Е. С. Шлома (Москва) Средства создания женских образов в поздних рассказах В.              Астафьева (авторские исправления в черновиках 1990-х гг.)

Идея материнства занимает важное место в творчестве Виктора Астафьева. Поэтика ее воплощения разнообразна, образ матери предстает на страницах его произведений в нескольких ипостасях: женщины - хозяйки и хранительницы очага, земли, тайги, реки, России.

Одна из причин такого трепетного внимания к проявлениям материнской любви кроется в драматических изломах судьбы писателя: на его жизнь и творчество наложило свой отпечаток раннее сиротство. Материнство стало аксиологической доминантой художественного мира Астафьева, и над созданием образов, воплощающих в себе материнское начало, художник работает с особой тщательностью. Об этом говорят его черновики, рассредоточенные по разным городам [2].

Часть архива хранится в родном селе писателя - Овсянке, в Библиотеке-музее его имени. В основном это черновые варианты произведений, над которыми автор трудился в последние годы жизни. Особый раздел фонда составляют черновики рассказов и очерков 1990 - 2000-х годов. Сравнение рукописей, соответствующих различным этапам работы этими произведениями, дает нам возможность изучить скрупулезную проработку Астафьевым женских образов, и проследить, как постепенно под его пером высветлялось в них материнское начало.

В рассказе «Жестокие романсы» (1960-е - 2000) повествуется о послевоенной судьбе инвалида, бывшего пехотного командира Кольки по прозвищу «дзык». Война искалечила его тело и исковеркала жизнь. Мало кто из окружающих проявляет сочувствие к герою. Единственный человек, который по-матерински заботится о нем, - женщина по имени Тома, тетя Николая. Из сопоставления черновиков рассказа «Жестокие романсы» видно, как от варианта к варианту расширяется повествование о ней.

Первоначально в черновом автографе о Томе лишь одно предложение, правда, весьма распространенное (что характерно для идиостиля Астафьева), усложненное амплификациями, инверсиями, градацией: «Время от времени из какой-то Нарымский деревни наезжала дородная тетка Тома, сестра отца, и, смазав племянника по затылку, снаряжала его в баню, сама же перетряхивала, перестирывала, выпаривала в бочке тряпье, затхлое лежбище инвалида и на обратном теплоходе укатывала в нарымскую тайгу, сказавши стенающему в барак-бисе люду, что как помрут старики, так она и заберет племяша с собой, покуль же в доме повернуться негде, там он уже не забалуется, там он у нее еще за шишками лазить на кедры будет, во как она за него, за работника возьмется» [3]. В этой же рукописи Астафьев делает объемную вставку, расширяя текст за счет описания встречи племянника и тети на пароходной пристани («Горемышный ты наш, горемышный. Живой ишшо. Пьешь?» (д. 7, л. 32) - обращается женщина к Кольке, а автор дословно передает ее просторечное произношение). Далее следует более подробная сцена уборки «лежбища болезного племянника» (в первом черновике автор называет постель героя «лежбищем инвалида»; как видно, правка сместила точку зрения повествователя и он представляет уже теткино восприятие колькиного быта). Третья часть вставки отведена сцене «трогательного» прощания. После еще пары дополнений повествование о сердобольной тетке разрастается до нескольких страниц.

На следующем этапе, в машинописном черновике, автор корректирует отдельные фразы: «Тетя Тома lt;.gt; со слезами крестила и целовала племяша.» (д. 8, л. 21) (здесь и далее выделение правок курсивом мое. - Е.Ш.). При этом автор вычеркивает из предложения ироничный оборот разговорной речи -              «пускала слезу». Можно предположить, что это

выражение показалось ему пренебрежительным по отношению к великодушной героине. Несколько вновь добавленных слов («со слезами», «целовала») акцентируют внимание читателя на ее искренней жалости к непутевому племяннику.

Объемные вставки - не единственный вид исправлений, которые вносит в свой текст писатель. Нередко в подобной работе он дополняет портретную характеристику женщины лишь одной деталью, лаконичным эпитетом или метафорой, выражающей психологическое состояние героини.

В «Пролетном гусе» (2001) повествуется об угасании солдатской семьи Солодовниковых, когда один за другим уходят из жизни сначала маленький мальчик Аркаша, за ним его отец Данила, а затем и мать, медсестра Марина. В рассказе есть сцена застолья по поводу возвращения в родной поселок, к хозяйке дома, где живут герои, Виталии Гордеевне, ее единственного сына Владимира Федоровича Мукомолова. Астафьев противопоставляет сытых и самодовольных Мукомоловых, в военные годы отсидевшихся в тылу, семье солдат, отстоявших Родину, но истощенных и изможденных послевоенным бытом. В момент встречи честная, работящая Виталия Гордеевна испытывает стыд за своего надменного отпрыска. Чтобы донести до читателя горе женщины, чей ребенок предал нравственные ценности, которые она стремилась передать ему, автор вставляет в исходный текст эпитет: «сидела с каменным почернелым лицом» (д. 44, л. 28) (черновой автограф).

Подобное же исправление Астафьев вносит в трагический финал рассказа «Пролетный гусь», когда Марина, пережившая ужасы войны, но потерявшая семью в мирное время, готовится свести счеты с жизнью. Подчеркивая безысходность ее страданий, писатель добавляет: «отрешенная уже от всего на свете, закаменелая» (д. 45, л. 49) (правка на этапе машинописи).

Рассказ «Связистка» (2001) - о чувстве вины Федора Скворцова перед девушкой, встреченной на фронте. Их сводит случай: герой видит, как связистка Вика пытается соединить концы оборвавшейся линии, но вместо того, чтобы отдать ей собственный провод, припрятанный под шинелью (Федя - тоже связист), он советует девушке скрутить обрывки куском проволоки.

Образ матери главного героя возникает в этом рассказе лишь один раз, на последних страницах. Однако при работе над рукописью Астафьев не обходит его вниманием и вносит правку: мать «с чернью металла, впившегося в руки» (д. 56, л. 14) (вместо менее выразительного «с чернью металла на руках»). Этим исправлением художник усиливает метафору, оставляя читателю самому домыслить, что довелось перестрадать матери солдата, и одновременно заставляет его вспомнить об израненной Вике с исцарапанными проволокой руками.

По-астафьевски подлинное предназначение женщины - в семье и материнстве. Черновые варианты рассказа «Пионер - всем пример» (2001), в котором воссоздана противоположная «Пролетному гусю», «благополучная» модель послевоенной судьбы фронтовика, обращают на себя внимание обилием схожих по характеру правок - фольклорных вкраплений: пословиц, поговорок, эпитетов.

Сравнение трех рукописей «Пионера.» показывает, как в речь повествователя и героев врывается народная стихия: «Вот уж воистину по русской поговорке: “Живем не в гору, а под гору”, - вздыхал Антон Антонович» (д. 48, л. 28); «Что у Даля записано? “Без мужа как без шапки, без жены дом не крыт”» (д. 48, л. 29); «“Веку мало, да горя много”, - вспомнил пословицу из того же Даля Антон Антонович со вздохом» (д. 48, л.

32. ; «“Не хвались замужеством третьего дня, а хвались третьего года”, - гласит людская мудрость. И еще: “Прожитое - что пролитое”» (д. 48, л.
33. ; «.как опять же достопочтенный Никодимка глаголил: “Живет вертко, помрет терпко”» (д. 48, л. 37). В рассказе есть эпизод, когда главный герой возвращается домой и издали видит на крыльце ждущую его жену Леру. В первом автографе читаем: «тесовое крыльцо под фонарем и на нем женщина» (д. 47, л. 33). В машинописном черновике автор меняет нейтральное «женщина» на фольклорное, образное «красна девица с ржаной косою по груди» (д. 48, л. 38).

Важно, что элементами народного творчества насыщается вторая часть рассказа, где речь идет о семейном быте главных персонажей.

Героиня Астафьева с материнской любовью относится не только к ребенку, но и к мужу. В черновиках отражено стремление автора подчеркнуть это: во время работы над текстом «Пролетного гуся» в речь Марины, адресованную Даниле, писатель несколько раз вставляет ласковое обращение: «Чудушко мое!», рефреном проходящее через весь рассказ (сцена первой ночи (д. 45, л. 10), застолья (д. 45, л. 31), свидания в больнице (д. 45, л. 43).

Обращение к архивным материалам дает уникальную возможность заглянуть в творческую лабораторию художника, проследить процесс рождения литературного произеведения и попытаться понять, как поэтапно совершенствуется под пером Астафьева выразительность женских образов. Автор работает над внешними характеристиками своих персонажей, над их речью, расширяет отдельные эпизоды. Все дополнения, вносимые в текст, объединены трепетным вниманием прозаика к материнству.