К ИСТОРИИ СТИЛЕЙ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА («Письма из Франции» Д. И. Фонвизина и «Письма русского путешественника» Н- М. Карамзина)

Не подлежит сомнению важнейшее значение второй половины XVIII в. в истории русского литературного языка: именно в это время активно протекали процессы, подготовившие Пушкинскую языковую реформу.

Отрицательно сказывается на разработке истории русского литературного языка второй половины XVIII в. и влияние прочно утвердившейся традиции, идущей от знаменитой работы Я.К. Г рота « Карамзин в истории русского литературного языка». Между тем, эта работа, заключающая в себе, несомненно, ряд очень тонких наблюдений и интересных мыслей, тем не менее не содержит сколько-нибудь полного анализа «языка» и «слога» даже самого Карамзина, не говоря уже о его предшественниках и последователях. Так что общая оценка путей развития литературного языка, предложенная Я. К. Гротом, является в значительной степени интуитивной. Появившиеся в последнее время работы, основанные на детальном изучении конкретных лингвистических фактов, вносят немало нового в наши представления как об общих путях развития русского литературного языка во второй половине XV11I в., так и о развитии тех или иных его уровней, в частности, лексики[127]

В предлагаемой статье делается попытка сопоставить так пазыва емые «Письма из Франции» Д. И. Фонвизина и «Письма русского путешественника» Н М Карамзина в аспекте истории русского литературного языка, что может пролить некоторый свет на вопрос о различных

путях преодоления языковых традиций классицизма и о тех явлениях развития литературного языка второй половины XVIII в., которые в той или иной форме и степени были освоены в последующем.

Я. К. Грот в работе о роли Карамзина в истории русского литературного языка указал ка необходимость разграничивать «язык» и «слог» писателя[128]. В наше время выражение «язык и стиль» (или «язык и слог») стало традиционным, но дифференциация и квалификация понятий «язык» и «стиль» как в общетеоретическом плане, так и в плане конкретных исследований остаются весьма неопределенными2. Поэтому понятно стремление наиболее пытливых ученых выйти за рамки традиционных представлений о «языке» и «стиле» («слаге?gt;) и наметить иные, более детально разграниченные аспекты изучения «языка художественного произведения». Так, Б. Н. Головин, исходя прежде всего из разграничения понятий «язык» и «речь», вводит в круг терминологии, связанной с интересующим нас вопросом, также понятие «средства языка в речи» и говорит о пяти основных типах изучения средств языка в речи и о пяти основных типах исследования речи3. Предлагаемая Б. Н. Головиным типология исследования «языка художественного произведения», безусловно, заслуживает пристального внимания, она открывает гораздо более широкие перспективы, чем традиционное-разграничение (а точнее — неразграничение) «.языка», и «стиля»(«слога»).

Избранные нами произведения будут рассматриваться не в аспекте «языка художественного произведения», а в аспекте истории русского литературного языка. В этошсвязи о «языке» и «речи», о «языке» и «стиле» («слоге») хотелось бы сказать следующее.

Не касаясь общетеоретической проблемы разграничения языка и речи, надо признать, что применительно к истории литературного языка такое разграничение вряд ли необходимо. История литературного языка — это история языка конкретно существующих текстов; она не абстрагируется от языка этих текстов, а только устанавливает сходные, средние черты языка определенных групп текстов и различия между языком определенных групп текстов. Таким образом, с точки зрения сторонников разграничения языка и речи история литературного языка есть история не языка, а речи. Совершенно очевидно, что с этой точки зрения можно только заменить термин «история литературного языка» термином «история литературной речи» (что не изменит нисколько существа дела), но нельзя выделить в литературном языке то, что можно именовать «языком» и то, что можно имено вать «речью».

Традиционное разграничение «языка» и «стиля» («слога») в принципе вполне возможно в истории литературного языка, но главное внимание должно быть обращено на их единство, а не на их различие: ведь в каждом конкретном тексте они существуют в неразрывной связи, в результате чего невозможно оценивать отдельно роль «языка» и отдельно роль «стиля» («слога») какого-либо писателя или произведения в истории литературного языка2. Таким образом, практически противопоставление «языка» и «стиля» («слога»), также нецелесообразно, как и противопоставление «языка» и «речи».

Суммированные особенности языка определенных групп памятников дают нац представление о том, что принято называть стилями языка. Именно стиль языка, а не «язык» и «стиль») является центральным понятием истории литературного языка, так как на каждом этапе своего развития литературный язык представляет собой систему стилей, и история литературного языка реально существует как история его стилей. Со стороны структуры стиль языка —- это целенаправленно организованная с помощью отбора синонимичных средств последовательность стилистически обкрашенных и стилистически нейтральных элементов языка, реально воплощенная в более или менее замкнутых языковых контекстах.

Стиль языка никоим образом нельзя смешивать с языковой нормой. Стиль языка (в отличие от нормы) не может быть отвлеченым понятием: он всегда реально существует в том или ином тексте. Стиль есть только там, где есть текст[129]. С другой стороны, каждый текст обнаруживает определенный стиль языка (именно «стиль языка», и только для краткости мы говорим и пишем обычно просто «язык») или несколько стилей языка.

Во второй половине XVIII в. разрушается система «трех стилей» русского литературного языка и начинают формироваться стили литературного языка, связанные с определенными литературными направлениями.

В нашем литературоведении традиционной является схема развития литературных направлений, согласно которой на смену классицизма пришел сентиментализм, на смену сентиментализма — романтизм, а на смену романтизма — реализм.

Но существует и другая точка зрения, согласно которой Пушкинский реализм является прямым наследником просветительского реализма XVIII в., зачинателем которого можно считать Д. И. Фонвизина[130]. Эта точка зрения, как нам кажется, гораздо больше, чем традиционная, подтверждается фактами развития русской литературы и русского литературного языка. В частности, сопоставление стиля языка «Писем из Франции» Д. И. Фонвизина и «Писем русского путешественника» Н. М. Карамзина тоже в известной степени подтверждает эту концепцию.

В «Письмах...» обоих авторов есть несколько мест, которые можно назвать «параллельными»: Фонвизин и Карамзин пишут об одних и тех же явлениях, фактах, событиях и т. п.[131] Естественно, что именно

эти места могут быть особенно показательны для сопоставления стиля языка «Писем из Франции»[132] и «Писем русского путешественника». Сравним описание Лиона у Фонвизина и у Карамзина.

Фонвизин

Лион лежит на реках Роне и Соне. По берегу Роны построена линия каменных домов прекрасных и сделай каменный берег, но гораздо похуже петербургского. Сия ситуация делает его очень похожим на Петербург, тем наипаче, что Рона не много уже Невы. В окружности города превы- сокие горы, на которых построены великолепные монастыри, загородные дома с садами и виноградниками[133].

Карамзин

Издали казался Лион не так велик, каков он в самом деле. Пять или шесть башен подымались из темной громады зданий.

Уже в этих небольших отрывках можно ясно увидеть то главное, что определяет в итоге все основные различия между стилем языка «Писем...» Фонвизина и «Писем» Карамзина: первый стремится к

объективному отражению действительности, в-торой описывает свои впечатления и чувства, возникшие как результат субъективного восприятия действительности. Казалось бы, это различие — чисто «литературное» или, в крайнем случае, касающееся «стиля» («слога»), но не «языка» (если пользоваться традиционной терминологией) Но на самом деле это не так. Различие принципов отражения действительности ведет к различиям в отборе и употреблении лексики, к различиям в структуре предложений, в использовании тех или иных изобразительных средств — иными словами, к тем различиям, совокупность которых образует различие в стилях языка.

Для начала обратим внимание на некоторые выражения, которые хорошо иллюстрируют «объективную» манеру изложения Фонвизина и «субъективную» манеру Карамзина: «По берегу Роны построена линия каменных домов прекрасных и сделан каменный берег» - «Когда мы подъехали ближе, открылась нам набережная Ронская линия, состоящая из великолепных домов в пять и шесть этажей: Вид пышный!» «Сия ситуация делает его очень похожим на Петербург» — «Мы въехали в набережную улицу — и я вспомнил берег Невы». Здесь, разумеется, не случайна разница в структуре предложений. Особенно характерна для Карамзина присоединительная конструкция ...вид пышиый\, поскольку она подчеркивает субъективное восприятие автора.

Показательна в приведенных отрывках и разница в словоупотреблении. Фонвизин избегает употребления слов в переносном значении: обычно он выбирает точные обозначение соответствующих понятий.

Аналогичные особенности можно отметить в стиле языка отрывков, в которых описывается посещение лионского госпиталя.

Фонвизин              Карамзин

L’hotel Dieu построен в полови-              Мы пошли в гошпиталь, огром-

не шестого века: здание огромное,              ное здание на берегу Роны..В пер-

и заслуживающее примечания              вой зале, куда нас ввели, стояло

сколько искусством древних ар-              околи двухсот постель в несколь-

хитекторов, столько, и наблюдае-              ко рядов —о! какое зрелище! Сердце мое трепетало... Везде удивительная чистота, везде свежий воздух. Присмотр за больными также достоин хвалы всякого друга человечества — и где можно расточать ее с живейшим удовольствием? Милосердие! Сострадание! Святые добродетели! Так называемы жалостливые сестры служат в сем доме плача, и чувство доброго дела есть их награда. Иные стоят на коленях и молятся, другие обхаживают больных, подают им лекарства, пищу. Некоторые из сих добродетельных монахинь весьма молоды; кротость сияет на их лицах (347— 348).

мым внутри оного порядком, в рассуждении великого числа больных. Меня впустили смотреть их в тот час, когда les soeurs (сестры милосердия, больным женщинам, служащие) обносили им кушанье. Я с душевным возмущением видел страждущих различными болезнями, но с удивлением и внутренним удовольствием смотрел, с каким рачением и усердием ходят около сих несчастных (456).

На фоне двух отмеченных выше особенностей в приведенных отрывках ясно вырисовывается и третья особенность, отличающая стиль языка двух авторов: стремление к предельному лаконизму, точности и краткости выражения мысли у Фонвизина и словесное изобилие, насыщенность текста эмоционально окрашенной (но отнюдь не логически точной) лексикой и экспрессивными синтаксическими конструкци- ями у Карамзина.

Различная манера отражения действительности у Фонвизина и Карамзина определяется не только различием позиции литературно-художественной, но и различием позиции социальной. Фонвизин видит Францию глазами просветителя и демократа, Карамзин — глазами якобы стоящего вне по литики «чувствительного» путешественника. И если тот и другой автор нередко строит описание или рассуждение по принципу контраста, то Финвизин стремится обычно показать контраст социальный, а Карамзин—контраст эмоциональный, контраст чувственного восприятия (обычно •— зрительного). Отсюда—разница в подборе соответствующих лексических средств: логически определенная, «рационалистическая» и строго антонимичная лексика у Фонвизина и эмоционально окрашенная, «чувствительная» лексика у Карамзина. При этом во фразе Фонвизина логический акцент делае іся на контрастирующие понятия, а во фразе Карамзина логический акцепт сосредоточивается на авторском «я». Эти особенности хорошо видны із следующих отрывках.

Фонвизин

В сем плодоноснейшем краю на каждой почте карета моя была всегда окружена нищими, которые весьма часто, вместо денег, именно спрашивали, нет ли с нами куска хлеба. Сие доказывает неоспоримо, что и посреди изобилия можно умереть с голоду (466).

Карамзин

...везде видели приятные места и на каждой станции — были окружены нищими! Товарищ наш француз говорил, что они бедны от праздности и лени своей и потому недостойны сожаления, но я не мог спокойно ни обедать, ни ужинать, видя под окном сии бледные лица, сии раздранные рубища! (365).

Фонвизин избегает перифрастических оборотов и вообще всяких украшений языка; он, как говорится, «называет вещи своими имена ми» и поэтому не боится слов «грубых», иногда нарочито сочетающихся со словами «высокими». В описаниях отрицательных явлений язык Фонвизина резок, грубоват. Карамзин же обо всем пишет языком одинаково «приятным»; если у него иногда и встречаются «грубые» слова, то они старательно затушевываются обильным потоком самой изысканной лексики и фразеологии. Но чаще Карамзин в случае необходимости назвать что-нибудь неприятное прибегает к элегантным эвфемизмам. Приведем некоторые примеры:

Фонвизин • Весь растрепан, побежит аи Palais — Royal, где, нашед целую пропасть девок, возьмет одну или несколько с собой обедать. Сие непотребное сонмище поведет с собою в спектакль на свои деньги: а из спектакля возьмет с собою свою девку и теряет свои деньги с здоровьем невозвратно (445).

Фонвизин

Ка страстной неделе последние три дня было здесь точно то. чти в Москве мая первое. Весь город ездит в рощу и не выходит из

Карамзин

... мы вышли из галереи и сели отдыхать в каштановой аллее, в Jardin du Palais-Royal. Тут царствовали тишина и сумрак... Нимфы радости подходили к нам одна за другою, бросали в нас цветами, вздыхали, смеялись, звали в свои гроты, обещали тьму удовольствий и скрывались, как призраки лунной ночи (369).

Карамзин

В четверток, з пятницу и в субботу на страстной неделе бывало здесь славное гулянье б аллеях Булонского лесу... где четыре,

карет. Тут-то видел я здешнее ве-              пять тысяч карет, одна другой

ликолегше. Наилучшие экипажи,              лучше, блистательнее, моднее яв-

ливреи, лошади — все это              лялись глазам зрителей... Это гу-

принадлежало девкам (446).              лянье напомнило мне наше, мос

ковское, 1 мая,

...Прежде более всего отличались тут славные жрицы Венерины; они выезжали в самых лучших экипажах (384, 385)1.

Стремясь к точности, Фонвизин обычно категоричен в своих суждениях, а. иногда, для большей выразительности, прибегает к гиперболе. Карамзин, наоборот, обычно стремится сгладить свои суждения, прибегая к изысканным словесным противопоставлениям, к излюбленным перифразам.ЛІриведем для примера небольшие отрывки, содержащие характеристики французов.

Фонвизин              Карамзин

Надлежит отдать справедли-              Ветреность, непостоянство, ко-

вость, что при неизъяснимом раз- торые составляют порок его ха-

вращении нравов есть во французах доброта сердечная. Весьма редкий из них злопамятен... Непостоянство и ветреность не допускают ни пороку, ни добродетели в сердца их поселиться... К большим злодеяниям неспособен. Самые убийцы становятся таковыми тогда только, когда умирают с голоду; как же скоро фран- цуз имеет пропитание, то людей не режет, а довольствуется обманывать (480—481).

рактера, соединяются в нем с любезными свойствами души, происходящими некоторым образом от сего самого порока. Француз непостоянен — и незлопамятен; удивление, похвала может скоро ему наскучить/ ненависть также. По ветрености оставляет он доброе, избирает вредное; зато сам первый смеется над своей ошибкою — и даже плачет, если надобно. Веселая безрассудность есть милая подруга жизни его (бпщ

; Сопоставление этих двух отрывков может, как нам кажется, свидетельствовать о знакомстве Карамзина с «Письмами. » Фонвизина. Ср. также: «Мармонтель, Томас и еще некоторые ходят ко мне в дом, люди умные, но

«Физиотномия Мармонтеля очень

большая часть врали» (Ф^онтзизин, 4э0

привлекательна; тон его доказывает, что он жил в лучшем парижском обществе Вообразите же, что один немецкий романисі. которого имени не помню, в журнале своего путешествия описывает его почти мужиком, і о есть самым грубым человеком! Как врали могут быть нахальны1» (Карамзин, 419)

Последняя, выделенная нами, фраза в характеристике Фонвизина возмущала в свое время П.А. Вяземского. Он не без патетики спрашивал: «Странно, кажется, решиться и об одном человеке произнести такой приговор, когда сей человек не обличен еще судом и разврат его нс доказан * по как позволить себе принять такие общие нарекания к целому обществу, к целому народу?»[135] Вяземский полагал, что в языке может быть только один стиль — стиль языка Карамзина. Фонвизина он мерил карамзинской меркой и потому не увидел в фонвизинском высказывании ни нарочитой гиперболизации, ни явной иронии; не уловил ее своеобразной перифрастичности, потому что полностью понимал и принимал только перифрастическую систему Карамзина. Этот факт очень характерен, он убедительно свидетельствует о том, насколько односторонним и даже тенденциозным был подход исследователей к оценке языка предшественников Карамзина.

Стиль языка Фонвизина не только в рассмотренном конкретном случае, но и вообще остался непонятным Вяземскому, как и многим последующим исследователям, полагавшим, что хорошо в языке было только то, что было, как у Карамзина. Вяземский писал: «Помощь Сла- венского языка, вопреки мнению его собственному и мнению многих литераторов наших, была не только не полезна, но может быть и вредна Фон-Визину: он без размышления пользовался ею и не умел справиться в согласовании языка церковного с языком общества, когда покушался на такое сочетание»[136]. Между тем. анализ языка сочинений Фонвизина показывает, что он (как и Новиков, а позднее — Радищев) с успехом, разрабатывал те приемы использования «славянизмов» в ^ художественной, эпистолярной и публицистической прозе, многие из которых впоследствии были окончательно отработаны и введены в языковую практику Пушкиным[137]. Карамзин, как показали новейшие исследования, также использовал «славянизмы» гораздо, шире, чем принято было считать[138], но он обычно стремился к их ассимиляции, их «растворению» в общем потоке «чувствительной» лексики и фразеологии. У Фонвизина же «славянизмы» часто стилистически подчеркнуты, эмоционально и логически весомы в общем контексте.

Сравним отрывки, рассказывающие о смерти Руссо:

Фонвизин

...взяв за руку жену свою, просил позволения идти с нею в свою комнату, имея сказать ей нечто важное. Оставшись с нею, обнял ее, как человек, который расстается навсегда. Потом, отворив окно, смотрел на небо, говоря жене своей в превеликом исступлении, что он пронзается величеством создателя, смотря на прекрасное зрелище природы. Несколько минут продолжалось сие исступление, и йотом упал мертвый (478—479).

Карамзин

2 июля, в семь часов утра, вдруг почувствовал слабость и дурноту, велел своей Терезе растворить окно, взглянул на луг сказал: «Comme la Nature esl belle!» — и за крыл глаза навеки.. Человек редкий, автор единственный, пылкий в страстях и в слоге, убедительный в самых заблуждениях, любезный и самых слабостях! Мизантроп, любви исполненный! Несчастный по своему характеру между людьми и завидно-счастливый по своей душевной нежности в объятиях натуры, в присутствии невидимого божества, в чувстве его благости и красот творения!.. (495).

Карамзин, в соответствий со своей общей литературно-эстетической концепцией, стремится не столько показать смерть Руссо как драматическое событие, сколько патетическими восклицаниями «тронуть сердце» читателя и привести его в меланхолически-созерцательное- настроение. Фонвизин же ставит перед собой совершенно иную задачу: воздействовать на читателя, раскрыв напряженный драматизм самой ситуации. Повествование начинается в спокойных тонах (чему соответствует «нейтральная» лексика и «нейтральная» конструкция фраз), затем следует резкий эмоциональный скачок, достигнутый включением в текст «славянизмов» и инверсированного (страдательного) синтаксического оборота («он пронзается величеством создато ля» — синтаксический «славянизм»), и наконец —разрядка: описание заканчивается «повседневным» оборотом и потом у па," мертвый. Свою задачу Фонвизин решает с не меныцим мастерством, чем Карамзин - свою.

Различие в стиле языка Фонвизина и Карамзина явственно проявляется в любых параллельных отрывках из “Писем из Франции» и «Писем русского путешественника». Но емссто с тем нередко обнар» - живаетеш и заметное сходство не только в отдельных мыслях, но и в иgt;. словесном выражении. Это примечательно, так как свидетельствует lt; • том, что многие удачные обороты для выражения различных «идей трудных» создавались не только до Карамзина, но и в иных литературных направлениях и в иных стилях языка. Сравним отрывки, в которых дается характеристика французских театров.

Фонвизин

Превиль, Моле, Бризар, Оже, Долиньи, Вестрис, Сенвальша -— вот мастера прямые! Когда на них смотришь, то, конечно, забудешь, что играют комедию, а кажется, что видишь прямую историю (440, из писем к родным).

Что ж принадлежит до спектаклей, то комедия возведена здесь на возможную степень совершенства. Нельзя, смотря ее, не забываться до того, чтоб не почесть ее истинною историею, в тот момент происходящею. Я никогда себе не воображал видеть подражание натуре столь совершенным (477, из писем к П. И. Панину).

Карамзин

Правда и то, что я не имел прежде достаточного понятия о французских театрах. Теперь скажу, что они доведены, каждый в своем роде, до возможного совершенства и что все части спектакля составляют здесь прекрасную гармонию, которая самым приятнейшим образом действует на сердце зрителя (386).

Все сие так живо, так естественно, что я тысячу раз забывался и принимал искусственное подражание за самую натуру (387).

Разумеется, многочисленный и разнообразный материал для сопоставления стиля языка «Писем из Франции» и «Писем русского путешественника» лежит и за пределами «параллельных мест». Разумеется также, что этот материал позволяет поставить и целый ряд интереснейших вопросов, совершенно не затронутых в наших заметках. Но эти вопросы должны явиться предметом других, специальных разысканий Что же касается предложенных выше наблюдений над стилем языка «Писем из Франции» Фонвизина и «Писем русского путешественника» Карамзина, то они, как кажется, позволяют сделать такие основные выводы.

Вся проблематика, связанная с сопоставлением стиля языка «Писем из Франции» и «Писем русского путешественника» целиком выходит за рамки проблематики, связанной с «теорией трех стилей». Это свидетельствует о том. что хотя в стиле языка Фонвизина (если говорить о литературном творчестве писателя в целом) и находит известное отражение стилистическая теория классицизма, но наиболее существенно и знаменательно не это, а то, что в литературной и языковой практике автора «Писем из Франции» активно разрушалась система «трех стилей» и успешно прокладывались новые пути развития русского литературного языка и его стилистической системы. Поэтому Фонвизина никоим образом нельзя отнести к писателям «Ломоносовской эпохи».

Также совершенно ошибочным было бы, следуя традиции, идущей от П. А. Вяземского и дожившей до наших дней, считать Фонвизина предшественником Карамзина и зачинателем «нового слога». Важно не то, что Фонвизин многое сделал в истории русского литературного языка до Карамзина, важно то, что он сделал это совершенно иначе, чем позже сделал Карамзин.

Стиль языка Фонвизина и «новый слог» Карамзина и его последователей представляют собой очень различные направления в развитии русского литературного языка. В стиле языка Фонвизина осваивалось все лексико-фразеологическое богатство русского языка от «просторечия» до «высоких славянизмов», создавались новые синтаксические модели, соответствующие новым принципам использования разнообразных стилистических и семантических групп лексики и фразеологии, и, что самое главное, вырабатывались словесные приемы объективного отражения реальной действительности, что было связано с зарождением и развитием реализма как литературного направления и способствовало, в свою очередь, развитию этого процесса. Поэтому можно искать и найти прямые связи между стилем языка Пушкина и стелем языкаФонвизина.              *

Что же касается карамзинского «нового слога», то Пушкин, как известно, представлял себе становление языка новой русской прозы только на основе его преодоления.