II.3.2. Словарный уровень реализации

Изотопии как вербализаторы концепта «судьба» в поэтическом тексте Ф. Сологуба имеют различную форму выражения. Носит ли вер­бализация прямой или косвенный характер, определяется способом но­минации.

Любви неодолима сила

Она не ведает преград,

И даже то, что смерть скосила,

Любовный воскрешает взгляд ...

(«Любви неодолима сила») В данном случае ассоциативно связанные с концептом «судьба» лексемы «любовь» и «смерть» употреблены в своем прямом значении, что фиксируется в тексте атрибутикой данных наименований: любовь -сильное, не ведающее преград чувство, способное воскресить; смерть же не имеет атрибутов кроме одного, изначально присущего ей и выражен­ного глаголом «косить» (внутренняя форма маркирована мифологиче­ским атрибутом «коса» - аллегорически смерть всегда изображена с ко­сой как ее «орудием»). Столкновение двух номинаций в пределах одно­го, синтаксически связанного, контекста характерно для принципа пре­зумпции семантической изотопии, ярко проявляющегося в поэтическом тексте Ф. Сологуба как семиосимвола.

Мотивы неприятия видимого мира, бессмысленности жизни, про­ходят через весь поэтический дискурс автора. Ср., к примеру, следую­щий стихотворный текст Ф. Сологуба:

О, владычица смерть, я роптал на тебя,

Что ты, злая, царишь, все земное губя.

И пришла ты ко мне, и в сиянии дня

На людские пути повела ты меня.

Увидал я людей в озареньи твоем,

Омраченных тоской, и бессильем, и злом.

И я понял, что зло под дыханьем твоим

Вместе с жизнью людей исчезает, как дым.

(«О, владычица смерть, я роптал на тебя») Смерть, как некая Дева-утешительница, становится здесь объектом своеобразного эстетического любования. ЯЛА в своей попытке сформи­ровать идио-ЯКМ наполняет текст атрибутами смерти. Красота, стрем­ление к неведомому счастью есть обращение к смерти. Происходит трансформация традиционных понятийных стереотипов. Для нее поэт находит ряд адекватных номинаций контекстуально маркируя их семи-осимволику: Неведомая Дева, Невеста, Подруга, Белая Сестра и под. Создается некий эзотерический культовый текстовой фон, формирую­щий внутридискурсную парадигму, лексическое поле вторичных мифо­логем. Ср.:

Пришла ночная сваха, Невесту привела. На ней одна рубаха, Лицом она бела,

Да так, что слишком даже, В щеках кровинки нет. «Что про невесту скажешь? Смотри и дай ответ»...

В глазах угроза блещет, Рождающая страх, И острая трепещет Коса в ее руках

(«Пришла ночная сваха.»)

Подруга-смерть, не замедляй, Разрушь порочную природу, И мне опять мою свободу Для созидания отдай.

(«Настало время чудесам»)

Она придет ко мне, - я жду, -И станет пред моей постелью. Легко мне будет, как в бреду, Как под внезапною метелью. Она к устам моим прильнет, И шепот я услышу нежный: «Пойдем». И тихо поведет К стране желанной, безмятежной.

(«Она придет ко мне, - я жду, -.»)

О возникновении в поэтической идио-стилевой ЯКМ Ф.Сологуба вторичных мифологем - семиосимволов следует сказать особо.

Процесс демифологизации, совершенно объективно происходящий в языке и связанный с динамикой семантики языковых единиц, в поряд­ке лингвоидеологической компенсации этого «выветривания» (воспол­нения мифологической недостаточности в языке) вызывает к жизни ре­номинацию мифа. Рождение новых мифологем происходит, как мы счи­таем, вполне естественным путем метафорической символизации наибо­лее значимых близких к денотату наименований.

Вторичные мифологемы - явление сугубо идиостилевое, индиви­дуально - авторское.

О смерть! я твой. Повсюду вижу

Одну тебя, - и ненавижу

Очарования земли.

Людские чужды мне восторги,

Сраженья, праздники и торги,

Весь этот шум в земной пыли.

("О смерть! я твой. Повсюду вижу...")

В реализации мифологемы Смерти следует отметить фольклорно-мифологическую традицию, что подчеркивается рядом исследователей (Пустыгина 1983; Дикман 1998; Евдокимова 1998). Фольклор в данном случае определяет общезначимость символики, ее яркую выразитель­ность, образно - поэтическую насыщенность.

Изотопии косвенного атрибутивного типа, как правило, связаны с переносным словоупотреблением. Это может быть метонимическая ли­ния связи «судьба - человек» (он), ср. :

Уж слезы разлучные льются Кропя его путь,

Ему не вернуться

Припасть на вскормившую грудь.

Там, где - то в чужбине ,

Далеко от знаемых мест ,

В чужой домовине

Он ляжет под дружеский крест.

(Уж слезы разлучные ...) В данном контексте наблюдается метонимическое употребление лексем - изотопий рассматриваемого концепта - «слезы», «чужбина», «крест».

В тексте стихотворения, посвященного первой мировой войне и описывающего грустные проводы рекрутов на фронт, Ф.Сологуб ис­пользует мифологические образы богинь, символизирующих человече­скую судьбу. С наскучившим им постоянством прядут Парки нити судеб людей, которым уже не суждено вернуться к матерям: их жизненный путь неотвратим.

В основе прямого и косвенного употребления изотопий концепта лежит мифологическая метаморфоза, когда концепты вербализуются не­посредственно в мифологеме.

Я был один в моем раю,

И кто-то звал меня Адамом.

Цветы хвалили плоть мою

Первоначальным фимиамом.

Когда ступени горных плит

Роса вечерняя кропила,

Ко мне волшебница Лилит

Стезей лазурной приходила.

Как тихий сон, - как сон, безгрешна,

И речь ее была сладка. И вся она была легка,

Как нежный смех, - как смех, утешна. И не желать бы мне иной! Но я под сенью злого древа

Заснул... проснулся, - предо мной

Стояла и смеялась Ева...

(«Я был один в моем раю.»)

Это могут быть «стершиеся» метафоры - мифологемы, вошедшие в обыденное языковое употребление и часто имеющие устойчивый харак­тер. Рассмотрим, к примеру, текст стихотворения «Все, что природа мне дала».

Все, что природа мне дала, Все, чем судьба меня дарила, -Все злая доля отняла, Все буря жизни сокрушила.

Тот храм, где дымный фимиам Я зажигал, моляся Богу, Давно разрушен, - ныне там Некошный смотрит на дорогу.

Смотрю вокруг, - и мрак и грязь

Ползут отвсюду мне навстречу, Союзом гибельным сплотясь... Чем я на вызов их отвечу?

Здесь встречаются изотопии - метаформы метаморфного типа, имеющие устойчивый характер употребления в контексте. Ср.: злая до­ля, буря жизни , союз гибельный , груда мертвая камней.

В следующем стихотворном тексте мы встречаем целую парадигму - «сонм» мифологических существ, представленную номинациями - изо-топиями, заимствуемыми автором из устного народного творчества. Ср.:

Пускай придет лесная нежить И побеседует со мной , И будет дух мой томно нежить Своей беспечной болтовней.

Придите карлики лесные, Малютка зой, и ты приди, И сядьте, милые, простые, На тихо дышащей груди.

Хоть волосочков паутинных Нельзя заплесть или расплесть, Но в голосочках шелестинных Услышу радостную весть,

Что леший нас не потревожит, Яга с кикиморою спят, И баламут прийти не может Туда, где чудики сидят.

(«Сверну-ка я с большой дороги...») За счет синтаксической сочетаемости и возникновения номинаци­онно - синтаксических образов лексические изотопии получают автор­ское переосмысление, обретая контекстуально значимое звучание.

Прости, - ты - ангел, светлый, чистый,

А я - безумно-дерзкий гном.

Блеснула ты луной сребристой

На небе темно-голубом, -

И я пленен твоей улыбкой,

Блаженно-нежной, но она

Судьбы жестокою ошибкой

В мою нору занесена

Но милое твое смущенье, Румянец быстрый нежных щек, В очах пытливое сомненье, В устах подавленный упрек

ЯЛА предполагает внутреннее столкновение лирического героя («Я») и концептного идеала. (Диалог). Ангел - атрибутика (Луна). Ме­таморфоза идеала (Луны) его переход на жизненный реальный уровень -реатрибуция изотопии (совсем другая луна).

С библейской мифологией соседствует и языческая мифология -это Лихо, Недотыкомка, Мара. По мнению Ф.Сологуба, образы нацио­нальной русской демонологии способны наиболее глубоко отразить предметы и явления окружающего мира, мотивы поведения людей. Эти образы-символы, полные злой демонической силы, отражают несовер­шенные законы бытия, злую судьбу, предначертанную человеку в этом несовершенном из миров Ср.:

Поклонюсь тебе я платой многою, -

Я хочу забвенья да веселия

Ты поди некошеною дорогою,

Ты нарви мне ересного зелия.

Белый саван брошен над болотами,

Мертвый месяц поднят над дубравою, -

Ты пройди заклятыми воротами,

Ты приди ко мне с шальной пошавою

Страшен навий след, но в нем забвение,

Горек омег твой, но в нем веселие.

Мертвых уст отрадно дуновение, - .

(«Ведьме»)

В данном контексте пространство буквально перенасыщено атри­бутикой базовой номинации, что формирует своеобразную текстовую экспрессивно-характеризующую «ауру».

Злая ведьма чашу яда Подает, - и шепчет мне: Есть великая отрада В затаенном там огне.

(«Злая ведьма чашу яда.») Здесь также базовым концептом выступает лексема «ведьма»,

представленная в плане выражения своей основной изотопией.

В.И. Даль предлагает следующие материалы, связанные со словом

«ведьма»:

Ведьма, ведёма, ведьмица, ведуница, ведунья, ведун, колдунья, вещица, ведьмак, закликуха, кликуха, ведьмовище, ведьмачка, вежливец, вежливой, вежливый, ворожея, чародейка.» Ну его на Лысую гору, к ведьмам!» «Ученая ведьма хуже прирожденной» «Умеючи и ведьму бьют» «Ведьмы месяц скрали «Издохла колдуньица, ведьмица» (Калуж.) (Даль 1995: 329).

Ведьма - это женщина, наделенная колдовскими способностями от природы или научившаяся колдовать. В сущности, само название «ведь­ма» характеризует денотат как «ведающую, обладающую особыми зна­ниями («ведьмачить», «ведьмовать»- значит «колдовать, ворожить»).

Широкие словообразовательные, синонимические и этимологиче­ские связи слова «ведьма» характеризуют данную лексему как особый символ, использующийся в самых различных целях: это и организация текста, и символико-метафорическая номинация, и выражение древнего духа славянской мифологии, наделяющего поэтический текст Ф. Соло­губа особой эстетической значимостью, связывающего язык поэзии Се­ребряного века с древними традициями фольклорной лингвистики. Эти традиции влияют на состояние и современного русского языка.

Отдельные отчетливо проявляющиеся мифологемы в поэтическом идиостиле Луна (Лилит) - это и Ева. Апокрифический образ Лилит, пер­вой жены Адама, символизирующий неземную, ослепительно-недоступную красоту, мечту, противопоставляется Ф. Сологубом грубой, плотской Еве в форме дистантного антитезного лексического паралле­лизма:

Когда ступени горных плит Роса вечерняя кропила, Ко мне волшебница Лилит Стезей лазурной приходила. И не желать бы мне иной! Но я под сенью злого древа Заснул... проснулся, - предо мной Стояла и смеялась Ева

("Я был один в моем раю...") Очень часто образ Лилит у Ф.Сологуба отождествляется со смер­тью, когда писатель поэтизирует смерть как цель жизни, блаженное из­бавление от ее тягот. Блаженная Лилит-смерть противостоит грубой Еве-жизни: Лилит-смерть ассоциируется с ночью, покоем, светом луны, ти­шиной, Ева-жизнь - с солнечным зноем, душевной мукой, тяготами зем­ной жизни. Ср.:

Только грустно мне порою,

Отчего ты не со мною,

Полуночная Лилит,

Ты, чей лик над сонной мглою,

Скрытый маскою - луною,

Тихо всходит и скользит...

("Плещут волны перебойно...") По мнению Ф. Сологуба, трагизм человеческой мысли - в невоз­можности проникновения в сущность противоречивой окружающей дей­ствительности.

Я сжечь ее хотел, колдунью злую,

Но у нее нашлись проклятые слова, -

Я увидал ее опять живую,

Вся в пламени и в искрах голова.

И говорит она: «Я не сгорела, -

Восстановил огонь мою красу.

Огнем упитанное тело

Я от костра к волшебству унесу.

Перебегая гаснет пламя в складках

Моих магических одежд.

Безумен ты! В моих загадках

Ты не найдешь своих надежд».

("Я сжечь ее хотел, колдунью злую.")

Концепт «судьба», таким образом, представлен здесь в форме от­ношения к нему. Он персонифицирован в мифологическом существе.

Несколько иной характер персонификации носит образ-символ Не-дотыкомки, который возник в ранней лирике Сологуба и с удивительным постоянством проходит через все творчество поэта, чередуясь с равными ему по художественной силе образами Лиха, Елкича, Докуки-ворога:

Недотыкомка серая Все вокруг меня вьется да вертится. -То не Лихо ль со мною очертится Во единый погибельный круг?...

("Недотыкомка серая...") Концепт Недотыкомки («неуловимой», «зыбкой», «злой», «много­видной») - это своего рода русский вариант ведийской Майи, является наиболее емким и концентрированным средством изображения матери­ального мира в романе и в поэзии Ф.Сологуба. Образ этот восходит к национальной русской демонологии и к некоему недовоплощенному, бесформенному, безлико-серому, что, по мнению Д. Мережковского, яв­ляется воплощением хаотического начала бытия, антиномией божест­венного. Слово «недотыкомка» в русских диалектах имеет два значения: 'угрюмый, злой человек' и 'то, до чего нельзя дотронуться'.

«Недотыкомка серая» - лейтмотивная реализация концепта «судь­ба», основа сквозной семантической изотопии в поэтическом идиостиле Сологуба.

В стихотворении «Стоит он, жаждой истомленный», используя миф о Тантале, автор поэтически выражает свои воззрения на жизнь и стремление познать ее сущность и закономерность развития, оставаясь в русле собственной философско-эстетической модели мира. Муки Танта­ла символизируют страдания человека, вызванные невозможностью дос­тигнуть желанной цели - познать смысл бытия, назначение человеческой жизни, хотя, казалось бы, ответ на этот вопрос близок, но по мере при­ближения к нему его сокровенный смысл ускользает:

И вот Тантал нагнуться хочет К холодной, радостной струе, -Она поет, звенит, хохочет В недостигаемом ручье. И чем он ниже к ней нагнется, Тем глубже падает она, И пред устами остается Песок обсохнувшего дна...

("Стоит он жаждой истомленный.") Струя - символическая изотопия концепта «судьба» (развернутое сравнение - параллелизм).

Аналогичные функции в реализации семантической изотопии кон­цепта «судьба» выполняет и концепт «черт».

Черт олицетворяет злой рок, преследующий человека. В стихотво­рении «Чертовы качели», где поэт обращается к своему излюбленному образу качелей как символу душевного состояния, злорадствующий черт является активным участником действия. В этом стихотворении мифо­логема качелей символизирует трагичную и безысходную жизнь:

В тени косматой ели Над шумною рекой Качает черт качели Мохнатою рукой. По народным поверьям, черти любят собираться в жару (солнечный зной, по Ф. Сологубу, - символ душевной муки) в «тени больших елей», а «шумная река» символизирует суетную, быстротекущую жизнь человека.

Черт с язвительные смехом, «хватаясь за бока», издевается над тем, кто «держится», «томится и катается» на этих качелях. Человеку на качелях некуда деться, он не может остановить раскачивания, и ему ос­тается лишь терпеть, а вокруг издеваются над пленником жизни не то черти, не то нежити.

В тени косматой ели Визжат, кружась гурьбой: «Попался на качели, Качайся, черт с тобой».

И эти невыносимые раскачивания прекратятся лишь тогда, когда пере­трется веревка на качелях. Каждый возрастающий взмах качелей одновре­менно передает нарастание страха и ужаса, и наконец, - обрыв, катастрофа:

Взлечу я выше ели,

И лбом о землю трах.

Качай же, черт, качели,

Все выше, выше. ах!

(«Чертовы качели...»)

В тексте стихотворения автором реализуется формула «Чёртова жизнь». Повторяющиеся внутренние глагольные рифмы и повторы «вперед -назад» создают ощущение тягостной непрерывности, вынужденного и томи­тельного качания, а анафоры: «Пока. пока. пока.» отмечают возрастаю­щий размах качелей и одновременно предают нарастанье страха и ужаса.

Лирический герой Ф.Сологуба как ЯЛА всегда окружен нечистью, с которой постоянно ведет борьбу, и поэтому концепт «судьба» может получить изотопическую презентацию в виде внутритекстового развер­тывания какой-либо детали косвенных атрибутивных признаков, кото­рые образуют микропространство словаря текста.

Только забелели поутру окошки,

Мне метнулись в очи пакостные хари.

На конце тесемки профиль дикой кошки,

Тупоносой, хищной и щекатой твари.

Хвост, копытца, рожки мреют на комоде.

Смутен зыбкий очерк молодого черта...

Все, чего не надо, что с дремучей ночи Мне метнулось в очи, я гоню аминем. Завизжали твари хором что есть мочи: «Так и быть, до ночи мы тебя покинем!»

(«Только забелели поутру окошки.» ) Как видим, атрибутика дьявольского, злого микрополя концепта «судьба», имеющая косвенный характер вербализации концепта, опреде­ляется темой дискурсивного пространства связного поэтического текста. Так, в тексте стихотворения «Порочная любовь», сама номинация назва­ния которого определяет направленгие текстового развертывания семан­тической модификации концепта «судьба»:

Лицом поблекшим и унылым Ты разбудила сон теней По неоплаканным могилам Души растоптанной моей.

Метали тень твои ресницы

На синеву и желтизну.

Надежд кочующие птицы

Умчали в даль твою весну. В данной конкретной ситуации рассматриваемый концепт реализу­ется посредством целого комплекса деталей - атрибутов : лицо поблек­шее и унылое, тень (которую «мечут ресницы»), «глаза усталые», «сверкающие надменной злобою» и т. д.

Таким образом, мы видим, что в сологубовском поэтическом тексте концепт «судьба» получает как прямую (центробежную), так и косвенную (центростремительную) номинационную вербализацию. Изотопический принцип квалификации средств этой вербализации позволяет говорить о проявлении некоторой системности, обнаруживающейся благодаря тек­сту. Вследствие выхода лексической номинации на синтаксический уро­вень семантическая изотопия получает свою завершенность, происходит то, что можно назвать полнотой реализации, достижением семантической достаточности восприятия.