай ответ»...

В глазах угроза блещет, Рождающая страх, И острая трепещет Коса в ее руках

(«Пришла ночная сваха.»)

Подруга-смерть, не замедляй, Разрушь порочную природу, И мне опять мою свободу Для созидания отдай.

(«Настало время чудесам»)

Она придет ко мне, - я жду, -И станет пред моей постелью. Легко мне будет, как в бреду, Как под внезапною метелью. Она к устам моим прильнет, И шепот я услышу нежный: «Пойдем». И тихо поведет К стране желанной, безмятежной.

(«Она придет ко мне, - я жду, -.»)

О возникновении в поэтической идио-стилевой ЯКМ Ф.Сологуба вторичных мифологем - семиосимволов следует сказать особо.

Процесс демифологизации, совершенно объективно происходящий в языке и связанный с динамикой семантики языковых единиц, в поряд­ке лингвоидеологической компенсации этого «выветривания» (воспол­нения мифологической недостаточности в языке) вызывает к жизни ре­номинацию мифа. Рождение новых мифологем происходит, как мы счи­таем, вполне естественным путем метафорической символизации наибо­лее значимых близких к денотату наименований.

Вторичные мифологемы - явление сугубо идиостилевое, индиви­дуально - авторское. Становящиеся волею ЯЛА семиосимволами пря­мые номинации типа «невеста», «сестра», «подруга», «неведомая дева» и под. Показательны именно для эстетики и поэтики символизма, с его свободой метафоризации идеала и его признаков. В поэзии Ф.Сологуба смерть как презентант концепта «судьба» выступает в качестве обнов­ляющего начала. В дискурсе поэта использовано символическое значе­ние сказочной формы, которая как мифологема - выступает символом круговорота жизненных воплощений.

О смерть! я твой. Повсюду вижу

Одну тебя, - и ненавижу

Очарования земли.

Людские чужды мне восторги,

Сраженья, праздники и торги,

Весь этот шум в земной пыли.

("О смерть! я твой. Повсюду вижу...")

В реализации мифологемы Смерти следует отметить фольклорно-мифологическую традицию, что подчеркивается рядом исследователей (Пустыгина 1983; Дикман 1998; Евдокимова 1998). Фольклор в данном случае определяет общезначимость символики, ее яркую выразитель­ность, образно - поэтическую насыщенность.

Изотопии косвенного атрибутивного типа, как правило, связаны с переносным словоупотреблением. Это может быть метонимическая ли­ния связи «судьба - человек» (он), ср. :

Уж слезы разлучные льются Кропя его путь,

Ему не вернуться

Припасть на вскормившую грудь.

Там, где - то в чужбине ,

Далеко от знаемых мест ,

В чужой домовине

Он ляжет под дружеский крест.

(Уж слезы разлучные ...) В данном контексте наблюдается метонимическое употребление лексем - изотопий рассматриваемого концепта - «слезы», «чужбина», «крест».

В тексте стихотворения, посвященного первой мировой войне и описывающего грустные проводы рекрутов на фронт, Ф.Сологуб ис­пользует мифологические образы богинь, символизирующих человече­скую судьбу. С наскучившим им постоянством прядут Парки нити судеб людей, которым уже не суждено вернуться к матерям: их жизненный путь неотвратим.

В основе прямого и косвенного употребления изотопий концепта лежит мифологическая метаморфоза, когда концепты вербализуются не­посредственно в мифологеме. В частности, это употребление имени соб­ственного, например - Лилит (символическая номинация Луны). В рус­ской литературе начала XX века образ Лилит (в апокрифических сказа­ниях первая жена Адама, созданная Богом из глины и отвергнутая Ада­мом встречается неоднократно осмысляясь в общем библейско - мифо­логическом контексте..

Я был один в моем раю,

И кто-то звал меня Адамом.

Цветы хвалили плоть мою

Первоначальным фимиамом.

Когда ступени горных плит

Роса вечерняя кропила,

Ко мне волшебница Лилит

Стезей лазурной приходила.

Как тихий сон, - как сон, безгрешна,

И речь ее была сладка. И вся она была легка,

Как нежный смех, - как смех, утешна. И не желать бы мне иной! Но я под сенью злого древа

Заснул... проснулся, - предо мной

Стояла и смеялась Ева...

(«Я был один в моем раю.»)

Это могут быть «стершиеся» метафоры - мифологемы, вошедшие в обыденное языковое употребление и часто имеющие устойчивый харак­тер. Рассмотрим, к примеру, текст стихотворения «Все, что природа мне дала».

Все, что природа мне дала, Все, чем судьба меня дарила, -Все злая доля отняла, Все буря жизни сокрушила.

Тот храм, где дымный фимиам Я зажигал, моляся Богу, Давно разрушен, - ныне там Некошный смотрит на дорогу.

Смотрю вокруг, - и мрак и грязь

Ползут отвсюду мне навстречу, Союзом гибельным сплотясь... Чем я на вызов их отвечу?

Здесь встречаются изотопии - метаформы метаморфного типа, имеющие устойчивый характер употребления в контексте. Ср.: злая до­ля, буря жизни , союз гибельный , груда мертвая камней.

В следующем стихотворном тексте мы встречаем целую парадигму - «сонм» мифологических существ, представленную номинациями - изо-топиями, заимствуемыми автором из устного народного творчества. Ср.:

Пускай придет лесная нежить И побеседует со мной , И будет дух мой томно нежить Своей беспечной болтовней.

Придите карлики лесные, Малютка зой, и ты приди, И сядьте, милые, простые, На тихо дышащей груди.

Хоть волосочков паутинных Нельзя заплесть или расплесть, Но в голосочках шелестинных Услышу радостную весть,

Что леший нас не потревожит, Яга с кикиморою спят, И баламут прийти не может Туда, где чудики сидят.

(«Сверну-ка я с большой дороги...») За счет синтаксической сочетаемости и возникновения номинаци­онно - синтаксических образов лексические изотопии получают автор­ское переосмысление, обретая контекстуально значимое звучание.

Прости, - ты - ангел, светлый, чистый,

А я - безумно-дерзкий гном.

Блеснула ты луной сребристой

На небе темно-голубом, -

И я пленен твоей улыбкой,

Блаженно-нежной, но она

Судьбы жестокою ошибкой

В мою нору занесена

Но милое твое смущенье, Румянец быстрый нежных щек, В очах пытливое сомненье, В устах подавленный упрек

ЯЛА предполагает внутреннее столкновение лирического героя («Я») и концептного идеала. (Диалог). Ангел - атрибутика (Луна). Ме­таморфоза идеала (Луны) его переход на жизненный реальный уровень -реатрибуция изотопии (совсем другая луна).

С библейской мифологией соседствует и языческая мифология -это Лихо, Недотыкомка, Мара. По мнению Ф.Сологуба, образы нацио­нальной русской демонологии способны наиболее глубоко отразить предметы и явления окружающего мира, мотивы поведения людей. Эти образы-символы, полные злой демонической силы, отражают несовер­шенные законы бытия, злую судьбу, предначертанную человеку в этом несовершенном из миров Ср.:

Поклонюсь тебе я платой многою, -

Я хочу забвенья да веселия

Ты поди некошеною дорогою,

Ты нарви мне ересного зелия.

Белый саван брошен над болотами,

Мертвый месяц поднят над дубравою, -

Ты пройди заклятыми воротами,

Ты приди ко мне с шальной пошавою

Страшен навий след, но в нем забвение,

Горек омег твой, но в нем веселие.

Мертвых уст отрадно дуновение, - .

(«Ведьме»)

В данном контексте пространство буквально перенасыщено атри­бутикой базовой номинации, что формирует своеобразную текстовую экспрессивно-характеризующую «ауру». Ф. Сологуб часто обращается к образу ведьмы в своем стихотворном дискурсе, и это весьма показатель­ная ассоциативная связь имплицированного концепта «судьба» со свои­ми изотопными репрезентантами. Ср. еще:

Злая ведьма чашу яда Подает, - и шепчет мне: Есть великая отрада В затаенном там огне.

(«Злая ведьма чашу яда.») Здесь также базовым концептом выступает лексема «ведьма»,

представленная в плане выражения своей основной изотопией.

В.И. Даль предлагает следующие материалы, связанные со словом

«ведьма»:

Ведьма, ведёма, ведьмица, ведуница, ведунья, ведун, колдунья, вещица, ведьмак, закликуха, кликуха, ведьмовище, ведьмачка, вежливец, вежливой, вежливый, ворожея, чародейка.» Ну его на Лысую гору, к ведьмам!» «Ученая ведьма хуже прирожденной» «Умеючи и ведьму бьют» «Ведьмы месяц скрали «Издохла колдуньица, ведьмица» (Калуж.) (Даль 1995: 329).

Ведьма - это женщина, наделенная колдовскими способностями от природы или научившаяся колдовать. В сущности, само название «ведь­ма» характеризует денотат как «ведающую, обладающую особыми зна­ниями («ведьмачить», «ведьмовать»- значит «колдовать, ворожить»).

Широкие словообразовательные, синонимические и этимологиче­ские связи слова «ведьма» характеризуют данную лексему как особый символ, использующийся в самых различных целях: это и организация текста, и символико-метафорическая номинация, и выражение древнего духа славянской мифологии, наделяющего поэтический текст Ф. Соло­губа особой эстетической значимостью, связывающего язык поэзии Се­ребряного века с древними традициями фольклорной лингвистики. Эти традиции влияют на состояние и современного русского языка.

Отдельные отчетливо проявляющиеся мифологемы в поэтическом идиостиле Луна (Лилит) - это и Ева. Апокрифический образ Лилит, пер­вой жены Адама, символизирующий неземную, ослепительно-недоступную красоту, мечту, противопоставляется Ф. Сологубом грубой, плотской Еве в форме дистантного антитезного лексического паралле­лизма:

Когда ступени горных плит Роса вечерняя кропила, Ко мне волшебница Лилит Стезей лазурной приходила. И не желать бы мне иной! Но я под сенью злого древа Заснул... проснулся, - предо мной Стояла и смеялась Ева

("Я был один в моем раю...") Очень часто образ Лилит у Ф.Сологуба отождествляется со смер­тью, когда писатель поэтизирует смерть как цель жизни, блаженное из­бавление от ее тягот. Блаженная Лилит-смерть противостоит грубой Еве-жизни: Лилит-смерть ассоциируется с ночью, покоем, светом луны, ти­шиной, Ева-жизнь - с солнечным зноем, душевной мукой, тяготами зем­ной жизни. Ср.:

Только грустно мне порою,

Отчего ты не со мною,

Полуночная Лилит,

Ты, чей лик над сонной мглою,

Скрытый маскою - луною,

Тихо всходит и скользит...

("Плещут волны перебойно...") По мнению Ф. Сологуба, трагизм человеческой мысли - в невоз­можности проникновения в сущность противоречивой окружающей дей­ствительности.

Я сжечь ее хотел, колдунью злую,

Но у нее нашлись проклятые слова, -

Я увидал ее опять живую,

Вся в пламени и в искрах голова.

И говорит она: «Я не сгорела, -

Восстановил огонь мою красу.

Огнем упитанное тело

Я от костра к волшебству унесу.

Перебегая гаснет пламя в складках

Моих магических одежд.

Безумен ты! В моих загадках

Ты не найдешь своих надежд».

("Я сжечь ее хотел, колдунью злую.")

Концепт «судьба», таким образом, представлен здесь в форме от­ношения к нему. Он персонифицирован в мифологическом существе.

Несколько иной характер персонификации носит образ-символ Не-дотыкомки, который возник в ранней лирике Сологуба и с удивительным постоянством проходит через все творчество поэта, чередуясь с равными ему по художественной силе образами Лиха, Елкича, Докуки-ворога:

Недотыкомка серая Все вокруг меня вьется да вертится. -То не Лихо ль со мною очертится Во единый погибельный круг?...

("Недотыкомка серая...") Концепт Недотыкомки («неуловимой», «зыбкой», «злой», «много­видной») - это своего рода русский вариант ведийской Майи, является наиболее емким и концентрированным средством изображения матери­ального мира в романе и в поэзии Ф.Сологуба. Образ этот восходит к национальной русской демонологии и к некоему недовоплощенному, бесформенному, безлико-серому, что, по мнению Д. Мережковского, яв­ляется воплощением хаотического начала бытия, антиномией божест­венного. Слово «недотыкомка» в русских диалектах имеет два значения: 'угрюмый, злой человек' и 'то, до чего нельзя дотронуться'.

«Недотыкомка серая» - лейтмотивная реализация концепта «судь­ба», основа сквозной семантической изотопии в поэтическом идиостиле Сологуба.

В стихотворении «Стоит он, жаждой истомленный», используя миф о Тантале, автор поэтически выражает свои воззрения на жизнь и стремление познать ее сущность и закономерность развития, оставаясь в русле собственной философско-эстетической модели мира. Муки Танта­ла символизируют страдания человека, вызванные невозможностью дос­тигнуть желанной цели - познать смысл бытия, назначение человеческой жизни, хотя, казалось бы, ответ на этот вопрос близок, но по мере при­ближения к нему его сокровенный смысл ускользает:

И вот Тантал нагнуться хочет К холодной, радостной струе, -Она поет, звенит, хохочет В недостигаемом ручье. И чем он ниже к ней нагнется, Тем глубже падает она, И пред устами остается Песок обсохнувшего дна...

("Стоит он жаждой истомленный.") Струя - символическая изотопия концепта «судьба» (развернутое сравнение - параллелизм).

Аналогичные функции в реализации семантической изотопии кон­цепта «судьба» выполняет и концепт «черт».

Черт олицетворяет злой рок, преследующий человека. В стихотво­рении «Чертовы качели», где поэт обращается к своему излюбленному образу качелей как символу душевного состояния, злорадствующий черт является активным участником действия. В этом стихотворении мифо­логема качелей символизирует трагичную и безысходную жизнь:

В тени косматой ели Над шумною рекой Качает черт качели Мохнатою рукой. По народным поверьям, черти любят собираться в жару (солнечный зной, по Ф. Сологубу, - символ душевной муки) в «тени больших елей», а «шумная река» символизирует суетную, быстротекущую жизнь человека.

Черт с язвительные смехом, «хватаясь за бока», издевается над тем, кто «держится», «томится и катается» на этих качелях. Человеку на качелях некуда деться, он не может остановить раскачивания, и ему ос­тается лишь терпеть, а вокруг издеваются над пленником жизни не то черти, не то нежити.

В тени косматой ели Визжат, кружась гурьбой: «Попался на качели, Качайся, черт с тобой».

И эти невыносимые раскачивания прекратятся лишь тогда, когда пере­трется веревка на качелях. Каждый возрастающий взмах качелей одновре­менно передает нарастание страха и ужаса, и наконец, - обрыв, катастрофа:

Взлечу я выше ели,

И лбом о землю трах.

Качай же, черт, качели,

Все выше, выше. ах!

(«Чертовы качели...»)

В тексте стихотворения автором реализуется формула «Чёртова жизнь». Повторяющиеся внутренние глагольные рифмы и повторы «вперед -назад» создают ощущение тягостной непрерывности, вынужденного и томи­тельного качания, а анафоры: «Пока. пока. пока.» отмечают возрастаю­щий размах качелей и одновременно предают нарастанье страха и ужаса.

Лирический герой Ф.Сологуба как ЯЛА всегда окружен нечистью, с которой постоянно ведет борьбу, и поэтому концепт «судьба» может получить изотопическую презентацию в виде внутритекстового развер­тывания какой-либо детали косвенных атрибутивных признаков, кото­рые образуют микропространство словаря текста.

Только забелели поутру окошки,

Мне метнулись в очи пакостные хари.

На конце тесемки профиль дикой кошки,

Тупоносой, хищной и щекатой твари.

Хвост, копытца, рожки мреют на комоде.

Смутен зыбкий очерк молодого черта...

Все, чего не надо, что с дремучей ночи Мне метнулось в очи, я гоню аминем. Завизжали твари хором что есть мочи: «Так и быть, до ночи мы тебя покинем!»

(«Только забелели поутру окошки.» ) Как видим, атрибутика дьявольского, злого микрополя концепта «судьба», имеющая косвенный характер вербализации концепта, опреде­ляется темой дискурсивного пространства связного поэтического текста. Так, в тексте стихотворения «Порочная любовь», сама номинация назва­ния которого определяет направленгие текстового развертывания семан­тической модификации концепта «судьба»:

Лицом поблекшим и унылым Ты разбудила сон теней По неоплаканным могилам Души растоптанной моей.

Метали тень твои ресницы

На синеву и желтизну.

Надежд кочующие птицы

Умчали в даль твою весну. В данной конкретной ситуации рассматриваемый концепт реализу­ется посредством целого комплекса деталей - атрибутов : лицо поблек­шее и унылое, тень (которую «мечут ресницы»), «глаза усталые», «сверкающие надменной злобою» и т. д.

Таким образом, мы видим, что в сологубовском поэтическом тексте концепт «судьба» получает как прямую (центробежную), так и косвенную (центростремительную) номинационную вербализацию. Изотопический принцип квалификации средств этой вербализации позволяет говорить о проявлении некоторой системности, обнаруживающейся благодаря тек­сту. Вследствие выхода лексической номинации на синтаксический уро­вень семантическая изотопия получает свою завершенность, происходит то, что можно назвать полнотой реализации, достижением семантической достаточности восприятия.

<< | >>
Источник: Погосян Роман Георгиевич. КОНЦЕПТ «СУДЬБА» И ЕГО ЯЗЫКОВОЕ ВЫРАЖЕНИЕ В ПОЭТИЧЕСКОМ ТЕКСТЕ Ф.К. СОЛОГУБА. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Пятигорск, 2005. 2005

Еще по теме II.3.2. Словарный уровень реализации:

  1. Типовой договор об управлении финансовыми средствами (мошенническая схема по типу "Prime Bank Notes")
  2. 2.6. Факторы, влияющие направовую психологию населения
  3. 12. Качество жизни населения
  4. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ КАК РЕАЛИЗАЦИЯ СВОБОДЫ
  5. ПРИЛОЖЕНИЕ
  6. 6.4. Профессионально-педагогический мониторинг реализации системы обучения
  7. 8.2. Требования к системам защиты информации от несанкционированного доступа
  8. Аксиологический подход
  9. §17.1. Понятие «реализация права»
  10. СОДЕРЖАНИЕ
  11. II.3.1. Вторичная номинация и реализация изотопий
  12. II.3.2. Словарный уровень реализации
  13. 30. Понятие, характеристика реализ-ии норм права.
  14. §11. Связь эмоции и интонации.
  15. 6.1. Диагностика обученности
  16. 7. Критерии психологического благополучия семьи
  17. ТЕМПЕРАМЕНТ: ПОНЯТИЕ, СТРУКТУРА.
  18. ОЦЕНКА ЭФФЕКТИВНОСТИ ОБУЧЕНИЯ. МЕТОДЫ ОЦЕНКИ ВНУТРИФИРМЕННЫХ ИНВЕСТИЦИЙ В ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КАПИТАЛ
  19. § 3. Опубликование нормативных правовых актов
  20. § 1. Понятие управленческой формы корпоративного контроля